Double Touche

Открываю глаза синхронно с привычным «бонжуром». И он, и Жюли, которая всегда к нему прилагается, и ее французский щебет — сегодня словно бы раздражают меня чуть меньше, чем обычно. Точнее, мне наплевать. Впервые за все время, что я заперта в этом огромном музее сумасшествия — я спала действительно хорошо, и во сне видела не залитую кровью газонную траву, а нечто совсем от этого далекое, но такое же будоражащее. Поэтому у меня ощущение, что вчерашний вечер вовсе не заканчивался. Вернее он длился, пока Жюли не явилась сюда со своим «бонжуром». Но это даже хорошо. Я в настроении выяснить, что случится сегодня. Мне не терпится увидеть Маркиза, чтобы проверить, излечился ли он от приступа внезапной обходительности и впал ли в обычную для себя психопатию. Впрочем, я хочу увидеть его любым, и поскорее. Сажусь в кровати и окончательно сбрасываю с себя одеяло. Улыбаюсь Жюли особенно ядовито — мне нравится, что она видит меня в портупеях, впитавших следы и запахи секса с Маркизом, и в его халате, сползшем и помявшемся за ночь. Нравится, как ее белое отрешенное лицо невольно вытягивается, заливается стыдливым румянцем и вновь обращается в пол. Испытываю мстительное удовольствие, пусть и догадываюсь, что она вряд ли когда-нибудь спала с ним по собственному желанию. Ей не место в этом доме даже в качестве прислуги, она не подходит Маркизу даже на один раз, я в этом уверена. Как он до сих пор не сломал ее? Как эта несчастная моль вообще здесь выживает? Поразительно. — Aujourd'hui, le marquis m'a dit de servir le petit déjeuner sur le balcon, Mademoiselle, — вещает она. Неужели Мсье Церемонность способен на разнообразие?! Фантастика. — Et il m'a dit de savoir si vous aviez besoin de quelque chose. Хмыкаю, ибо вряд ли у нее получится принести это на подносе. — J'ai besoin qu'il me pousse sur le lit, écarte mes jambes, et me fait jouir plusieurs fois avant le petit déjeuner. С удовольствием наблюдаю, как глаза Жюли, малость опухшие и покрасневшие, будто накануне она долго ревела — открываются настолько широко, как их разрез едва ли предполагает, и в ужасе поднимаются на меня. — Passe-lui ça. — Mais Mlle Blanche… — Oh oui, et donne-lui ça, — добавляю, якобы спохватившись. Соскальзываю с кровати, приближаюсь к Жюли в несколько босых шагов, хватаю ее лицо ладонями и льну губами к ее губам. Я целую ее настойчиво, буквально проталкивая язык в ее онемевший рот, всасывая его и всю ее никчемную хилую душонку. Скорее всего это самый страстный поцелуй, который ей довелось пережить. И в ту же секунду, как я чуть ослабляю хватку, Жюли дергается и вылетает из комнаты с удивительной для насекомого скоростью, закрыв рот руками. — Je sais ce que tu as aimé! — злорадно кричу ей вслед.

***

Улыбаюсь себе под нос, представляя, что прямо сейчас Жюли смотрит в пол и трясется от страха, пытаясь передать Маркизу мои пожелания. И как тот злобно щурится, уставившись на ее чепец, и угрожающе шипит что-то вроде «Je n'ai pas le temps d'écouter ces conneries, parle clairement! Elle t'a embrassée? Où?». Само собой, это не более, чем причуда моего воображения: Жюли как обычно засунет язык в задницу и осмелится передать ему разве что «привет» — но картина все равно настолько нелепая, что помогает мне отвлечься и продержаться несколько минут без мыслей о вчерашнем, пока я моюсь в душе. Увеличиваю температуру воды, но та будто только добавляет мне усталости. Думаю, мое тело оказалось не готово к настолько интенсивному сексу при минимальном количестве съеденного за день, или, может, оно отвыкло от секса вообще, и теперь жаждет восполнить нехватку даже путем катастрофических энергозатрат. Так что я млею от жара и струящихся по коже потоков, но не позволяю себе осесть на пол или хотя бы привалиться к стене. Если бы не необходимость увидеться с Маркизом, я бы вернулась в постель и провела в ней остаток дня, время от времени мастурбируя и вспоминая, как все его тело, его лицо и даже волосы блестели от пота, когда он кончил. И это еще одна проблема. Ее нужно решить сегодня же, но я однозначно не в состоянии заняться ею прямо сейчас. Как и разозлиться, чтобы обсудить это с Гондоном в нужном тоне. Поэтому я откладываю ее на несколько часов. Направляюсь в гардеробную, на ходу промакивая волосы полотенцем. Бросаю его на туалетный столик и привычно открываю двери из мозаичного стекла обеими руками. Как только шорох, с которым раздвигаются двери, затихает, различаю шаги за своей спиной. Почему-то я ожидаю увидеть Чиди: Жюли побоится сунуться ко мне еще раз без приказа Маркиза, а сам Маркиз слишком мудак, чтобы прийти, когда он мне нужен — и стремительно оборачиваюсь. Как раз вовремя, чтобы уткнуться взглядом в широкий черный галстук на фоне великолепной, тон-в-тон, рубашки совершенно другой текстуры. Облако свежего парфюма окутывает меня одновременно с прохладной волной адреналина, когда я поднимаю голову, чтобы заглянуть Маркизу в глаза. — Значит, пару раз до завтрака? — надменно уточняет он вместо приветствия. Потрясенно застываю на месте. Пытаюсь вернуть брови на прежнюю высоту. — Она все-таки сказала?.. — недоверчиво усмехаюсь. Чтобы мышка Жюли произнесла нечто настолько дерзкое своим благочестивым писклявым ртом? Да еще и не кому-нибудь, а своему хозяину? Маркизу? Вау! — Удивлена, что прислуга исполняет приказы? — Он трогается с места и медленно обходит меня сбоку. Обводит пристальным взглядом, отчего я сейчас же ощущаю собственную наготу и ноющее томление между разомлевших, ватных ног. Маркиз останавливается позади. — В моем доме не бывает иначе, Mon coeur. Натурально меняюсь в лице, когда обнаруживаю перед собой еще и Жюли, которую Маркиз зачем-то приволок с собой. Справедливости ради, на нее жалко смотреть. Сжавшись и будто уменьшившись вдвое, она глядит под ноги странно пустыми глазами. — Удивлена, что прислуга исполняет мои приказы, — поправляю, практически осязая Маркиза за своей спиной. — Давай проверим, — он чуть наклоняется над моим плечом, по-прежнему не прикасаясь, и мне физически плохо от этого. Мне хочется встрепенуться от наваждения, стряхнуть это с себя, потому что меня аж выворачивает изнутри от отсутствия тактильного контакта с Маркизом. Я не могу это игнорировать. Сейчас, когда он настолько близко, но не во мне, и даже не трогает — это трудно терпеть. Кажется, он был прав, когда сказал «Ты не можешь выдержать и нескольких часов без того, чтобы я тебя трахнул». А я ненавижу, когда он прав. — Прикажи ей подойти ближе, — велит он негромко, прямо мне в ухо. — Это еще зачем? — Потому что я так хочу. И потому что я так сказал. Медлю. Пробую понять, что он вообще задумал. — Maintenant, — торопит он без единого намека на игривость. Холодок, усилившись, вновь пробегает по моей распаренной коже. — Viens à moi, — обращаюсь к Жюли по-французски, и настороженно наблюдаю, как она приближается. — Твой французский никуда не годится, Mon coeur, он отвратителен. Теперь поцелуй ее. Он хочет увидеть, как я целую ее — потому что это возбуждает его? Или так он мстит мне за утреннюю шутку? Что, если он захочет увидеть больше? Господи, она даже не бревно, а сухая ветка. Она антисексуальна, она не сумеет хотя бы изобразить, что ей хорошо. Почему она? Ну зачем? — Рот, — Маркиз кладет ладонь на мою шею и сжимает ее до крепкого захвата. Недостаточно, чтобы придушить, но в самый раз, чтобы я не могла извернуться. Открываю рот, потому что мы оба знаем — он сумеет заставить. И — бессмысленно врать себе — меня это заводит. — Passe ça à Mlle Lagarde, chérie, — велит он уже ей. Передать что? Поцелуй? Она подходит еще ближе и поднимается на цыпочки, задевая меня лишь случайно. — Tu peux la toucher. Tiens-la. Ce sera plus facile. Ледяные руки Жюли ложатся на мои плечи, и теперь она может дотянуться до моих губ, не прислоняясь ко мне. Едва удерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Я хочу его, а не это фригидное чучело. Но если ему это нужно — что ж. Мне не трудно удовлетворить и эту его дурацкую заурядную фантазию. Прикрываю глаза и мягко вскользаю языком в ее рот, но ощутив на вкус нечто мало похожее на слюну, брезгливо дергаю головой назад. — Я сказал: целуй ее. Проглоти все, что она сможет тебе передать. Это сперма. Это его сперма. Осознание накрывает меня секунду спустя, сложившись в единый пазл с его словами. Цепенею, в легком шоке от происходящего. Значит, Гондон здесь, чтобы проучить меня. Он болен, это ясно. Но метод, который он выбрал… Впечатляет. Если Маркиз думает, что я не смогу — он ошибается. К этому времени он должен был понять, что не существует способа заставить меня поджать хвост. И что любое его наказание я сумею обернуть в свою пользу. Кладу руку на затылок Жюли и притягиваю ее к себе. Я целую ее так же, как утром, но теперь это маленькое представление предназначено для Маркиза, а не для нее. Она всего лишь предмет — емкость в форме женщины — откуда я слизываю его сперму. Хорошо, что он кончил ей в рот, а не куда-нибудь еще. Это немного усложнило бы мне задачу. Я прижимаю ее к себе, проникаю языком в ее горло, прохожусь по щекам, по зубам — я показываю Маркизу, что наслаждаюсь этим. За шесть лет работы в стриптизе я научилась быть убедительной. — Нравится, Mon coeur? — он наматывает мои волосы на руку в один оборот, и плавно тянет их назад, заставляя меня оторваться от Жюли и запрокинуть голову к его плечу. — Хочешь, чтобы я передал тебе что-нибудь еще? Его лицо прямо над моим, глаза изучающе скользят от раскрытых губ к полуприкрытым глазам. Он так близко, и так недостаточно близко, что колени дрожат от предвкушения и слабости. Лучше бы я была права с самого начала, лучше бы он оказался никудышным любовником, лучше бы был импотентом. Лучше бы я выросла фригидной после всего, что пережила в детстве. Лучше бы я боялась его, боялась крови, боялась того что натворила в саду его поместья, опустошив полный магазин пистолета в живого человека. Лучше бы я боялась за собственную жизнь сильнее, чем боюсь сейчас. Лучше бы меня тошнило от его запаха, мерзкой манеры растягивать слова и картавого французского, на который он может перейти прямо посередине фразы. Лучше бы он не был так красив, лучше бы не был лучшим из мужчин, даже тех, кого я видела лишь на экранах и в журналах. Так много всего могло и должно было сложиться иначе до этого момента. Я не хочу хотеть его и истерично фапать, когда его нет рядом. Я не хочу, чтобы мне нравилось то, что сейчас происходит, даже несмотря на участие Жюли. — Что если я заставлю ее выть и содрогаться на моем члене, и попрошу передать это тебе? Как думаешь, у нее получится заставить тебя кончить? — Она не сможет заставить кончить даже себя, — фыркаю ему в лицо. — Посмотри на нее: прозрачная, жалкая, зашуганная моль. — Вот как? Давай проверим и это, — Маркиз предлагает нарочито ласково, и тянет меня за волосы, будто за поводок, отступая в гардеробную. Мне приходится извернуться, чтобы идти лицом вперед, и даже так я не могу выпрямиться. Мне больно, но далеко не так больно, как я привыкла и хочу. Я даже не морщусь. Наконец он останавливает меня рядом с одним из рейлов, прикрученных к стенам открытых шкафов и резко отпускает. Наклоняется вправо, и ничуть не колеблясь, открывает ящик под обувными полками — у меня не возникает сомнений, что он знает, что там лежит — а там ремни. Выходит, он лично осматривал эту гардеробную на этапе ее заполнения, и скорее всего ответственен за то, чем она заполнена. Он не просто оплатил все эти вещи. Их выбирали и шили для меня в соответствии с его вкусом. Занятный факт. — Руки, — Маркиз выпрямляется передо мной с тонким кожаным ремнем, и пара длинных прядей падает ему на лоб, выбившись из идеальной укладки. Это мысленно возвращает меня в кабинет, где он тряс меня за бедра, тянул и толкал их, принуждая ускориться — он трахал меня грубо и безжалостно, хотя я все время была сверху. Очередной всплеск желания заставляет меня заметно осесть, но годы танцев и приседаний, и тупо морально-волевые качества — все же помогают мне не рухнуть на колени. То, как быстро и ловко Гондон стягивает ремень на моих запястьях — тоже впечатляет. Он явно делал это раньше по меньшей мере тысячу раз. Не знаю правда, в сексе ли, или в пытках над людьми он отточил этот навык. Свободными концами ремня Маркиз закрепляет мои руки под рейлом, и я обдумываю возможность повиснуть на нем — рейл довольно высокий, и точно достаточно прочный, чтобы ненадолго расслабить колени. Но я не уверена, что именно собирается делать со мной Гондон. — À moi, maintenant, — он тянет руку в сторону Жюли, щелкает пальцами, и та покорно к нему подбегает. Он хватает ее за плечи и разворачивает ко мне лицом. — Regarde ta maîtresse, chérie... Хозяйку?.. — Regardez-la attentivement, ne soyez pas timide. Belle, non? — еле заметная, но смертельно ядовитая ухмылка касается губ Маркиза. Безумные глаза устремляются к ее лицу. — Vous aimez Mlle Lagarde? Je sais que tu n'as jamais été avec une femme, mais regarde-la... est-il possible de ne pas la vouloir?.. Маркиз подчеркнуто осторожно, словно к чему-то готовясь, снимает с Жюли чепец и вытаскивает заколку из ее волос, чтобы те рассыпались по плечам — прямые и блестящие. — Elle pense que tu ne peux pas l'amener à l'extase, — продолжает он, развязывая на ней фартук. — Honnêtement, elle a peut-être raison, ma chérie... Фартук накрывает чепец на полу у ее ног, и пальцы Маркиза принимаются за ряд пуговиц на белой блузке Жюли — разумеется, не встречая никакого сопротивления. — Mais contrairement à moi, Mlle Lagarde ne sait pas à quel point ta bouche est patiente et diligente quand il le faut, — распахнув на Жюли блузку, Гондон сдавливает ее груди углами больших и указательных пальцев. Жмет их друг к другу. Вскользает пальцами в бюстгальтер. Все это время я наблюдаю за Жюли, и стараюсь угадать, о чем она думает. Лицо бесцветное, глаза стеклянные, даже губы ее белеют. По-моему, она вот-вот хлопнется в обморок. Я очень хорошо понимаю, что она чувствует, когда Маркиз делает это с ней — я проходила через такое сотни раз. Только я была ребенком — грязным, голодным и беспомощным, а она взрослая женщина, и подозреваю, что не совсем нищая, если служит королю преступного мира. Я не знаю, есть ли у нее родные, угрожает ли Маркиз ей или им, принуждает ли работать на него — это не важно. Я знаю, что если она здесь — это только ее вина и ее проблема. Я рисковала, убегала и пыталась выжить на улицах самого неблагополучного района Нью-Йорка, пока не начала зарабатывать деньги. Я держалась на плаву как могла, и выплыла. Жюли здесь — значит она хочет быть здесь. С ним. Никто не убедит меня в обратном. Возможно, она мазохистка, или у нее стокгольмский синдром, или она слишком бесхребетная, чтобы хоть попробовать изменить свою жизнь — понятия не имею. Но какова бы ни была настоящая причина — мне не просто не жаль Жюли… Я от души ее презираю. Маркиз оттягивает чашки лифа под ее грудь, и та остается приподнятой, но голой. — Aujourd'hui, je te laisse la toucher. Tu peux la caresser comme tu veux et n'importe où. Tu peux lui lécher la chatte ou tu peux la baiser avec tes doigts, ou tu peux jouer avec ta langue avec son cul, ou sucer ses seins - fais ce que tu veux, mais fais-la jouir. Je veux que ton visage et ses cuisses brillent de lubrifiant. Tu m'as compris? Жюли кивает, ни жива — ни мертва. Маркиз оборачивается и отыскивает маленький пуф, на который я обычно сажусь, чтобы надеть чулки или застегнуть обувь. Он опускается на него грациозно и наклоняется вперед. Ставит локти на колени, и смотрит мне в глаза уже знакомым взглядом психопата, но с каким-то новым выжидательным выражением. Будто ему не терпится узнать, что я стану делать теперь. Он ждет, что я запротестую? Попрошу его прекратить и убрать от меня свою шавку? Стану молить о прощении за то, что всего лишь, блин, поцеловала ее? В шутку? О которой он даже не должен был узнать? Нет. Но то, что это так важно для него — говорит мне о многом. Перевожу взгляд на Жюли. По тому, как ее глаза мечутся по моему телу, по тому, как часто она моргает — вижу, что она не представляет, с чего начать. Я бы посмеялась над ней, но кажется, Маркиз сейчас настолько невменяем, что это может кончиться плохо для нас обеих. Терпеливо вздыхаю, и гляжу вверх, на кисти своих рук. Я могу пошевелить ими, но лишь незначительно: уйдут десятки минут, прежде чем удастся ослабить узел — если вообще удастся — и попробовать освободить руку. Нужно направить эту идиотку как-то иначе. Вновь смотрю на Маркиза: вызывающе, насколько могу. Кусаю нижнюю губу, дабы показать, что настроена играть в его игры. А Жюли, которая только и сделала что возложила холодные дрожащие руки на мою талию, обвиваю ногами, чтобы притянуть к себе ближе. Пошатнувшись, она обнимает меня, чтобы не упасть. Наклоняю голову и тянусь поцеловать ее. — Enlève tes cheveux de mon visage, — велю ей тихо, и сдуваю пряди, какие могу, прежде чем впиться в ее губы. Она послушно убирает волосы мне за уши, за плечи, не разрывая при этом поцелуя, и я испытываю небольшое облегчение уже от того, что у нее хватило ума додуматься. Трусь о нее призывно, обвив за талию бедрами, и худо-бедно она кладет руки на мою задницу. — S'occuper de mes seins, — шепчу ей на ухо, вновь покосившись на Маркиза. Он наблюдает за нами с чуть приоткрытым ртом, но сейчас же ловит мой взгляд, когда чувствует тот на себе. Читаю в его светло-зеленых глазах голод и раздражение вперемешку с тупым упрямством, пока его губы не растягиваются в крошечной ухмылке. С него станется оставить меня висеть тут на целый день. Он не смотрит, как Жюли чересчур робко и влажно целует мой сосок, он смотрит только мне в глаза, когда произносит: — On dirait que Mlle Lagarde n'aime pas les longs préliminaires, chérie. Et on ne peut pas lui reprocher d'être trop bon pour toi, tu es désespérée pour tout sauf l'exécution tacite des ordres et la capacité d'avaler les couilles et la bite quand ils sont mis dans votre bouche. Je suis déçu. Peut-être que je devrais laisser mes gardes te baiser? Peut-être qu'ils peuvent te rappeler où se trouve la chatte des femmes? À genoux. Maintenant. Руки Жюли рефлекторно вцепляются в мои бедра мертвой хваткой, и я чувствую, как она мелко дрожит всем телом, не способная даже пошевелиться от ужаса. Этот животный страх, вгоняющий в ступор, мне тоже известен. Вновь наклоняюсь к ее виску, якобы для того, чтобы провести по нему губами. — C'est pas le bon moment pour la paralysie. Fais ce qu'il dit si tu veux vivre. À genoux. Lèche. Надо признать, перспектива отдать ее амбалам и пустить по кругу прельщает меня хотя бы тем, что Маркиз вряд ли притронется к ней вновь после этого. Если, конечно, ей вообще удастся пережить этот опыт. Личная охрана Маркиза — стадо бугаев со злобными рожами — ну вот наподобие Чиди. А силы в Жюли ровно столько, чтобы удержать поднос с завтраком на одного. Но вместе с тем мне невероятно мерзко думать об этом. И совсем не из добрых чувств по отношению к Жюли. Просто это уже слишком. Это триггерит что-то во мне самой. Жюли падает на колени и присасывается к моей промежности будто голодная пиявка — я охаю от неожиданности и едва успеваю раздвинуть ноги. Так работает страх перед Маркизом. Всем, кто знает его, очевидно, что он способен на любую жестокость. Забрасываю колено на ее плечо и принимаюсь медленно объезжать ее лицо, чтобы сделать эту сцену хоть сколько-нибудь соблазнительной для Гондона. Не спешу посмотреть на него снова, потому что теперь этого побаиваюсь даже я. Гляжу только на макушку Жюли между своих ног, и как та лихорадочно движется, несмотря на куда более размеренный танец моих бедер. Господи, со страху она лижет чуть слабее вибратора. Пытаюсь отключиться от мерзких мыслей о возможной участи Жюли и сосредоточиться на себе. Она лижет беспорядочно, но быстро и сильно, и я сама забочусь о том, чтобы клитор ритмично задевал ее язык и губы. Я контролирую это. Я трахаю ее рот так, как хочу этого, а не так, как она может мне дать. Я хочу, чтобы Маркиз стоял на коленях вместо нее и лизал, словно от этого зависит его жизнь. Но и того, что он смотрит — достаточно. Пока. Я поднимаю голову и открываю глаза, чтобы увидеть его. Дышу часто, громко и жарко, хотя все еще далека от того, чтобы кончить. Вернее, была далека. Смотрю ему в глаза с полным ощущением, что именно он причина тому, что я чуть подгибаю второе колено, и пола касаюсь лишь пальцами одной ноги. И только он причина тому, что к моему дыханию случайно и через раз примешивается голос, когда я стремлюсь прижаться к ее языку клитором и ерзать еще сильнее. Если бы мои руки были свободны, я обхватила бы ее голову, но они связаны, и лишь беспомощно сжимаются в кулаки. Я чувствую, как вздрагивают мышцы живота перед оргазмом, которого тоже не случилось бы, если бы не Маркиз. Наконец я подаюсь бедрами вперед, в ее лицо — нагло и бесцеремонно. В животе расползается онемение и жар, отдаваясь в ноги. Неотрывно смотрю на Маркиза, пусть и хочу закрыть глаза. Жюли перестает существовать. Она в самом деле вибратор — кусок пластика и силикона, который будет работать, пока его не выключишь. Я кончаю для Маркиза и из-за него. И я вижу, что он это понимает. Он поднимается с места, приближается к нам и наклоняется над Жюли. Рывком за волосы заставляет ее запрокинуть голову, и целует глубоко и агрессивно — именно так, как я представляла его поцелуи. В моменте у меня спирает дыхание и тонкий ледяной шип ненависти пронзает самый мой мозг, прямо до белой пелены перед глазами. Гондон должен целовать меня, а не этот кусок дрожащего дерьма. Она ничто, ее здесь нет, она не заслужила этого. Но затем, когда он выпрямляется в полный рост и вытирает мокрые губы основанием ладони, я понимаю, что он сделал. Он слишком надменный мудак, и никогда не опустится передо мной на колени. И вряд ли его язык когда-нибудь раздвинет складки моей киски, чтобы скользнуть внутрь. Но он все равно попробовал меня на вкус. — Tu vas caresser Mlle Lagarde par derrière pendant que je la baise. Tu m'entends? Je veux qu'elle soit mouillée partout. Смотрю ему в глаза, не обращая внимания на Жюли, которая огибает меня на четвереньках. Не слежу за манипуляциями его рук, что без промедления расстегивают ширинку и вынимают член. Моя промежность горит даже от предвкушения и вероятности быть растянутой им. Схватив за талию, Маркиз заставляет меня подпрыгнуть вверх и обвить ногами его бедра. Затем его руки ложатся на мой зад, по-паучьи впиваются в него пальцами и широко разводят ягодицы. Всхлипываю, ощутив первое мокрое прикосновение языка между ними. Член Маркиза скользит в моей смазке спереди, трется о меня не спеша и не проникая. Сам же Маркиз прислоняется лбом к моему лбу, отчего его укладка портится еще сильнее, а у меня здорово учащается пульс. Слишком… осмысленно. Непривычно. Это лишнее. — Доброе утро, Mon coeur. Есть еще вещи, которые ты хотела бы передать мне через прислугу? Легонько качаю головой из стороны в сторону, потираясь лбом о его лоб и упавшие на него волосы. Пусть думает, что я усвоила урок. Потому что даже я думаю, что усвоила урок. Мне нахрен не нужна тут Жюли. Я не хочу, чтобы он видел ее лишний раз или прикасался к ней — во всяком случае до тех пор, пока мое тело нуждается в сексе с ним. Может и после — пока не знаю, и не могу анализировать. — Хорошо. Потому что иначе у тебя не останется прислуги. А мне бы очень не хотелось, чтобы ты целыми днями драила туалеты, перестилала простыни и подтирала задницы всем обитателям и гостям этого дома. Мы прояснили это? Киваю и протяжно выдыхаю, чувствуя, как он чуть отклоняется назад, пристраиваясь. Как твердая головка члена тычется и оскальзывается вблизи входа, пытаясь войти без помощи рук Маркиза. Зажмуриваюсь и кусаю нижнюю губу, чтобы унять жалобный стон, когда у нее это получается. Я кончила всего две минуты назад, и теперь это долгое проникновение, которого я жаждала все утро, причиняет мне тянущую, экстатическую боль. Упоительное ощущение. Я пульсирую на его члене, наполненная, и мне все еще дискомфортно, но я хочу еще. Я знаю, что если перетерплю сейчас, он подкинет меня до небес. А это мой единственный шанс когда-нибудь там оказаться. К тому же, мне пора привыкнуть заниматься с ним сексом долго и часто. Я рассчитываю, что теперь так будет всегда. — Détendez-vous cette chatte serrée pour moi, Blanche. Tu vas me prendre aussi profondément que je veux. Tu sais comment. Я пытаюсь расслабиться. Пробую не сжиматься на его члене, и если бы не беспорядочно быстрые мазки кончиком языка прямо по анусу — мне было бы проще. Маркизу нужна хорошая амплитуда — это я поняла еще вчера. Ему недостаточно вставлять «на полшишечки» — так он никогда не кончит. Очевидно, у него с этим какие-то проблемы. И не то чтобы меня совсем не устраивала его выносливость, но с ним я сомневаюсь в своей. Поэтому важно заставить его кончить раньше, чем моя промежность превратиться в мокрое онемевшее ничто, которому потребуется долгое восстановление. Плюс у меня затекли связанные руки. Так что я действую по наитию. Вспоминаю приемчики, которые срабатывали на нем в прошлые разы. — Трахни меня, — смотрю Гондону в глаза и чувствую, как краснеет мое лицо, потому что умоляющий голос звучит очень искренне. Боюсь, мне придется забыть об убедительности и стать очень плохой порноактрисой, чтобы научиться просить его о чем-то без ощущения жгучего стыда. — Пожалуйста, сделай это со мной, пожалуйста, пожалуйста… Его взгляд тяжелеет, устремленный в мои глаза, потому что Маркиз не слышит фальши — ее просто не было, пальцы вжимаются в мои ягодицы до отчетливой боли, а бедра медленно приходят в движение. — Tu connais mon nom. Utilise-le. — Винсент, — выдыхаю, не разрывая зрительного контакта. Думаю, если бы я снова назвала его «Винс», он бы порвал меня не хуже стаи клыкастых чудовищ, которых держит вместо сторожевых собак. Эта мысль заставляет меня хитро улыбнуться и облизнуть губы, обветрившиеся под горячим дыханием. Я вновь начинаю чувствовать. И знаю, что он делает мне поблажку, двигаясь размеренно и тем самым позволяя немного перевести дух. Только не знаю, почему. Неужели новый приступ обходительности? Наконец взгляд Маркиза опускается на мои затвердевшие соски и ниже, где моя киска готова для него, каким бы грубым и ненасытным ему ни потребовалось быть. Он держит меня раскрытой для себя и для Жюли, и отклоняется еще сильнее, чтобы изменить угол проникновения. Я широко раскрываю рот, по мере того как Гондон наращивает темп, но двигает лишь своими бедрами, а не моими, как это было вчера — жадно врываясь в мои стенки, оставляя меня неподвижной и физически не способной ни сопротивляться, ни содействовать. Непрерывные хлопки мокрой кожи о кожу наполняют гардеробную, смешиваясь с учащенным дыханием трех человек. У меня немеют руки и сводит низ живота. Это похоже на медленный спазм, экстатичный и нарастающий, и я боюсь, что он заставит меня дергаться и истошно орать, когда достигнет пика. Я больше не могу контролировать свое тело. Оно принадлежит Маркизу, и он пользуется им азартно и нежалеючи. — Dis-moi à quel point tu te sens bien avec ma bite à l'intérieur. Давлюсь голосом, и с губ слетает нечто похожее на невнятное мычание. — Parle! — рявкает Маркиз, ощутимо подгибая колени, и продожая трахать меня практически снизу. — Мне… Хорошо, — ною прерывисто, но от того, как жалко звучит мой голос, мне становится дурно. Впрочем, это не важно. Мне уже никогда не будет стыдно за свои просчеты, потому что я скоро взорвусь. — Lèche-la, — он велит Жюли, не прекращая фанатичных фрикций, и толкает меня на ее лицо. — Lèche tout le jus qui sort de sa chatte. Profite de ma générosité, car elle ne durera pas longtemps. Но он не отрывается от меня. И я не понимаю, собирался ли. Я не хочу, чтобы это произошло. Инстинктивно стискиваю талию Маркиза коленями, и те скользят по ткани его пиджака. Поджимаю пальцы на ногах, пока оргазм догоняет меня на полном ходу. Я выгибаю спину, даже не имея под собой никакой опоры, и Гондону приходится обхватить меня за поясницу одной рукой. Я полностью натянута на его член и трясусь на нем, как в лихорадке, откинув голову назад и пробуя ловить ртом воздух. Я не могу вдохнуть потому что если выдохну — закричу. Мои бедра дрожат, но он врывается в них беспощадно. Проталкивает член лишь глубже и яростнее, пока я полностью не обмякаю вокруг него. И после. Я уже ничего не чувствую, кроме медленно отступающего, болезненного наслаждения и жжения натертой о его ширинку кожи. Но этого достаточно, чтобы продолжать трахаться: я мокрая, мягкая, и больше не ощущаю мышц внизу живота, чтобы сжимать их. Маркизу этого достаточно. Потолок плывет у меня перед глазами, но я улыбаюсь сквозь опьянение его похотью и собственным оргазмом, когда слышу его голос. Его стон — одновременно эйфорический и бессознательный, низкий, гортанный, страстный — звучит восхитительно. Я бы возбудилась от его голоса, когда он такой — если бы член Маркиза не растягивал меня прямо сейчас. Его руки застывают в напряжении, прижимая меня вплотную к его бедрам и лобку. Я чувствую, как они дрожат. И на несколько секунд все вокруг замирает и затихает, кроме его судорожного, частого дыхания. Наконец Маркиз немного приходит в себя, и продолжает двигаться во мне медленно и осторожно. Я знаю, что он кончил. Знаю, что снова сделал это внутри. И теперь движения его члена походят на медитативные и массирующие, словно он хочет, чтобы его сперма осталась внутри целиком. Будто мое тело способно впитать ее, если дать ему время. Это так… В духе Маркиза. Высокомерный и самовлюбленный до безумия. Меня тошнит от этого, но так же сильно мне это нравится. Член Маркиза медленно выскальзывает из меня — мокрый и все еще достаточно твердый — и Гондон рукой направляет его в рот Жюли прямо подо мной. Что-то в моей груди смерзается, и липкий, отупляющий холод расползается вниз по телу. Мне хочется раздавить ее. Встать на ее голову обеими ногами и вдоволь попрыгать сверху. Зверским усилием воли я заставляю пальцы на руках, сжимающие нечто невидимое и упругое, не стиснуться в кулаки. Я вижу, как Жюли послушно сосет его, не заглотив даже наполовину, и как Маркиз вводит член глубже, вынимает, вводит и вынимает… Медленно и лениво. Но хуже всего то, что на его лице все еще написано удовольствие. И он следит за ее губами. — Прогони ее, — слышу себя со стороны, и почти не удивляюсь этому. Холод и ненависть, каких я не испытывала с того дня, как превратила отчима в кровавое решето, заставляют мои внутренности мелко трястись. Маркиз поднимает голову и встречает мой взгляд. Его приоткрытые губы — яркие и сочные, растягиваются в мерзкой, понимающей улыбке. — Твоя ревность нелепа, Mon coeur. Он все еще держит меня на весу одной рукой. Другую кладет на мою щеку, и поглаживает большим пальцем отвратительно нежно и невесомо, будто вместо кожи у меня паутина. И трахает. Ее. В рот. — Прогони ее, если не хочешь, чтобы я размозжила ее голову о стену. Я не шучу. Страх на лице Жюли сменяется ужасом. Она замирает с его членом во рту. Выходит, она не так уж не понимает по-английски, как утверждала раньше. Лживая сучка. Маркиз улыбается шире, глубокие ямочки появляются на его щеках. После недолгой паузы он наконец убирает руку с моего лица, чтобы посмотреть на часы, и вынимает свой чертов член из ее лягушачьего рыла. — Servir le petit déjeuner à onze heures, — негромко велит он Жюли. — Maintenant, vas-Y. Она вскакивает с места и выметается прочь немного медленнее пули, запахивая на себе блузку. Я хочу стряхнуть с себя его руки, но это было бы слишком. Никакой драмы. Хватит уже и того, что улыбка — такая широкая и открытая, какой я никогда не видела на лице Гондона — буквально сочится ехидством. Самодовольство в его глазах плещется вместе с танцующими чертями. Он отпускает мои бедра и я вновь становлюсь на пол. И стою твердо. Холодная ярость очень бодрит. Мразон все еще ухмыляется, отвернувшись к зеркалу. Ничего, если мои руки стянуты ремнем, задраны высоко над головой, и я их совсем не чувствую. Также не важно, что я голая, мокрая, и у меня буквально течет по бедрам. Это может подождать, пока он проводит пятерней по блестящим волосам, убирая их назад, и поправляет пиджак, окидывая себя оценивающим взглядом с головы до ног. — Я жду тебя к завтраку. Без фокусов, — он снова поворачивается ко мне и заглядывает в глаза, наклонив голову к моему лицу. — Чистую. Одетую. Похожую на женщину моего круга. Он целует меня в щеку так трепетно, будто я девственница, которую он только что проводил до дома после первого в ее жизни свидания. Поверить не могу. И просто, блин, уходит. Я закрываю глаза и стискиваю зубы, сквозь которые проклятия сыплются на его голову громким шипением. — Oh oui, — он останавливается и возвращается, будто спохватившись на полпути. На довольной роже цветет мерзейшая ухмылка. — Совсем забыл. Очень легко, буквально одним движением Маркиз ослабляет узел, и мои руки падают вниз как плети. И так же легко он распутывает ремень и бросает его на пол. — Bon bain! Он бережно поднимает мои запястья и чуть наклоняется к ним сам. Поочередно целует одно и другое, глядя на меня смеющимися глазами. И не спеша выходит из гардеробной и из ванной, даже не закрыв за собой дверь.