Евангелие от лукавого

             — Что ты? Что ты, Фаланд? — старик схватил его за руку. — Присядь, присядь в тень! Отдохни.       Фаланд тяжело привалился к стене. Старик опустился рядом, всё ещё держа его за руку, и Фаланд на какую-то минуту позволил глазам закрыться, а когда тошнота прошла, он обнаружил, что старика рядом не было. Ни то сам ушёл, ни то его кто-то увёл. Фаланд бегло осмотрел свои вещи — ничего не пропало. Он встал и отряхнул одежду от мелкого песка и пыли. Толпа понемногу разбредалась к магазинчикам, и площадь как будто вернула себе звуки, снова став частью города.       Фаланд огляделся и нашёл глазами того проповедника. Он с ещё несколькими людьми стоял у края площади, разговаривая с продавщицей овощей. Сердце снова замерло. Ему обязательно нужно было поговорить с этим человеком! Фаланд пробирался через толпу, иногда слишком резко толкая прохожих и тут же извиняясь за свою неосмотрительность. Один из таких людей, высокий старик, оттолкнул его, да так сильно, что у Фаланда подвернулась больная нога и он почти вылетел под ноги проповеднику и его компании. Поднимаясь с колен, он обнаружил, что потерял шнурок, подвязывающий волосы, и теперь они рассыпались по голове; чёлка упала на лоб, достав до кончика носа. Волосы лезли в рот и в глаза.       Фаланд протянул руку и схватил молодого проповедника за тонкое смугловатое запястье. Тот бородатый, что просил людей успокоиться, тут же это заметил.       — Эй, не тронь его, ты!       Проповедник повернул к Фаланду лицо, не выражавшее ничего, кроме непоколебимого спокойствия. Но глаза, как у этого человека горели глаза! И через тысячи лет Фаланд не забыл смирного, но готового к действию огня, что был в глазах этого юноши. Фаланд открыл рот и обнаружил, что у него пересохли губы. Таким он и предстал этому человеку впервые: всклоченные волосы, уставшие безумные глаза и тонкие змеиные губы.       — Кто ты? — почти прошептал Фаланд. — Как ты можешь быть так уверен в том, что говоришь?       Бородатый тут же оттащил его в сторону, отцепив от руки проповедника. Тот молча смотрел на своё запястье, на котором наверняка остался след от пальцев. Он повёл рукой, словно проверяя, не потерял ли чувствительность.       — Пётр! — крикнул юноша, оторвав взгляд от своей руки. — Оставь его!       — Да, Пётр, — Фаланд оттолкнул мужчину. — Оставь меня.       — Прекратите! — ещё один молодой человек вцепился в руку Петра, оттаскивая его в сторону. — Брат, успокойся! Он ничего не сделал!       Фаланд провёл языком по губам.       — Дикий он у вас. Такого на коротком поводке держать нужно.       — А ты лучше? — проповедник наклонил голову и слегка улыбнулся. — Нрав у Петра горячий, это правда. Но будь ты разумнее, ты бы не стал его провоцировать, как не кладут руку льву в пасть дабы развлечься.       — Кто ты, говорящий такие вещи? — Фаланд подошёл ближе.       — Иешуа из Назарета.       — Это знание мне ничего не даёт. Ты пророк? Или, может быть, фарисей?              — Нет, добрый человек. Не пророк я и к Синедриону отношения не имею. Хочешь, зови меня философом.       Фаланд кивнул. Это объяснение его устраивало. Он кивком указал на спутников Иешуа.       — А они кто?       — Мои ученики, если угодно. И братья. Петра ты уже знаешь, — бородатый хмуро кивнул. — А тот, что рядом, его младший брат — Андрей, — юноша с кудрявыми волосами смущённо поднял руку. — Ты всё спрашиваешь. Ну а как твоё имя?       — Фаланд, сын Элохена. Без города или такого... Просто — Фаланд. Со мной ещё был старик, я встретил его на улице и провёл сюда. Но мне поплохело, а когда я очнулся, его уже не было. Он хотел послушать твою проповедь.       Иешуа рассмеялся.       — Люди называют мои речи проповедями? Как странно! А что до старика... Некоторые люди встречаются нам в те минуты, когда мы больше всего в них нуждаемся — даже если не осознают этого. А потом они уходят — и это тоже закономерный ход вещей.       — Почему ты не считаешь свои речи проповедями?       — Но ведь я не пророк и не священнослужитель! Я говорю то, что думаю, а если люди собираются меня послушать — ну что ж — и овцы порой слушают пастуха.              Фаланд скривился. Он не понимал, при чём тут овцы и не любил метафор, но за слово "порой" зацепился. "Порой" это значит "иногда".       — Вижу, ты не понимаешь, — улыбнулся Иешуа. — Не страшно. Я объясню, если будет нужно.       — Разве ты не уходишь из города? Я слышал, как ты сказал это всем тем людям.       Иешуа кивнул.       — Ухожу, да. Но это не значит, что ты не можешь пойти со мной и моими друзьями. Я вижу, что ты пытаешься найти ответы на какие-то вопросы.       — Ты предлагаешь мне… пойти с вами?       — Да. Но с одним условием. Ты попросишь прощения у Петра.       Фаланд поднял брови.       — Не я первый начал меня донимать!       — И Пётр тоже извинится перед тобой.       Они в эту секунду походили на двух нахохлившихся птиц, делящих одну ветку и не собирающихся друг другу уступать. Но вот Пётр сделал шаг вперёд и протянул Фаланду крепкую ладонь. Тот, помедлив ещё секунду, пожал её. Странные существа эти люди. Злятся, готовы драться, а через секунду уже протягивают руку дружбы. Пётр улыбнулся и вдобавок хлопнул нового приятеля по плечу так, что тот чуть не упал. Иешуа улыбнулся, а Андрей даже засмеялся.       — Ну вот и хорошо. Люди, спящие в одном месте, не должны враждовать.       На том и порешили. Торговка подарила им немного овощей и фруктов, а пекарь дал несколько краюх хлеба. Все они слушали речи Иешуа и уверяли, что угостить его им только в радость.       — Куда мы идём? — спросил Фаланд, когда они ушли с площади. Пётр указал рукой в направлении северных ворот города.       — Встретимся с нашими братьями, а затем пойдём дальше, в другой город.       — Вас не трое? — удивился Фаланд. Пётр улыбнулся и покачал головой.       — Многие люди готовы следовать за ним, — он кивнул на Иешуа. — Мы разные, но он нас объединил.       Фаланд заглянул ему в глаза.       — Ты как будто очень его любишь.       Пётр отвёл взгляд.       — Это так. Но он никого не выделяет и смотрит на всех одинаково ласково.       — Это плохо?       Пётр улыбнулся.       — А разве у тебя не бывало никогда желания быть принятым, быть замеченным кем-то, кого ты любишь — и чтобы тебя одного любили больше, чем других?       Фаланд вспомнил, как жил раньше. Вспомнил бесплодные попытки быть первым среди первых, вспомнил, как всюду искал только на него направленный взгляд всеобъемлющих глаз. Вспомнил слишком много, при том, что знал мало, ослеплённый юностью и честолюбием. Он посмотрел на небо — облака плыли неспешно.       — Нет. Такого не бывало.       Пётр хлопнул его плечу.       — Пускай так, твоя воля!       — Ты не будешь допытываться?       — А зачем? Захочешь — сам расскажешь. Я в душу никогда не лезу.       — Даже ему? — Фаланд указал на спину Иешуа. Хитон сполз, подставив солнцу веснушчатое плечо и косой угол лопатки. Андрей на ходу поправил своему учителю одежду и тот тихо что-то сказал. Оба засмеялись и Иешуа обернулся, чтобы посмотреть на идущих позади. Он улыбался лёгким последствием смеха, и Фаланду казалось, что он одному ему улыбается. Обман. Карие, почти чёрные глаза, посмотрели на небо. Фаланд отвёл глаза.       — Ему? — Пётр задумался. — Ему, брат, особенно не лезу. Его душа — место тайное, он её никому не показывает. Я не лезу и никто не лезет. И ты — не лезь.       По пути им встречались разные торговцы, и казалось, что Иешуа знает их всех. Всем подаст руку, каждого старика поцелует в морщинистые щёки и прижмёт к своему лбу их сухие руки. Фаланду даже захотелось, чтобы слепой старик оказался здесь и потрогал человека, которому он так доверял и которого с такой охотой слушал. Андрей гладил по кудрявым головам малых детей, которые подбегали попросить монетки, а Пётр улыбался женщинам. Фаланду не улыбался никто. Казалось, что его и нет среди этих людей.       Зачем он вообще пошёл с ними? Его накидка собирала на себя пыль, волосы он так и не подвязал, поминутно заправляя их за уши. Он горбился и хромал больше обычного, надеясь сойти за приблудившегося нищего. Ему не хотелось, чтобы его заметили. А может и хотелось, но он не мог себе признаться? Он смотрел на Иешуа, на его говорящий что-то рот и влажные глаза, на его горло, из которого выходило так много хороших слов, честных слов.       Как может такой человек существовать на этой земле? Черти и милые бесы, побывав в своих человеческих шкурках, только и говорили о том, какие люди жалкие и страшные существа, какие они алчные и порочные. Неужели и этот человек такой, неужели он только притворяется и играет роль? Может он тоже бес? Нет, будь он милым бесом, он бы его узнал, тотчас же узнал! Но он не такой, он другой. Он лучше.       А если он лучше, если он добрее, разве не может он сказать и ему, Фаланду, доброе слово. Одно только доброе слово, маленькое прощение — и он будет исцелён! Да, да — исцелён! Но разве захочет такой человек исцелять его, ничтожество, пустынника, змею, что пришла в этот великий город с одной только целью, совсем человеческой, целью? Такого и исцелять не хочется! Нужно уйти, да. Это будет правильно.       Он зря сделал, что пошёл с ними. Это хорошие люди, хорошие милые люди. Добрые люди, да, так он говорит. Добрые люди. Фаланд остановился посреди улицы, наблюдая за тем, как в толпе скрываются его спутники, как спина Петра становится всё меньше и меньше, и как отдаляется весёлый смех Андрея. Он поступил правильно. Колени дрожали, и нервозность отдавалась болью в ногу. Он поступил правильно. Один шаг, второй. Пора возвращаться. Он поступил правильно. Прощайте, прощайте! Он прислонился к грязной уличной стене, чтобы перевести дух.       Что же это такое? Почему на сердце не легче,если он поступил правильно? Разве бывает так у человека, что голова считает, что поступили правильно, а сердце борется? Ах, глупое, глупое тело! Он слушал, как шумит кровь в голове. Фаланд закрыл глаза. А когда через секунду открыл, толпа расступилась, как море должно быть когда-то разошлось перед Моисеем. Чья-то маленькая фигура заслонила солнце.       — Что же ты, Фаланд? — на лицо и плечи легли руки, а улыбка окутала с ног до головы тёплой тканью. — Отстал? Вот, поднимайся. Тебе плохо? Пётр, принеси, пожалуйста, воды.       И правда, что же это он? Дурак. А он ведь вернулся за ним, вернулся за потеряшкой-дураком. Дур-р-р-р-а-а-а-к! Да разве такие люди бывают?       Фаланд принял из рук Петра плошку с водой и выпил всю до дна. Холодная, чистая вода смочила желудок и горло. Какая-то девушка из толпы протянула ему ремешок, тонкий, красивый. Фаланд принял его и попытался улыбнуться в ответ. Он завязал хвост на затылке.       — Спасибо, — сказал он смущённой девушке.       — Ты в порядке? Идти можешь? — Андрей заглядывал ему в глаза.       Фаланд кивнул.       — Простите, я вас задерживаю. Не стоило мне идти с вами.       Иешуа изумлённо поднял брови.       — Ты нас не задерживаешь. Мы решили, что ты потерялся.       Пётр хмыкнул.       — Иешуа испугался было, что тебе стало плохо и ты упал в канаву. И мы вернулись. Ты как? Идти сможешь?       — Смогу. И не отстану более.       И он встал. И пошёл. И шёл вровень с большим шагом Петра, как если бы был с него ростом. И ремешок крепко держал волосы. И всё было правильно.