одеяло

Чонсон обессиленно заваливается в комнату, бросая мокрое полотенце со следами черной краски для волос на спинку стула, и останавливается возле шкафа, чтобы выбрать пижаму на ночь. Обычное для каждого дня действие, которое с каждым разом приносит все больший дискомфорт, потому что тело буквально умоляет послать здравый смысл и завалиться на кровать сразу же, как только порог комнаты будет пересечен. Он просто безумно устал. Работа, хобби, работа, бессонница, попытки сделать что-то свое — все это вносит в его жизнь столько радости, сколько же и усталости. Он любит то, что делает, но иногда, в такие моменты, как сейчас, хочется удалить из своего организма все кости и мышцы, все думающие клеточки, и оставить просто оболочку. Оболочку, которая ничего не сможет сделать, кроме как лежать и отдыхать. Смотреть в потолок или просто в закрытые веки. Иногда даже самое любимое дело истощает настолько, что не выдерживает уже тело. Колено ноет от малейшего давления, спина и каждая мышца на ней умоляют о массаже, а икры токают от напряжения. Как бы сильно Чонсон ни любил то, чем занимается сейчас, его тело буквально умоляет о перерыве и небольшом отдыхе. Ведь даже в спорте иногда нужен тайм-аут. Все тело будто находится в плотной вате и двигается на непонятно какой оставшейся энергии. Впереди еще два концерта, а он уже чувствует себя как выжатая половая тряпка. Господи, он даже не будет проверять в соцсетях, как выглядел сегодня, наверняка хуже некуда, а снова разочароваться в себе и к физическим терзаниям прибавить еще и моральные..? Нет, только не сейчас, он и так уже на грани. Свежая майка и свободные домашние шорты, которые теперь пахнут только его вещами: переезд наконец-то свершился, но внес много изменений в жизнь. Теперь засыпать приходится без посторонних звуков в виде сопения Джейка или тапанья пальцев Чонвона по клавиатуре телефона, он любил просто завалиться к нему на ночь и заниматься своими делами чисто в его постели, даже не спрашивая разрешения. Теперь пусто, тихо. Только слышно, как Сонхун за стенкой напевает себе под нос, а вода в душе еще идет, Джейк пошел после него. В комнате же ничего. И он был бы рад этой тишине полгода назад, когда жил с соседом, но не теперь, когда одиночество начинает давить на мозги и мучить поверх существующих проблем. Кровать ощущается мягким облаком, поглощающим в себя, долгожданным спокойствием, но тело все еще жутко напряжено, и от того, что расслабление нельзя получить даже после того, как ляжешь в кровать, хочется плакать. Шум воды прекращается, Сонхун на секунду переходит на какие-то высшие ноты, из-за этого тяжело сразу услышать еле заметный писк в коридоре. Кажется, менеджер зашел с помощью своей ключ-карты, чтобы проверить, все ли в порядке. Нет, он не в порядке. Никак. Тук-тук-тук. Три тихих, но звонких удара в пустой, еще не обставленной комнате с нераспакованными уже как пару месяцев коробками — просто не было времени заняться этим. — Я еще не сплю. Дверь открывается медленно и тихо, а в щель просовывается милая мордашка, которую он (честно) хотел увидеть больше всех, но даже не надеялся, что эта уставшая тушка соизволит прийти в такой загруженный день. — А почему не спишь? — большие глаза Чонвона заинтересованно изучают его обессиленное тело, даже не накрытое одеялом. — Только лег, пока и не пытался. Чонвон аккуратно прикрывает дверь и щелкает замком, хороший знак. Значит, засыпать сегодня он будет не один, а с прилипшим к боку горячим телом, которое просидит в телефоне до рассвета и будет приятно сопеть под утро на ухо. Он успел привыкнуть к этому за то время, что Чонвон взял в привычку регулярно забираться к нему под одеяло и делать всякое. Иногда просто лежать рядом, иногда работать, иногда слушать его болтовню или начинать трещать самому, когда у Чонсона были силы только на принятие информации. Иногда обниматься. А иногда, когда они были одни, накрывать их одеялом с головой и целовать, чтобы это все оставалось секретом в пределах его комнаты. Это, конечно, вызывало больше всего вопросов, но пока что… не причиняло чего-то плохого или дискомфортного. Чонсону просто нравилось целовать Чонвона в ответ и чувствовать чужое тепло, а о вопросах более глубоких он подумает тогда, когда появится стабильное свободное время, а не перерыв в неделю. В общем, вопрос остается нерешенным уже около двух лет, с тех пор, когда это только началось, и когда никто из них не думал, что это станет приятной постоянной привычкой. Это хорошо, это тепло и влажно, это помогает почувствовать себя человеком и кем-то, кого любят. Даже если зачастую все происходит в темноте и под негласным строжайшим секретом, ему все равно, ведь сам процесс дает ему больше, чем отнимают мысли о нем же. А пока все хорошо, вопросы можно и не задавать. — Как ты? — Чонвон стягивает с себя худи и оказывается в своей любимой пижаме с котиком, видимо, он изначально шел сюда, чтобы остаться с ночевкой. — Херово. — Давай сделаю тебе массаж? Честно говоря, совесть диктует ему отказаться, но изможденное тело будто говорит его ртом, овладевая разумом: — Давай. Только недолго, тебе тоже пора спать. — Будто ты не знаешь мой режим, хен. Переворачивайся. Чонвон действует по-хозяйски, когда задирает его майку и выверенными движениями разогревает кожу размахами прохладных ладоней. Он никогда не давит слишком сильно, но в его аккуратных лапках достаточно мощности, чтобы заставить мышцы работать. Чонвон аккуратно усаживается на него сверху и сжимает их сильнее, секундные боли стоят того, чтобы после наступило долгожданное облегчение. — Завтра перед концертом попроси нашего массажиста поработать с твоими ногами, у тебя все так напряжено, как будто ты ежедневно устраивал день ног в тренажерном зале как минимум пару недель. — Хорошо. — И поешь. Джейк хен сказал, что ты не завтракал, поэтому тебя могло мутить на репетиции. — Обязательно. — И не забудь наклеить тейпы на чистую кожу, а не потом, когда заболит, понял? — Понял, шеф. — Лучше бы тебе действительно понять и закрепить, а не как обычно. — Что, так плохо сегодня выглядел? — учитывая, что Чонвон наверняка уже просмотрел не только свои выступления, но и каждого из них, Чонсон уверен, что и на него Чонвон собрал подробное досье. — Если «мило» равно «плохо», то да. Так мило дул щеки, — Чонсон хрипло смеется лицом в подушку и немного поворачивается, чтобы поймать чужой взгляд. — Значит, все куда хуже, чем я думал. — А ты не думай. Подумаешь, когда будешь в состоянии. — Ох… Кажется, я останусь недумающим и отупею уже через пару недель.. Вот это участь, и врагу не пожелаешь. — Хен, я серьезно, все в порядке. Они любят тебя, в каком бы состоянии бы ни был, и видят, как хорошо ты сегодня старался, — голос Чонвона с веселого тона вдруг становится серьезнее. О-о-о, Чонсон знает, куда все двигается. «Ты же знаешь..» — Здоровье важнее всего. — Если ты так говоришь, то все правда было хреново. — Нет, ты был милашкой и любимчиком толпы. — Но ты все еще не сказал, что я хорошо выступил, — в эту же секунду Чонсон пожалел, что вообще открыл рот, пока у Чонвона в руках буквально все его тело в самом беззащитном положении. Потому что маленький дьявол сжимает ладони на его мышцах сильнее и скребется к бокам, чтобы как следует пощекотать. — Нет! Я все понял! Понял, честно понял, давай без насилия! Чонвон так очаровательно смеется, когда замышляет убийство его нервной системы. — Вот и молчи, может, уснешь быстрее, — Чонсон слушается. Он прикрывает глаза и впитывает каждое движение Чонвона по напряженным, скулящим мышцам. Больно, но приятно. Чонвон аккуратно спускается вниз, разминая поясницу, затем немного давит костяшками на бедра и переходит к икрам, жестко проводя пальцами и заставляя хныкать от боли в подушку, как маленького ребенка, которому не дают конфет на ужин. Рядом с Чонвоном ему хочется быть таковым: глупым и беспомощным, не думающим ни о чем, ни о репутации старшего, ни о том, что над ним посмеются за поведение и будут придумывать шутки еще целую вечность. С Чонвоном рядом хорошо просто быть и делать то, что всегда делаешь только наедине с собой, не беспокоясь о внешнем виде или приличиях. Он знает — Чонвон никогда над ним не посмеется. Ну, только если по-доброму, потому что у него есть такая маленькая глупая черта, видеть в Чонсоне слишком много милого, даже там, где его совершенно точно нет. — Спишь? — Чонсон отрицательно мычит в подушку. — Хорошо. Вставай, встряхнись, а я расправлю кровать, ну же, и ляжем. Нет, он все-таки определенно точно дьявол, пусть и с лучшими намерениями. Тело ноет, но теперь становится заметно лучше, боль из зажатой и ноющей перетекает в горящую, и после небольшого растягивания туда-сюда Чонсон наконец-то чувствует то самое облегчение. Как в моменты, когда долго не можешь хрустнуть напряженным суставом, а потом удачно поворачиваешься, и наконец-то получается. Боже, лучшее чувство на земле. А у его персонального Сатаны просто золотые руки. Золотые лапки. Чонвон откидывает одеяло и заставляет лезть первым и, о, вот так должна ощущаться постель после тяжелого дня, тело будто проваливается и распадается на части, полностью впитываясь матрас, словно чай из опрокинутого стакана. Идеально. Чонвон забирается следом, буквально ныряя ближе и подстраиваясь под его растекшееся тело. Цепкие пальцы проскальзывают на талию и обнимают поперек живота, а холодный кончик носа тычется в плечо, Боже, и это существо отрицает хоть какую-то принадлежность к кошачьим? Самое большое заблуждение. Он аккуратно потирается носом о чистую кожу на руке и обнимает крепче, ближе, будто пытаясь врасти, как паразитирующий гриб. Такой милый, когда ищет тепла и сам хочет подарить немного своего. Его хочется поскорее обнять в ответ, но тело протестующе ноет и отказывается двигаться. Видимо, его судьба быть сегодня «маленькой ложечкой» и просто смириться с тем, как Чонвон делает все, что захочет, но… не то чтобы Чонсону вообще хотелось сопротивляться этому хоть раз в жизни. — Ты же знаешь, что я горжусь всем, что ты делаешь, да, хен? — Чонвон произносит это так тихо, что даже шебуршения за стенкой звучат громче. — Может быть и знаю. — И знаешь.. — Чонвон шумно дышит, как будто нервничает или как тогда, когда что-то его безумно раздражает, но он держится из последних сил, — ну… — Что? — Ты правда хорошо постарался сегодня. Не всегда можно быть лучшим, нужно учитывать и то, в каком состоянии ты находился. Когда я заболел, и мне приходилось брать пару дней отдыха, я ведь тоже мог напрячься и работать пока не упаду в обморок или что похуже, но ты сам сказал мне: «Лучше отдохни и вернись, чтобы показать себя лучшего в полную силу, а не лучшего из последних сил». — Я говорил такие умные вещи? — Чонсон наигранно удивляется. — Удивительно, но да. И вообще, не перебивай, — он снова потирается носом о плечо Чонсона, совсем как котенок. — Я просто хочу сказать, что даже в таком состоянии ты никого не послушал и пошел выступать и быть лучшим из последних сил. И мне было грустно это видеть, но мы все знали, скольких усилий тебе это стоило, понимаешь? Сколько всего ты вложил в танцы… Больше стараний, чтобы держаться, чем кто-либо из нас. Так что, рассуждая логически, вложив большее количество сил, при их отсутствии, ты был лучше, чем кто-либо. — Я не очень понял логику, но приму как комплимент. — Хен. — Мм..? — Придурок-хен. — Ну вот, я ничего не сделал, а уже плохой. — Я волнуюсь, ясно? — о, Чонсон уверен, что сейчас его глаза сияют как маленькие пуговки у котенка, который смертельно обижен и готов оставить пару глубоких царапин. — Очень ясно, лидер-ним. Чонвон затихает и о чем-то усиленно думает, как будто готовится к прыжку, а затем аккуратно привстает, чем немного пугает. Как будто собирается уйти. Но Чонвон лишь тянется к выключателю, а затем куда-то к одеялу, уверенно двигаясь в темноте и перекидывая свою ногу через бедра Чонсона, садясь затем сверху и накрывая их обоих с головой под одеяло. Ох, Чонсон был бы рад такому раскладу в любой усталый вечер, но сегодня он даже двигаться еле может, а не то что целоваться. — Серьезно? Сейчас? Чонвон наклоняется, в маленьком, пока еще не душном пространстве аккуратно приближается к его лицу и практически сразу же опускается на Чонсона, ложась на его грудь и выдыхая носом куда-то в шею. — Просто.. так мне будет легче говорить, — положение, в котором Чонсон его никогда не осудит, путь это и было негласным правилом, Чонвон правда верил, что оно исполнится. — О чем? — кровь в ушах стучит немного громче. Кажется, это начинает волновать. — О том, — губы Чонвона едва касаются чонсоновой шеи, но мурашки тут же вскакивают со своих мест и дикой толпой пробегают по всему телу, — какой ты молодец, хен, — горячее дыхание врезается в кожу, и Чонсон все же делает над собой усилие, поднимая расслабленные руки и укладывая ладони на чужую узкую талию. — Вот как. А я думал о том, что мы сейчас ляжем спать, потому что у меня вообще нет сил даже обнять тебя нормально. — Прости, просто.. ничего не делай, хорошо? Я сам. — Чонвон.. — Молчи, — Чонвон аккуратно целует чужую шею и отстраняется на небольшое расстояние, чтобы не провоцировать дрожь и волнение. — Я хочу так много тебе сказать, и ты знаешь, что я стесняюсь говорить о таком, глядя тебе в лицо. Так мне просто спокойнее. — Все хорошо, прости, я молчок, — Чонсон снова делает усилие, забрасывая кисти рук выше и скрещивая их на чужой спине, пытаясь притянуть крепче и обнять. — Весь сегодняшний концерт я думал только о том, как горжусь тобой и как сильно хочу быть еще сильнее, чтобы рано или поздно стать как ты. И я знаю, что ты будешь отрицать и говорить, что я сильнее, что моя выдержка больше, но я так не считаю. Каждый раз, видя твои усилия над собой, твою работу над танцами, телом, музыкой, я просто.. хочу быть как ты во всем, что касается нашей работы, поэтому каждый раз, когда ты не ценишь тот труд, который проделал, мне грустно. Потому что видеть того, кто является для тебя каким-то образцом, это тяжело, понимаешь? И я знаю, что такое самокритика, но… Подумай сам, каких усилий тебе это все стоило. Ты должен гордиться тем, что не сдался и выступил почти со всей программой, ты должен гордиться тем, что показал не что-то лишь бы как, а слишком много для слабого человека, который упал на репетиции и безумно всех нас напугал. Я горжусь тобой. Мне стыдно говорить это тебе в глаза, но я очень тобой горжусь, и хочу, чтобы ты тоже собой гордился, хен. Когда ты в таком упадке, я чувствую, что делаю так мало, чтобы убедить тебя в обратном. Но ты знаешь, мне тяжело выражать такое, прости. Чонсон хочет ответить тут же, но понимает, что ком в горле мешает выдавить из себя хоть слово, а губы предательски подрагивают. Он так давно не слышал подобных слов от тех, кто по-настоящему ему близок. Точнее, он давно не чувствовал эти слова настолько искренними. — Не будь к себе так строг, — Чонвон снова двигается ближе к его шее и аккуратно, медленно целует, чтобы было больше нежно, чем щекотно. — Только не когда ты так страдаешь физически, — другой поцелуй ложится под челюстью, — самокритика — это наш рост, но расти можно лишь тогда, когда ты здоров телом. Только тогда это все сработает, а не когда ты на исходе, еще и ругаешься на себя. Нежный, теплый поцелуй в скулу, щеку, нос. Чонвон все так же медленно, но беспорядочно оставляет влажные следы по всему лицу, аккуратно придерживая его ладонями и не давая увернуться даже при желании, которое очевидно бы не возникло. Последний поцелуй мягко оседает на губах, и Чонсон приоткрывает рот, чтобы поцеловать в ответ. Под одеялом становится душнее, горячий воздух ударяется о стенки из хлопка, но пространство не ощущается жарким, скорее уютно-теплым, будто они оба сейчас в самом безопасном коконе на свете, где с ними не может произойти ничего плохого. Чонвон аккуратно целует, чуть напирая и судорожно выдыхая, как будто мечтал сделать что-то подобное уже давно, и наконец добрался. — Я горжусь тобой и люблю тебя, хорошо? Держи это в голове. Чонсон с трудом сглатывает ком в горле и выдавливает из себя совсем тихое «хорошо». Чонвон с небольшим усилием выпрямляет ноги и ложится на чужую грудь щекой, слушая быстрые биения сердца. — Я тяжелый, да? — Ну, только если немного. Можешь просто закинуть на меня ноги? — Чонвон с кряхтением двигается, и Чонсон наконец убирает одеяло с их лиц. В лицо ударяет свежий прохладный воздух. Чонвон замолкает и, приняв удобное положение, снова ложится щекой на грудь Чонсона, свернувшись почти что в клубок. — Чонвон? — Мм..? — теперь его очередь быть почти в заснувшем состоянии. — Я тоже тобой горжусь. И люблю тебя. Чонвон сжимает в ладони край одеяла, но не поднимает его вверх, с улыбкой произнося еле слышное: — Тогда у нас много чего взаимно. Чонсон улыбается в ответ и чувствует, как мышцы расслабляются еще больше, а тепло рядом мгновенно дарит еще больше безмятежности и настроя ко сну. Завтра будет новый день, новые выступления и чуть меньше сил, чем было сегодня, но Чонсон держит в голове тихие слова Чонвона и думает, что он потратит немного меньше энергии и побережет себя для того, чтобы вечером у него были силы целовать Чонвона с откинутым одеялом.