Double Touche

Меня трясет от злости и желания вцепиться в его рожу ногтями, чтобы рвать и кромсать эту крошечную ухмылку, эти прищуренные глаза, сломать его задранный кверху нос, чтобы Маркиз выглядел именно таким уродом, каким он на самом деле является. Чудо, что я до сих пор этого не сделала. Горжусь собой. Наверное, инстинкт самосохранения все же чуточку меня отрезвляет. Единственное, что я не могу остановить — визгливую насмешку. — Пардон? — вопрошаю, даже не пробуя имитировать картавое французское произношение. — Я сказал — проси, — угрожающе мягко повторяет Маркиз. — Кого еще может просить о снисхождении последняя Лагард, если не меня? Проси, и возможно я дам тебе то, в чем ты нуждаешься. На несколько секунд прикрываю глаза, и прежде чем поглядеть на него снова, беру себя в руки, насколько это возможно. Как минимум, я не кричу и не пытаюсь его ударить — это уже неплохо. — На каком языке объяснить, чтобы ты понял: мне нужны деньги. Я здесь, чтобы их заработать. Но если ты говоришь, что надо только попросить — о, я с радостью. Хочешь, на колени встану? Мне не трудно. На лице Гондона проступает задумчивость, но и она не отменяет надменной ухмылки. — Поразительно, как убогая жизнь может измарать чувство собственного достоинства, — вещает Маркиз тоном исследователя. — Какие-то его зачатки в тебе есть, я уверен, но мне лень продолжать их отыскивать, — он драматично вздыхает со скучающим видом. — Тебе не нужны деньги, Mon coeur. Ты живешь в доме, который не смогла бы представить даже в самых несбыточных и абстрактных своих фантазиях. О тебе заботится прислуга, тебя охраняют. Тебя кормят лучшей едой, которую ты когда-либо ела. В твоем гардеробе сотни вещей от кутюр, созданных в единственном экземпляре, специально чтобы их носила именно ты. В твоем распоряжении все, чем может быть одержима женщина: украшения, сумки, обувь, косметика, предметы искусства, роскошные интерьеры и ландшафты, тебя окружает красота. И что же? Ты наслаждаешься этим? Он несет чепуху, но несет ее убедительно. В ней даже есть зерна здравого смысла. Правда настолько извращенные, что я не знаю как реагировать: демонстративно расхохотаться или закатить глаза. — Ай да я! Живу во дворце, где мне ничего не принадлежит, и почему-то не наслаждаюсь регулярными унижениями и попытками выставить меня ничтожеством. Шлюха же, а все чем-то недовольна… — Аааа, — Маркиз перебивает, будто я впервые сказала что-то разумное, и сплетает пальцы за моей спиной, как бы настраиваясь слушать. — Вот и нить, ведущая к пониманию. Держись за нее. — Какая еще нить? — сердито щурюсь в попытке расшифровать его бред. — Что ты вообще несешь? — Ты шлюха. Я отношусь к тебе соответственно, — объясняет он. — Подумай над этим перед сном. А пока ты еще здесь, проси то, чего так отчаянно желает твое холодное тщедушное сердечко… Или не оно? Ты все еще не заслужила мой член, но попробуй попросить ласково. Я милосерден. Стискиваю зубы и машинально сгребаю воротник рубашки Мразона в кулаки. — Ласково, Mon coeur, — издевательски напоминает он, и сжав мои запястья, легко убирает их от себя. — И учти, что я уже потратил слишком много времени. Мое терпение небезгранично. Вырываю свои руки из тисков, и едва не грохнувшись с его колен на пол, выдыхаю шумно, как пробитое колесо. Я знаю, что должна успокоиться и мыслить предельно трезво. На работе это никогда не составляло труда, зато чертовски трудно сейчас. Делаю еще один глубокий вдох и долго гляжу в зеленые смеющиеся глаза де Мразона. Господи, какое облегчение я бы испытала, выковыривая их ложкой… А потом бросила бы их под ноги и растоптала бы. Но хорошо. Ладно. Я еще поимею с него кое-что. Я заберу все, что сумею из него выдавить. — Такой у тебя кинк? Чтобы женщина просила ее трахнуть? — стараюсь, чтобы на моем лице появились субтитры. Это самая банальная мужская фантазия, какую можно вообразить. — Как скажешь. Кладу на его грудь ладони и легонько скребу ее ногтями. Наклоняюсь, чтобы наши лица разделяло минимальное пространство. Гляжу то в один его глаз, то в другой, сложив брови домиком и надув губы. Ною тоненько и капризно: — Ну пожаааалуйста, Винс… На душе чуть легчает и я расплываюсь в мстительной улыбке, когда уголок его рта аж дергается вниз в судороге брезгливости и раздражения. Правда это единственная микроскопическая слабость, которою позволяет себе Мразон. Мой триумф длится не больше пары секунд. — Godard, — произносит Маркиз, не повышая голоса, однако дверь в комнату мгновенно открывается, будто только этого и ждала. Часть комнаты заливает яркий свет коридора, от которого я щурюсь, но его сейчас же заслоняет силуэт незнакомого амбала, занявшего своей тушей едва ли не весь дверной проем. — Amenez-la-moi. Immédiatement. — Стоп! — рявкаю чисто автоматически, потому что силуэт в двери кивает и явно собирается пойти исполнить приказ. — Не надо, я поняла. Я все сделаю. Брови Гондона поднимаются в насмешливом удивлении. Он явно не ожидал, что я сдамся так просто. Честно говоря, я тоже не ожидала. Но все произошло слишком быстро и у меня нет времени как следует оценить ситуацию. Когда я сюда шла, в коридоре не было никого. Этот Годар вырос из-под земли, причем он явно ждал и прислушивался, иначе различить слова Мразона из коридора было бы нереально. В одном я не сомневаюсь: под «приведи ее» Мразон имел в виду Тайнишу. Не исключено, что он все продумал, и она может быть в доме прямо сейчас. А я ни при каких обстоятельствах не позволю, чтобы он унизил меня в ее присутствии еще раз. Никогда. Маркиз жестом велит охраннику выйти и опускает руку на подлокотник. И всем своим самодовольным видом демонстрирует, что ждет. — В следующий раз, когда я почувствую фальшь, тебе не понравятся последствия. Чтобы захотеть этого ублюдка по-настоящему, как сегодня утром в душе, или за завтраком, когда он говорил мне на ухо всякие эротичные грязности, или хотя бы полчаса назад, когда я готова была объезжать его пока не сломается кресло — мне требуется выбросить из головы множество вещей. Сосредоточиться на привлекательной внешности и забыть о гнилой начинке. Хотя бы просто настроиться на нужный лад. Это невозможно сделать быстро. Я не страдаю биполяркой. Но я должна быть если не искренней, то как минимум убедительной. И видит Бог, я стараюсь. Опускаю голову, чтобы прервать зрительный контакт. Смотреть ему в глаза сейчас, когда Мразон чувствует себя победителем, а я себя жалкой — плохая идея. Я лихорадочно думаю о том, где просчиталась. О своих предположениях, которые он назвал «фантазиями». Перебираю его слова и поступки как пазл, который необходимо собрать как можно скорее. Он не позволил мне танцевать в общем зале «Ange Dèchu», но и привата выдержал секунд пятнадцать. Если бы Маркиз действительно собирался смотреть, как я танцую для него сегодня — он бы заставил. Значит, он не хочет видеть меня на пилоне. Но определенно не потому, что я не в его вкусе. «Отведи эту женщину наверх, пусть оденется». «Ты составишь мне компанию и будешь выглядеть как женщина, которая себя уважает». «Потрудись выглядеть как можно более естественно». В тот единственный раз, когда он велел мне надеть что-то, что будет легко снять — он собирался меня рисовать. В «Зеленой гостиной» был мольберт в тот вечер и я спросила Маркиза зачем он. А в тот раз, когда Маркиз приказал надеть как можно меньше одежды — он в самом деле меня рисовал. Голую. Вот только позировала я ничуть не эротично — скрючившись и прикрывшись. Ему так захотелось. Рассеянно глажу шрамы на теле Маркиза кончиками пальцев, чтобы заполнить паузу. И это… не неприятно. Как и его дыхание с запахом рома на моем виске. «Ты шлюха. Я отношусь к тебе соответственно». Как к шлюхе. Потому что я танцую на пилоне, не стесняюсь демонстрировать свою наготу и очевидно продаюсь. «Считаешь ли ты сама, что сто́ишь пять миллионов и откупных клубу, которые я за тебя заплатил? Так докажи мне это». Маркиз хочет, чтобы я набила себе цену? Он ошибается, если думает, что я себя не ценю. Я как раз-таки самое ценное, что у меня есть. Разве что, в его понимании, я должна вести себя иначе. «Ты здесь, гуляешь по великолепному саду в самом сердце Парижа, и даже один корсет на тебе стоит дороже, чем вся будка в Нью-Йорке, которую ты арендуешь, и еще две соседних… Более того, я приготовил особенный подарок в честь твоего приезда». Невольно морщусь и утыкаюсь лицом в шею Маркиза, чтобы наверняка спрятать это от его взгляда. Окей, привозить сюда этого… Позволить мне… Вынудить меня застрелить отчима — это определенно было лишнее. Впрочем, чего еще можно ожидать от босса криминального мира и в прошлом головореза. Он скорее сделал это для себя, чем для меня. И это лишь подтверждает, что Гондон на самом деле дышит ко мне неровно. Так было с самого начала. Это не мои «фантазии». Хмыкаю. Но он явно не предполагал, что я не только застрелю урода, но и в итоге почувствую удовлетворение. Хотя… Он был доволен, что я справилась. Значит рассчитывал, что я окажусь достаточной сукой для этого. Так или иначе, теперь он знает наверняка. Обе руки Маркиза лежат на подлокотниках кресла. Если он надеется, что его ублюдочная невозмутимость и холодность способны добавить мне проблем — он ошибается. Мне не нужна ни его инициатива, ни помощь. Я всю жизнь полагаюсь только на себя. Обнимаю его за плечи почти примирительно. Плавным движением бедер прижимаюсь к нему крепче и на секунду замираю, как следует впечатленная. Честное слово, я Гондона не простила. И вряд ли прощу, пока я жива. Но ощущение, что я уселась на самый крепкий ствол в своей жизни — временно может помочь. Мне любопытно, умеет ли Маркиз пользоваться таким членом хоть вполовину так виртуозно, как пальцами. И долго ли я продержусь, когда он будет внутри. Целую Гондона в шею не торопясь, влажно и с придыханием, потому что уже бесполезно сопротивляться запаху его кожи и одежды, я никогда не вытравлю этот парфюм из своего восприятия. А сейчас мне выгоднее наслаждаться им, чем игнорировать. Узкие ленты на моей груди щекочут соски от случайного трения о его грудь, и я почти неосознанно двигаюсь ради этого трения и ради другого — ниже, сильнее, горячее. Но я не могу растянуть это надолго. Это воистину сложно терпеть. Я чувствую, как напряжены плечи Мразона и слышу как обивка кресла скрипит под его пальцами. О, я была бы счастлива помучить его, если бы не мучилась сама. Мне нужно больше, чем драй хамп, чтобы забыть о сегодняшнем разговоре. Закрываю глаза и, не прекращая движений, шепотом прошу: — Я хочу тебя внутри, прямо сейчас, пожалуйста. Я произношу это Маркизу на ухо, и все равно чувствую, как удушливый жар приливает к моему лицу. Кошмарное ощущение — просить его об этом, зная, что он может отказать просто потому что он отборный мудак, и умеет терпеть бесконечно. — Пожалуйста, — повторяю уже вполголоса, и сама поражаюсь, как умоляюще умею звучать. Лучше бы этот член стоил всех унижений. Гондон молчит, и молчит довольно долго, а я не хочу смотреть ему в лицо. Если в эту секунду он мерзко скалится, то я не могу ручаться, что мое желание жить окажется сильнее, чем схватить бутылку и разбить ее об его зубы. Я автоматически замедляюсь и готовлюсь к худшему. Гляжу в пустоту над его плечом и уговариваю себя пережить то, что сейчас произойдет. Его ладони ложатся высоко на мою спину — покрывают бо́льшую ее часть — и медленно движутся вниз пока не цепляются пальцами за ленту на лопатках, и не повисают на ней. Грудь сдавливает будто веревками, и это недалеко от истины. Я останавливаюсь совсем, вся — мои бедра, дыхание и пульс. — С Чиди… Это была шутка, — слышу себя со стороны и ужасаюсь. Маркиз тянет за ленту сильнее, и я отклоняюсь назад как марионетка. Вижу его лицо, его полуприкрытые глаза, обращенные на мою грудь, прижатую лентами черной кожи. Его губы. Они не скалятся. И его тело, обрамленное расстегнутой белой рубашкой. — Это была убогая шутка, — негромко дополняет он. — Стандартная для проститутки. Наклонившись, он языком отодвигает ленту с моего соска. Я ощущаю усилие, которое он для этого прилагает. Вау. Короткий болезненный укус, но я не успеваю зашипеть от боли. Мразон медленно выводит влажный кружок по месту укуса, и вся моя грудь покрывается мурашками. — Отныне ты упражняешь свое остроумие на другие темы, — его дыхание обдает влажную кожу теплом. — Или молчишь. Я не рискну сказать ему, что он больной. Во всяком случае не сейчас. И, пожалуй, он никогда не узнает о том незначительном происшествии в «Лувре». Я отклоняюсь ниже, повинуясь его рукам, и повисаю над полом дугой. Я практикую такое во время танца, но никогда по принуждению. И только с «безопасными клиентами». Дышу громко и часто, одновременно чувствуя себя слишком уязвимой в этой позиции и подрагивая от нетерпения. — Regarde ça. Knut ne t'apprend rien, n'est-ce pas? Его пальцы уверенно касаются меня между ног, скользят в смазке, и я всхлипываю, не сдержавшись, когда растягивают. — Je vais te donner ce que tu veux. Закрываю глаза и облизываю губы, забывая о помаде. Маркиз расстегивает брюки бесшумно, но мне чудится, что я слышу это сквозь музыку. Вдыхаю резко и глубоко, реагируя на тяжелое проникновение. Он не разменивается на игры, не дразнит, не дрочит, не водит членом по моему лобку, а просто вставляет. И звук — я уверена, что слышу его — это шипение сквозь зубы. Его руки ложатся на мои бедра, но лишь за тем, чтобы схватить ленты по бокам. Он тянет их на себя и вставляет глубже. Сжимаюсь изнутри, пытаясь вернуть ощущение контроля над своим телом, пытаясь освоиться с давлением внутри, от которого можно обмочиться. Его так много. Все мое восприятие сводится к его члену во мне, и к жару — ибо задница горит как костер от трения о брюки Маркиза. Он попеременно ослабляет хватку и усиливает ее, насаживая меня на ствол ритмично, не спеша и неотвратимо. Кровь приливает к голове, волосы подметают пол, и я накрываю руками лицо. Но ладони — довольно слабая помеха для ноющего стона, который рвется из моего горла. Я не могу остановить его. Я ни о чем не думаю. И всякий раз, кода Маркиз тянет на себя мои бедра, я хочу, чтобы он тянул сильнее. Чуть больше, всего один раз — и вакуум внутри порвется. Я хочу, чтобы стало невыносимо. — Ça valait le coup, — Маркиз произносит едва различимо, на выдохе. — Viens là. Его рука устремляется по моему животу и груди, чтобы схватить за портупею, которая служит мне лифом, и поднять меня вверх. Я выпрямляюсь на его коленях безвольно, полагаясь только на силу его руки и на то, что портупея выдержит. Моя голова повисает, откинутая назад. Я не хочу менять позу, в которой он трахал меня так сокрушительно. Мне не хватило всего одного раза, одного движения. Скулю, потому что Маркиз не делает пауз. Ему не важно, в порядке ли я, готова ли продолжать, в сознании ли я вообще. Он занят собой. Мне нравится. Мне нужно, чтобы он кончил. Поднимаю голову и широко раскрываю рот, опустившись на него целиком, ощущая под собой его лобок. Мы оба смотрим вниз, как мои бедра подскакивают от его толчков, и как его член выскальзывает лишь ненамного, чтобы погрузиться в меня опять. Стиснув руками мою талию, Маркиз ускоряется. Мне хочется съежиться, свернуться в клубок, потому что мышцы пресса сводит на пороге оргазма, но я поспешно хватаюсь за спинку кресла над плечами Гондона, чтобы этого не случилось. Один долгий, непрерывный стон звучит как заикание из-за сумасшедших фрикций. — Черт, — роняю ломким голосом, совершенно не соображая, хочу ли, чтобы он это услышал. Не стараюсь уловить ритм, не двигаюсь совсем, лишь зависаю над Маркизом и сжимаюсь, чтобы не разлететься на куски. Позволяю ему вставлять в его собственном зверином темпе. Наконец он стискивает зубы, словно чем-то взбешен. Сжимает меня по бокам, не контролируя силу, но это далеко не так больно, как я способна выдержать. Зажмурившись, я дергаюсь в его захвате с неожиданным для себя оглушительным воплем. Все мое тело ниже поясницы охватывает спазм болезненного кайфа, тяжелый и длительный, потому что Маркиз не снижает скорости, а затем я просто обмякаю, падаю на него, как пустая использованная обертка. Только его это не останавливает. Обжигающий шлепок по заду возвращает меня из бессознательного, и рука Гондона тут же возвращается на мою талию: держать над собой, вменяемой или нет, но с раздвинутыми ногами. — Ne pense pas que j'en ai assez, — он шипит, задыхаясь, и коротко заглядывает мне в глаза. — Tu dois faire mieux. Я не могу лучше. Я только что словила такой оргазм, который может на два часа превратить меня в вялое ничто. Мне трудно перетерпеть это естественное плато пресыщенности, когда секс становится неприятным и бессмысленным, потому что я уже кончила. Но я стараюсь. Я не собираюсь сдаться и уползти. Концентрируюсь на эмоциях, на визуальном. Лицо Мразона, его грудь — он весь покрыт дорожками пота. Всегда идеальная укладка сделалась небрежной и влажной, тонкая прядь волос прилипла к сосредоточенному лицу. Ритм становится рваным, сбивчивым, его это злит. Он не может кончить. Он не отрываясь следит, как его член проникает в меня с громкими хлюпающими шлепками. Глотаю воздух и, закусив губу чуть не до крови, пересиливаю себя. Возвращаюсь к ощущениям, к почти онемевшему нутру и до жжения натертой промежности. Расплываюсь в пьяной лыбе, оттраханная до блаженного пустоголовия, и уповаю на то, что оно продлится. Думаю, у меня получится кончить еще раз. Или два. Но мне нужно, чтобы кончил Маркиз. Опускаю руки на его плечи и сжимаю их как могу, пытаясь хоть немного расслабить. Двигаюсь с трудом, но специально невпопад, чтобы сбить его. Гондон чересчур вынослив — сейчас это наша общая проблема. Кладу ладонь на его щеку, и покрываю другую дразнящими, влажными чмоками. И Маркиз неизбежно замедляется сам. Может, он удивлен, что я умею быть мягкой, а может, он слишком устал. Я не встречала еще мужика, который не выдохся бы после такой гонки. И такого, который мог бы ее устроить, честно говоря, тоже. Я все еще не уверена, что инициатива за мной, но делаю все, чтобы перенять ее осторожно. Думаю — Маркиз не из тех, кто легко уступает поводья. Ныряю ладонями под его рубашку, и он наклоняется вперед, чтобы снять ее с себя. Обвиваю его за шею, чтобы не свалиться на пол, а он, выпутавшись из рукавов, обвивает мою спину с той же целью. И это довольно осознанные, будто бы даже покровительственные объятия для такого бессердечного мудака, как он. Думаю, он готов позволить мне пошалить. Выпрямляясь, я отталкиваю его за плечи, и впечатываю в спинку кресла. Гондон отвечает мне заинтригованной ухмылкой и немигающим взглядом душевнобольного. Даю ему время во всех подробностях рассмотреть тело, которое ему посчастливилось трахнуть. Медленно танцую на его члене, подняв руки, чтобы закрепить волосы в узел. Мне они не мешают, но в комнате, несмотря на ее площадь, становится душно. А Гондону полезно будет увидеть, как покачивается моя грудь в такт вращениям бедер. Затем опускаю руки и сгребаю ее в ладонях. Оттягиваю портупею, потому что хочу, чтобы он сполна насладился видом. Такое я тоже практикую в танце. Правда редко с такой самоотдачей. И ничей пожирающий взгляд до этого меня так не волновал. Даже сквозь онемение его член ощущается ненасытным и подавляющим. Я понимаю, откуда женские визги из этой части коридора. И понимаю, почему Тайнише понадобилось четыре часа, чтобы удовлетворить его в клубе. Пусть вспоминает об этом, полируя шест, потому что нового шанса ей не представится. Облизываюсь, наблюдая за лицом Маркиза, за его приоткрытым ртом, блестящими губами и взглядом, провожающим мою руку вниз, туда, где его лобок блестит от моей смазки. Первое же легкое прикосновение к клитору заставляет меня охнуть и порывисто согнуться, но я исправляюсь. Я иду на уловку. Ласкаю себя очень аккуратно, избегая слишком чувствительных мест. Маркизу достаточно этой картины. Он не моргает, глядя как я делаю это. Крепче сжимает мои бедра и двигает их на себе в возрастающем темпе. Еще несколько секунд я пытаюсь бороться за контроль, но его руки сильнее. Возобновляющиеся толчки мешают мне не то чтобы танцевать, а просто дышать. Я хватаюсь за его плечи для опоры. Внизу живота нагнетается напряжение, я непроизвольно концентрируюсь на нем, забывая о своих планах, обо всем — я сейчас кончу, и это единственное, что имеет значение. Но перед тем, как мой рот широко раскрывается, глаза закрываются, и я вся отдаюсь на милость ощущениям — я вижу, как это происходит с Маркизом. Он откидывает голову, вжимаясь затылком в спинку кресла. В мой истошный крик вплетается его низкий, гортанный стон облегчения, и несколько озверелых толчков спустя, мир вновь становится относительно тихим и неподвижным. Я расползаюсь на теле Маркиза лужицей, утыкаясь лбом в его лоб, и некоторое время мне плевать, что его губы так близко, и что я дышу ему в рот, и что он не собирается предотвратить опасность поцелуя. Но я не настолько безумна, чтобы снова попробовать. — Ça suffit pour aujourd'hui, — объявляет Гондон своим обычным ленивым манером, впрочем не пытаясь столкнуть меня с себя. И спасибо ему за это. Козел. Я понимаю, что надо встать побыстрее, но все, на что меня хватает, это выпрямиться на его коленях, и утереть лоб ладонью, убирая налипшие распушившиеся волосы. Я не смотрю Мразону в глаза, чтобы не портить себе остаток ночи. Огромным усилием я приподнимаюсь над Маркизом, и скорее ощущаю его взгляд, чем ощущаю то, к чему он прикован. Вязкая капля спермы скользит по его члену, вытекая из меня, но я не готова обдумать это сейчас. Я просто инстинктивно провожу рукой по промежности на случай, если это не все, и даже не чувствую прикосновения. Слезаю с Маркиза, и делаю пару нетвердых шагов на месте, чтобы снять каблуки. Наклоняюсь, поднимаю их и не очень представляю, что делать дальше. Маркиз встает куда увереннее, чем я. Снимает брюки, игнорируя тот факт, что я не знаю, куда себя деть. Его член все еще полунапряжен и привлекает к себе все мое внимание. На пару секунд я даже забываю о том, как трудно мне стоять. Учитывая уровень мудачества Гондона, он просто не мог бы иметь член поскромнее. Он бы удавился. — В чем дело, Mon coeur? — насмешливо-снисходительно уточняет он. — Я могу идти? В чем еще может быть дело? Он не пригласил меня к себе в спальню и едва ли собирается романтично прижимать меня к своей ублюдочной широкой груди перед сном. Но я не то чтобы в этом нуждаюсь. Мне просто нужно лечь. Или хотя бы сесть. И лучше, если прямо сейчас. Он смеривает меня долгим внимательным взглядом, не отказывая себе в удовольствии безмолвного диалога с моими бедрами. А затем — сюрприз-сюрприз — бросает брюки на кресло и просто уходит, сверкая своей спортивной задницей, предположительно в спальню. — Великолепно, — кидаю ему вслед и, развернувшись, топаю к другой двери — в коридор. — Je ne t'ai pas laissé partir, — предупреждает его голос позади. Устало закатываю глаза, но оборачиваюсь и опускаюсь на корточки, потому что не могу больше стоять. Мне плевать, как он это воспримет. Наконец Гондон возвращается в длинном сером халате, и ожидаемо выглядит так, словно сошел с обложки дорогого глянца. Лицо непроницаемое, и все же я улавливаю оттенок неодобрения в его глазах, когда он видит меня на полу. Не спеша приближаясь, он протягивает мне руку. В другой держит какую-то темную шелковую тряпку. С сомнением смотрю на его ладонь, просто чтобы он знал, как мне осточертели его заскоки. Но послушно за нее берусь. Одним плавным движением Маркиз заставляет меня встать и молча расправляет принесенную одежду — тоже халат. Галантно придерживает его для меня. Ни о чем не спрашивая, позволяю Маркизу его на меня надеть. Я могла бы поместиться в этот халат дважды, и явно подмету дорожку до своей спальни его краями, но он просто восхитительный на ощупь — гладкий, скользящий, прохладный. Пожалуй, я бы оставила его себе, будь у меня возможность. Затем так же молча, Гондон подхватывает меня на руки. Напрягается он при этом не больше, чем если бы взял со стола стакан с ромом и понес его к двери. Это впечатляет. Но я не в состоянии отдать ему должное в полной мере сейчас. Я пытаюсь подавить зевок. — Godard, — зовет Маркиз, и дверь перед нами открывается. Он несет меня по коридору, глядя прямо перед собой, а я беспрепятственно смотрю на него. Если сейчас он не бросит меня в ванну со льдом, то я просто не знаю, как реагировать на этот жест. Маркиз несет меня спать. Сам. И даже не волочет по полу за ногу, а прямо вот несет, как в кино. Это так… заботливо с его стороны, вот только я никак не могу связать слово "забота" с Маркизом де Грамоном. Амбал возникает впереди, обгоняя нас, и открывает дверь моей комнаты. Гондон вносит меня внутрь и подходит к кровати. Я готовлюсь в нее рухнуть, но нет — он кладет меня на одеяло, а не бросает. А после еще и помогает укрыться. — Я прикажу Жюли принести ужин. — Не надо, — возражаю, стараясь не показать недоумения. — Я хочу спать. — В таком случае, — Маркиз наклоняется ко мне ниже, и я расширенными от изумления глазами наблюдаю, как он поднимает мою руку с кровати и подносит к своим губам. — Bonne nuit. Целуя руку, он смотрит мне в глаза, и я до последнего ожидаю увидеть во взгляде Маркиза издевку, но… Кажется, он не смеется. Я вообще не могу понять, что у него на уме. Но чувствую себя очень странно. Глядя, как он уходит, я торопливо прикидываю, как бы его позвать. И почему-то не решаюсь по имени. — Маркиз? Он оборачивается в дверном проеме. — Я спущусь на завтрак, — обещаю, улыбаясь ему сонно и хитро. Хмыкнув, он закрывает за собой дверь. Перед тем как отключиться, я еще слышу его голос в коридоре, отдающий амбалу короткие распоряжения, но уже не могу разобрать, какие.