Евангелие от лукавого

Сатана узнал о сути слова и возомнил, что он поэт

      В седьмой день месяца адара перед воротами славного города Капернаума, в толпе торговцев, бродячих артистов и другого разномастного народа, появился, никем не замеченный, молодой мужчина в грязной серой накидке. Он был непривычно светлокож для этих мест, словно всё время солнечного дня проводил в тени, лишённый тяжёлой работы — только лёгкий загар покрывал его кожу; высокий лоб и глубоко посаженные глаза необычайно шли его худому лицу, а живая мимика в моменты, когда он разговаривал, совершенно очаровывала и отвлекала от несуразности горбящейся фигуры. Внимательному взгляду было заметно, что при ходьбе он подволакивал ногу, как будто она была перебита или сильно ушиблена. Помимо плаща, мужчина носил лёгкие брюки, какие носят жители пустыни, и свободную рубашку почти до колен. Бороды он не носил, лицо было тщательно выбрито, а волосы связаны ремешком на затылке, часто выбиваясь и неаккуратными прядями спадая на лоб. За спиной у него подпрыгивала от ходьбы объёмная котомка из кожи, с привязанным к ней подобием циновки.       Поток людей шёл сквозь главные ворота почти без конца. Они смеялись и разговаривали, останавливали свои повозки, чтобы обменяться товарами или посадить уставшего человека передохнуть. Мужчины, женщины, старики, дети. И не было никого, кто казалось бы, не был воодушевлён грядущим днём. Сегодня в Капернауме базарный день, и каждый стремился продать здесь свои товары, рабов или мастерство чего угодно: от фокусов до врачевания.       Мужчина остановился посреди этого потока, не особенно заботясь о том, что люди толкают его локтями и наступают на ноги. Он поднял голову, приложив ладонь козырьком ко лбу, чтобы защитить глаза от палящего солнца, и прищурился. Синее небо, подобное спокойному морю, предвещало тёплую весну и не менее тёплое лето. Рисунки на верхней части ворот плыли в мареве как живые: волки кусали оленей за бока, птицы в виноградниках пели свои песни, а женщины расчёсывали волосы на берегах реки. Краска на рисунках несколько облупилась под влиянием дождя и ветра, но впечатление эти маленькие картинки оставляли такое же, как и в тот далёкий день, когда они были нарисованы. Вспомнились прошедшие времена, давно заглохшие звуки и угасшие чувства. Над губой собирался пот, он же неуклонно стекал между лопаток.       Мужчина закрыл глаза и попытался вспомнить, когда он в последний раз был в этом городе. Наверное, никогда. Города имеют свойство меняться с каждым новым поколением: по улицам не ходят те же ноги, камень кладут другие руки — а значит — и земля, и песок здесь теперь чужие. В сущности, это теперь совершенно новый город, которого он не знал, и не узнает через каких-нибудь восемьдесят-сто лет, когда новые руки положат новый камень, покрывая старый. Мужчина вошёл в ворота как стоял — с поднятой вверх головой. Охраны не было — в базарный день уследить за приходящими и уходящими невозможно, да и не нужно. Всю охрану переправляет к дому знатных и важных лиц города, оставляя на улицах только патрули для растаскивания пьяниц и тому подобного сброда.       Направления он не знал — просто шёл туда, куда его тащила река из человеческих тел. Запахло специями, рыбой и мясом — шкварчало масло и шипела на огне дичь. Пройдя дальше, мужчина учуял другие запахи — льна и шерсти, густой запах, нагретый солнцем. Здесь торговали тканями и одеждой. Он успел коснуться края домотканного платья, которое показывала прохожим улыбчивая торговка. Ткань прошла сквозь пальцы как невесомый воздух и сразу растворилась позади. Удивительно мастерство человека, способного создавать такие вещи. Удивительно и страшно, поскольку люди несведущие в труде считают это волшебством или даже сделкой с дьяволом. Глупости — дьяволу ни к чему давать человеку такой талант. Это что-то сверху.       Он проходит мимо торговцев тканями, и толпа распадается: одни устремляются к еде, другие — к товарам. Мужчина остаётся стоять посреди улицы со своей котомкой за спиной. И есть в нём в эту секунду какое-то внутреннее напряжение, какая-то натянутость, будто он стрела или струна, вот-вот готовая порваться. Шутка ли — вочеловечившийся Сатана в святом городе. Он постарался осмыслить ощущение, применить, как это называли люди, логику — неподъёмную работу мысли — чтобы понять, как ему поступить дальше. Сегодня ровно год как он живёт жизнь человеческую, одинокую жизнь, с этим страшным биением в груди, которое отмеряет, сколько ему осталось. Ласковое рокочущее слово — «сердце».       В первые моменты, услышав этот глухой стук в своей груди, он испугался почти до смерти, но постарался собраться и взять себя в руки. Разве можно пасовать перед первой же трудностью? Он приложил ладони к юркой мышце, пытающейся выбраться на поверхность тела, бьющейся, как молодой родник. Он знал — от чертей, от милых бесов, которые уже бывали на земле, что в этой мышце его жизнь. Они же сказали, что ещё многое в теле человека повергнет его в соблазн вырвать это из себя. И действительно — когда перед ним открылись такие каверзы тела как мысли — биение сердца показалось забавой, искусной игрушкой мастера.       Сатана натянул на себя кожу молодого кочевника, бывшего раба — и улыбался. Улыбка — ещё одна странная вещь, которая здесь всем очень нравится. Особенно молодым девушкам. Они приятно пахли и брали его за руку, а он старался поскорее убежать. Не от того, что они ему не нравились, нет, они были очень даже милы со своими этими полными нежными плечами и сильными ногами, способными пройти много миль за одну ночь. Нет, он убегал от них не по своей воле, а скорее по воле другого человека — его жены. Ах, как бы расхохотались черти, милые бесы, узнав, что он — Он! — и был женат.       А ведь по чистой правде это была женщина того человека, в чьём теле он теперь квартировался, жена, отданная на поруганье добровольно, и нельзя было просто попросить её уйти, потому что телом вдруг начал обладать новый разум. А скажи он правду, его, пожалуй, сожгли бы или бросили в яму с крысами, посчитав еретиком, а это совершенно неприемлимо для той жизни, что он себе задумал. Были у него и дети — совсем ещё маленькие сморщенные комочки человека, чьей ежедневной работой было всячески кричать и кормиться от матери. От него постоянно чего-то требовали в отношении этих детей, давали ему их подержать или поиграть с ними, а он плохо понимал, как играть с теми, кто твой палец воспринимают в качестве того, что можно класть в рот. Требовали от него чего-то и в отношении жены, спрашивали, когда они родят ещё ребёнка или говорили, что его жена очень красива и ему с ней повезло. Он кивал, но положенной человеческому мужчине гордости при этом не испытывал. Да, она красива, но откуда ему, помилуйте, взять нового ребёнка? Женщина их кормит, пускай с неё и спрашивают, а ему и тех, что были, вполне хватало.       И всё это, вся эта жизнь, была ещё страннее, чем мысли и даже страннее, чем сердце. Но так было только первые месяцы. Сейчас, через год, он ощущал себя уже в большей степени человеком, чем раньше, и иногда готов был даже прожить целую земную жизнь, как это порой делали редкие черти, милые бесы, но вот беда — жизнь ему надоела. Надоело само земное существование. И человека он как будто уже понял и всё, что надо, попробовал, и жил как они и думал тоже. Он осознал, что мысли его больше не пугают. Как он ошибался! Тогда он собрал в узелок кое-какие вещи и ушёл, никому ничего не сказав. Проснувшись наутро, его жена нашла на песке только следы босых ног, которые пропадали через какое-то время.       По дороге куда-то прочь он не смог понять, чего хочет от этой жизни, поэтому, не скрывая своих помыслов от самого себя, решил, что идёт в Капернаум, чтобы умереть. Это было просто. Людям очень просто убить себя. Какие-нибудь десять минут агонии в петле, сломанная шея — и вот он уже дома, в объятиях любимых чертей и милых бесов. Нужно только найти хорошее крепкое дерево. Или ввязаться в драку, чтобы его пырнули ножом. Отец того, кому принадлежало его тело, так и умер, он видел в воспоминаниях. Это должно быть интересно — умереть от ножа.       Теперь он стоял в святом городе, с телом и душой, принадлежащим разным мирам, и как никогда остро ощущал себя оторванным от реальности. Там, где он оставил жену и детей, все знали друг друга и были одной большой семьёй, здесь же — человек человеку зверь. Большие улицы, но тесно, тесно как будто его заперли в маленькой коробочке. Душно. Приятная теплота воздуха в стенах города оборачивалась удушающей жарой. Это нужно было поскорее заканчивать. Он огляделся и приметил у стены человека, сгорбленного старика. Тот тихо пел, выставив перед собой ладони. В таком положении они походили на плошку для воды. Он подошёл ближе, но человек как будто бы его не замечал. Продолжал себе петь, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Только подойдя почти вплотную, можно было заметить, что под прикрытыми от жары веками скрываются бледные слепые глаза. Раньше он не видел слепого человека так близко, и его это поразило. Протянув ладонь, он коснулся его руки и мужчина сразу перестал петь.       — Кто здесь? — он наклонил голову. — Если хочешь меня обокрасть, лучше уходи.       Под ногами у него валялись монеты. Он наступил на них, отодвигая подальше к стене.       — Нет, я… Я только хотел узнать, есть ли где в городе крепкие деревья. Я не знал, что вы слепы.       Старик хрипло рассмеялся.       — Тебе разве не говорили, что калеке не стоит указывать на то, что он калека?       — Нет, не говорили. Это плохо?       — Не знаю, — старик пожал плечами и поковырял грязным пальцем во рту. — Мне на это наплевать. У тебя есть деньги?             — Нет, боюсь, что никаких денег у меня нет.       Старик понимающе кивнул.       — Как твоё имя?       — Фаланд.       Его настоящее имя было сложным и непроизносимым, а потому он решил жить под именем, ранее принадлежавшим владельцу его тела. Оно ему нравилось — простое и лёгкое, оно напоминало о чём-то, что он давно забыл. О чём-то родном.       — Ты раб?       Старику повезло, что он не увидел искры, промелькнувшей при этих слова в глазах Фаланда. Ему хотелось колко ответить старику, что рабы они все, поскольку идут на поводу своих желаний и потребностей, но Фаланд смолчал. Молчал он не менее выразительно, чем говорил, поэтому старик даже поднял на него своё слепое лицо.       — Хозяев у меня нет.       — И у меня нет, — старик протянул ему руку. — Но посмотри, какие мы. Ты молодой и зрячий, а я — старый и слепой. И не такая большая разница, есть у нас хозяева или нет.       — Я не понимаю.       Старик тронул его за запястье сухими морщинистыми пальцами.       — Окажи мне услугу, мальчик. Я заплачу.       — Какую услугу?       — Сущая мелочь. Говорят, на площади сегодня читают проповедь, а дорога туда тяжёлая. Послушать очень хочется, а сам не дойду.       — Вы хотите, чтобы я вас провёл? — Фаланд удивился.       — Было бы славно. А я тебе за это монетку дам. Смотри, какие у меня тут монетки, — он наклонился, пошарил руками и поднял одну, — многого за них не купишь, но вполне можно поесть хлеба, вкусного хлеба. Бери, — он протянул монету Фаланду на трясущейся ладони. Тот взял её и, покрутив в пальцах, понял, что никакая это не монета. Простой кусок круглого металла с какой-то чеканкой. Это было всё что угодно, но никак не монета. И старик протягивал её, не зная о такой лжи, отдавая ему, случайному человеку в качестве платы за такую простую услугу. Фаланд накрыл ладонь старика своей и отодвинул её от себя.       — Оставьте. Я отведу вас и так.       Старик расплылся в беззубой улыбке.       — Правда? Вот спасибо! — он выпустил «монету» и она со звоном укатилась к стене. — Хороший ты человек, Фаланд, — старик протянул к нему руки. — Пойдём сейчас.       Фаланд взял его руку и зацепил себе за локоть. Старые люди вызывали у Фаланда странное ощущение. Как будто ты человек, за которым по пятам ходит смерть. Они передвигаются медленно, тяжело дышат и плохо спят, а иногда ходят под себя и не могут самостоятельно есть. Фаланд посмотрел на свою руку, на тонкую гладкую кожу, длинные гибкие пальцы с ломкими полукружиями ногтей, под которыми тонкими линиями залегла пыль и грязь от работы. Руки старика были совершенно другими и это пугало. Фаланду хотелось, чтобы у всех людей были одинаковые руки. Ещё ему хотелось умереть молодым, чтобы не смотреть на то, как дряхлеет это хорошее тело.       Они шли медленно. Старик вёл его, откуда-то зная дорогу. Через какое-то время они вышли к площади, почти сразу войдя в толпу людей. Римских солдат тут не было. От обилия звуков старик крепче вцепился в его локоть.       — Всё нормально, — прошептал ему Фаланд. — Я держу вас.       Толпа действительно было не маленькой, и состояла по большей части из горожан, одетых просто, но чисто. Все они чего-то ждали, застыв в напряжении и смотря в одну сторону — туда, где стоял импровизированный помост из деревянных ящиков. Проповеди никогда не интересовали Фаланда. Люди не знают, о чём говорят, обещают счастье и вечный свет после смерти, хотя никогда его не видели. Что за дураки, говорящие о том, чего не знают!       — Что за человек будет говорить?       — Молодой, как ты. Совсем мальчик. Он очень красив.       — Откуда вы знает?       — Люди так говорят. Будто в его лице есть какой-то свет.       Свет… Света Фаланд видел достаточно. Он резал глаза, проникал под веки даже когда ты спал, и всегда напоминал тебе о непокорности, напоминал об упущенном. Свет, пролетающий за секунды сотни миль пространства, был так же далёк от людей, как от самого Фаланда. Толпа продолжала гомонить, но вот вперёд вышел молодой мужчина с густой бородой и суровым лицом, как будто оно было высечено из камня. Он поднял руки, призывая людей к тишине. Фаланд наклонился к старику.       — Вышел какой-то мужчина. Просит людей молчать.       — Сейчас уже начнётся! — старик задрожал всем телом и подался ближе.       Толпа понемногу успокаивалась, и мужчина опустил руки, отступая в сторону. И тогда на помост вышел другой.       Фаланду до сих пор не случалось испытывать того, что люди называли замиранием сердца. Этот его орган всегда исправно выполнял свои функции, оставаясь крепким и упругим. Когда на ящики взобрался этот человек, сердце словно пропустило удар, заставив Фаланда вздрогнуть. Он действительно был молод, этот проповедник, может даже младше самого Фаланда. Через толпу трудно было разглядеть черты его внешности, но ясно проглядывалось доброе лицо в обрамлении густых тёмных волос и клочковатой бороды, которая словно нужна была для того, чтобы добавить юноше возраста. На фоне слушателей он особенно выделялся своим потёртым хитоном бледно-синего цвета. Двигался проповедник плавно и мягко, и что-то в этих движениях заставило Фаланда съёжиться. Он в своей сгорбленной угловатости чувствовал себя болезненно уродливым. Юноша на помосте улыбнулся. На площади стояла тишина, такая тишина, будто этот клочок города каким-то образом оказался отрезан от остального Капернаума, и звуки долетали сюда как будто бы сквозь толщу воды.       — Я приветствую вас, народ местный и пришедший издалека! — начал проповедник, и его голос, спокойный и негромкий пролетел над толпой подобно птице. Старик дёрнул Фаланда за рукав, заставив оторвать взгляд от юноши.       — Он красив? Скажи мне. Видишь ли ты тот свет, о котором мне говорили?       Лучи солнца резали глаза. Фаланд зажмурился.       — Отсюда не разглядеть.       — Слушай, слушай! Что он скажет!       Проповедник дождался, пока стихнут приветствия.       — Все вы пришли сюда, чтобы послушать мои слова, но скажу я сегодня мало. Все вы — близкие мне люди и я болею за вас душой и сердцем. А посему вынужден сказать вам безрадостное — мне настало время покидать этот славный город.       Толпа загудела.       — Братья! Сёстры! Не печальтесь. Ибо вернусь я сюда ещё не раз, и не раз вы услышите мои слова и мысли, и будет больше времени у вас их обдумать.       Кто-то крикнул:       — Почему ты нас покидаешь? Разве ты не пришёл в город, чтобы научить нас, как правильно жить?!       — Я ничему не учу, ибо я не учитель! Как и не закон, как и не государство, и даже не мудрец! Это вы, вы те люди, что получат награду на небесах, ибо свет ваш в правде вашей. Вы — соль земли иудейской! И люди, увидев ваши добрые дела, расстелют пред вам свет. И не подумайте, что я пришёл, чтобы учить вас или избавить вас от закона, нет! Я здесь, чтобы восполнить ваш свет и вашу правду! И я говорю вам, любите всякого — и хорошего, и плохого. Любите, ибо любовь есть самое важное, что дал нам Всевышний. Молитесь — из любви! Молитесь — из правды! Как честные люди! Как добрые люди! Прощайте другим и тогда будете прощены сами! Но делайте добрые дела не для меня, потому что я так просил, и не для Бога — делайте их для себя, для своей души, ибо крепкая душа как крепкая основа дома вашего! А слабая и лживая душа это хлипкая основа, которую смоет любой ливень и сдует любой ветер!       Фаланд дрожал. Слова этого странного человека проникали в мозг и путали мысли. Ему хотелось схватиться за голову и упасть на землю, но старик рядом не давал этого сделать.       — Слышишь, Фаланд? — шептал он. Ты слышишь? Через него говорит Бог!       Бог? Бог?! Фаланду хотелось рассмеяться в небо. Никогда Бог не говорил таких добрых слов, он только поучал, тыкал тебя носом в грех, как неразумному дитяти показывают, что он дурной! Что ты знаешь о Боге, старик? Что ты знаешь о его словах?! Никто! Никто из вас здесь ничего не знает! Дураки, без истинной правды, раскрывающие рот при упоминании света, которого им никогда не увидать! Он больше не мог этого слушать. Он хотел уйти, хотел умереть. Но не мог, не мог двинуться с места. Голова болела, переполненная мыслями. Проповедник говорил что-то ещё, но Фаланд не слушал.       — Дурно мне, — прошептал он. — Дурно.       И покачнулся, ухватившись за голову.