Хтонь

      Итан в один день может быть похож размахом плеч на Арнольда Шварценеггера в его лучшие годы, в другие кажется худее и тоньше Томаса. В один день Итан равнодушно гоняет по тарелке одинокий лист салата, в другие от одного взгляда на объем и состав его обеда начинает болеть желудок. Итан вечно теряется, не попадает в кадр, а поймать его где-то на улицах почти невыполнимая задача для фанатов. После очередного изматывающего концерта Итан хватается за выпростанную к нему руку, как утопающий за соломинку, позволяет притянуть себя в объятья, падает на лежащего Дамиано и… исчезает, будто его и вовсе нет в гримерке. Лишь вся его одежда остаётся лежать на полу.       Виктория, наблюдающая за этим, даже не перестает жевать свою пиццу, она вдумчиво перемалывает зубами откушенный кусок, сглатывает и только после этого привычно и даже флегматично спрашивает.       — Сколько?       — Говорит, что минут двадцать позарез надо, — Дамиано откидывает голову на спинку дивана и прикрывает глаза. Вид у него такой, будто его накануне избили — под глазами огромные синяки, а черные пятна то там то тут вылезают на обнаженной коже торса. Их любимая хтонь явно сегодня не может пристроится с комфортом с первой попытки. Итан не отбрасывает тени — любой, кто проведет в его обществе достаточное количество времени заметит эту маленькую странность. Зато у Дамиано зачастую их целых две.       Итан вообще-то может влезть под кожу к кому угодно — буквально — и свить себе гнездо где-то между внутренних органов, но мало кто в здравом уме может хотеть, чтобы он это сделал. Виктория обычно в такие моменты чувствует себя задыхающейся, а Томаса через раз рвет постфактум. Дамиано же наоборот ловит от чужого присутствия внутри какой-то нездоровый кайф, а когда Итан все же выбирается и вновь приобретает человеческий облик, неизменно выглядит так, будто его хорошенько вытрахали, и еще имеет наглость шутить, что их барабанщик предоставляет лучшие в мире объятья.       Виктория пьет газировку прямо из горла двухлитровой бутыли, считая минуты до появления Томаса, рванувшего в душ смывать с себя слои пыли и едкого пота, но старается не смотреть налево даже когда Дамиано едва слышно стонет. Особенно когда тот стонет — как-то раз повернулась и увидела, как у того из груди торчала черная, будто затянутая в дорогущий латекс, рука. Зрелище не для слабонервных.       — Итан, поаккуратней, пожалуйста, мочевой пузырь мне еще нужен, — доносится до нее придавленный голос. Виктория закручивает крышку кока-колы, хватает коробку с половиной пеперонни под мышку и молча сваливает куда подальше. Она лучше посидит на унитазе рядом с Томми, чем будет смотреть очередной выпуск ЭТОГО. Виктория знает, что, попав внутрь тела, Итан узнает все мысли, но у них с Дамиано что-то свое… слова она подобрать даже не пытается. Не водится их в итальянском, да и в любом другом языке тоже.       Дамиано открывает глаза только тогда, когда за спиной подруги хлопает железная дверь, делает глубокий вдох и снова их закрывает.       — Виктория ушла? — рокочет у него где-то на самом дне черепной коробки.       — Да.       — Мне так всегда смешно с этого ее напускного возмущения, — Итан показываться не торопится, но Дамиано отчётливо чувствует, как живая тьма перетекает между клетками его тела, обволакивает наэлектризованные до предела нервы, успокаивает… Хорошо. Ещё бы… Мысль ещё не успевает до конца оформиться, а Итан уже выныривает, похожий на скульптуру из черного мрамора какого-нибудь Антонио Коррадини, заключает лицо в ладони и…       — Как ты хочешь? — спрашивает он, прервав болезненно идеальный поцелуй.       — Как хочешь ты? — Дамиано честно пытается гнать от себя мысль, заставляющую его зеркалить вопрос, не думать об этом тогда, когда он отчаянно обнажен перед Итаном всей своей душой, но не получается. Та все равно просачивается. Дамиано, как ни старается, не может избавиться от чувства, что он Итану чего-то не додает. Должны же они хоть в чем-то не совпадать. Должен же он хоть раз не хотеть того же.       Итан тянет его за подбородок черными пальцами, хищно облизывает свои чёрные губы и улыбается во весь рот, полный острых, прохожих на кинжалы, зубов — тоже черных, как осколки отполированного обсидиана.       — Ты слишком много думаешь… — шипит он у самого лица, — Не думай, будь со мной. Как думаешь я успею заставить тебя кончить трижды?       В животе у Дамиано все сжимается. Три за двадцать — звучит почти как снисходительность. Их личный рекорд шесть за восемь, правда он потом не чувствовал под собой ног и не мог понять где верх, а где низ. Но планам не суждено сбыться. По коридору, шаркая пятками явно по направлению к гримёрной движется Лео. Дамиано успевает лишь глубоко вздохнуть, чувствуя, как Итан ныряет в него, куда-то под диафрагму, заставляя согнуться пополам и закашляться.       — Порядок? — первым делом спрашивает Лео, когда пересекает порог. Он не утруждает себя стуком — просто отрывает дверь, зная, что у него как у сутенёра есть право быть везде, только вот знает он не все.       — Полный, — хрипит Дамиано в ответ, чувствуя, как Итан изнутри раскрывает его лёгкие, возвращая дыхание в норму.       — Я добуду тебе на следующий концерт ингалятор, кашляешь как больной коклюшем. А нечисть где?       — Пёс его знает, — бессовестно врёт Дамиано, подцепляет носком ботинка трусы из кучи и откидывает их чуть в сторону. Лео называет Итана нечистью чисто интуитивно. Официально ему, да и кому-то ещё за пределами их четверки ничего не известно. Но Дамиано иногда кажется, что это все секрет Полишинеля, — Этот эксгибиционист скинул с себя все и отравился шататься.       Лео лишь скептически вскидывает брови: не эксгибиционист у них только Томас, но у Томаса свой грешок — фетишизм. У милого и самого беспроблемного члена группы стоит на гарем Фендеров и его эрекцией впору забивать гвозди.       Итан где-то на краю сознания прыскает: «А ты с ума сходишь от черной помады!»       Дамиано не огрызается шутливо лишь потому, что не хочет отправится в психушку прямо с этого диванчика, обтянутого кожей невинно убиенных китайских дермантинов. Перспектива обитых ватой стен и нормального режима смен сна на бодрствование и обратно, конечно, заманчива, но он ещё не настолько заебался.       — Давай отложим это до номера, — как можно отчётливее думает про себя Дамиано, продолжая заговаривать зубы Лео. Лео не заговаривается — среди начисленных брюликов его браслетов болтается парочка Назаров, но отравляется грызть кого-то ещё. Но его визит отбивает острое желание, отгоняет его куда-то в область вересковой пустоши, что пробивается порослью на груди и оставляет его там, как армию для перегруппировки.       В отеле, они, ясное дело, расходятся каждый в свой угол — времена общих номеров и общих кроватей, где спать приходилось почти вповалку давно миновали. Дамиано успевает даже задремать, лежа на спине, когда ощущение чужого присутствия в комнате заставляет его резко сесть. Тьма даже пахнет по-другому, и она гуще гудрона. Никакая зима не может быть этому объяснением… а вот кое-что другое, кое-кто — может.       — Ты пришел, — расплывается Дамиано в широкой улыбке, сердце все еще заполошно бьется, но уже по другой причине. Тьма не отвечает, но занавеска на окне едва заметно шевелиться. Итану словно жизненно необходимо поправить ту, зацепившуюся за угол подоконника. Дамиано замечает, как кровать рядом с ним прогибается, тянется к пустоте ладонью и наконец-таки дотрагивается. Итан почти сразу хватает его за запястье, и отводит руку в сторону, прижимает к кровати.       — Не надо, — слова приходят в голову Дамиано сами по себе, Итан не произносит ничего вслух. Его прикосновение мягче пуха и нежнее шелка, но хватка крепче стали и вольфрамовых цепей. Люди боятся не темноты, а того что в ней. Дамиано не боится, хотя прекрасно знает, что уже много лет крутящаяся на его у него языке фраза про «держишь в руках мое сердце», вокруг которой отказываются строиться стихи, в их случае отнюдь не метафора. Но он позволяет… покорно прикрывает глаза — все равно ничего не видит — и отдается.       Итан за лодыжки подтягивает его к краю кровати. Дамиано чувствует, как тьма ползет вдоль его тела, отделяет кожу от мышц и мышцы от костей. Он выдыхает и из приоткрытого рта тут же вырываются клубы черного дыма — Итан целует его своим собственным способом, стягивает одежду, но вместо холода комнаты Дамиано захлестывает теплая чернота, укутывающая его коконом, сотни пальцев касаются кожи, почти стэйдж-дайвинг, только вместо незнакомцев — одно существо, ближе которого не сыщется и во всем свете. Он не может двигаться, но его рука, такая же черная, как обычно Итан в своей промежуточной между настоящей аморфной и человеческой формой скользит по груди, и прикосновение похоже на латекс.       — Я переверну тебя на живот, — телом сейчас управляет Итан, так что Дамиано лишь согласно мычит и жмурится, когда его, будто тряпичную куклу перекидывают в другую позу, а следом подтягивают под голову подушку — для удобства. Лучше бы под бедра, а под подбородок он мог бы и руки подложить.       Когда Итан перехватывает контроль за дыханием, Дамиано едва не начинает паниковать, но после двух чрезмерно глубоких вздохов успокаивается. Итан вреда не причинит. Итану он доверяет беспрекословно, но тело с мозгами не всегда согласно.       — Шш… — урчит по ощущениям где-то между ребрами, — рассказать тебе, что я планирую делать, раз уж ты совсем не можешь мне сопротивляться?       — Лучше бы просто сделал! — почти орет Дамиано, запертый в ловушке собственного разума, способного лишь чувствовать, но не изменить положение вещей, но он все равно пытается толкнуться бедрами.       Тьма почти снисходительно стекает вниз, и Дамиано понимает, что руки ему вернули, но он только и успевает вытереть ладонью уже взмокший лоб, и судорожно хватается за простыни. Нет, Итан лучше бы действительно предупредил. Тьма теперь внутри него. И это не просто ощущение присутствия, а что-то другое. Далекое от человеческого, тьма липко-маслянистая, прошивающая все… кхм… внутренности, и достающая даже там, куда член физически не мог бы достать, да и редкая игрушка смогла бы. Тело будто даже вибрирует, но привычно раскрывается, растягивается, предательски готовое принять куда больше, чем щуп (тентакль?), толщиной с палец.       — Итан, блядь. Предупреждать надо.       — Ты сам не хотел… — шепчет Итан над самым ухом, видимо все же собрав себя в антропоморфную форму, Дамиано хочет посмотреть, — черный монстр всегда выглядит как влажная мечта извращенца, пересмотревшего хентая, — но ему не дают. Тьма гладит его по загривку, а потом бережно утыкает его лбом в подушку.       — Дыши сам! — командует Итан, и не сообразивший вовремя положено ли ему вдыхать или выдыхать Дамиано заходится приступом кашля, оставляющего на его ресницах дрожащие капли слез и вызывающего почти боль в сжимающейся заднице. Итан вежливо пережидает момент, а потом трогает ладонью его губы. Ладонь распадается на куда менее привычное, стоит Дамиано нахально лизнуть, одно щупальце ныряет в рот, толкается в горло, но спешит обратно, если его чуть прикусить, сливается с языком в некотором подобии французского поцелуя. Концерты… Хрипеть нельзя. Как бы ни хотелось забыться — у них есть обязательства. Дамиано лишь протестующе стонет, когда его ягодицы раздвигают шире, но теплое, гладкое выскальзывает из него, оставляет внутри ощущение бесконечной пустоты и липкость. Итан почти сразу же толкается обратно, в этот раз то, что входит, расширяется по мере вторжения. Дамиано сначала матерится, потом судорожно хватает воздух губами, срываясь на чистый скулеж. Его мотает во все стороны, и этого много, почти больно, Итан добирается почти до середины живота — Дамиано ощущает, как натягивается кожа под самым пупком.       — Еще, — хрипит он, не в силах сопротивляться, ему надо больше, даже так — недостаточно. Дамиано хочется Итана целиком и плевать на последствия. Итан еще сохраняет ошметки контроля, но берет свое, задавая плавный, размашистый ритм, почему-то выкидывающий куда-то в нереальность, темнота расползается все шире, Дамиано хватается за нее, но мир колышется, словно во сне. Это не может быть сном, не должно быть сном, но он плавится вместе с костями, сам превращается в какую-то жижу, впивается зубами собственное запястье: но то проминается, будто маршмеллоу, и не дает желанной отрезвляющей боли. Нет ничего: ни пола, ни потолка, ни кровати, только черная сеть, паутина, кокон, черное море, бездна, пустота. И крик в ней тонущий.       Когда к Дамиано возвращается способность видеть, первым делом он ищет Итана, и тот, заслышав отголоски его паники, лениво толкается в печень, давая понять, что никуда он не делся. Дамиано трет глаза, переворачивает ладони тыльными сторонам вверх и только фыркает — еще одна «тату» в его коллекцию. Рисунков становится все больше, и он уже не может выйти на яркий свет без солнечных очков.       — Я же говорил, что будут последствия, — лениво шелестит где-то в глубине его тела Итан.       — Я темноты не боюсь, боялся до тех пор, пока не стал трахаться с настоящим подкроватным монстром.       — Я не подкроватный монстр. У нас есть нормальное название.       — Ты вылез из-под кровати, когда я сдуру….       — Шшш!       — Хорошо… Останешься во мне до утра? — опасливо спрашивает Дамиано, — Я так лучше сплю.       — Если ты просишь.       — Прошу. Спокойной ночи… и не трогай мочевой пузырь.       — Это случилось один раз!       — Спокойной ночи, — настойчиво повторяет Дамиано, натягивает на себя одеяло и делает вид, что пытается заснуть. Итан услужливо молчит, свернувшись между легких и кольцом вокруг его сердца, а потом и сам засыпает, расползаясь черными кляксами по чужому телу.