Хтонь

      Итан говорит — Дамиано не слышит. Нет, он слушает, но смысл слов, что его любимая и обожаемая всеми фибрами души хтонь, извлекает из своего рта, чуть картавя, со свистом проносится мимо сознания. Очень тяжело быть хорошим собеседником, когда мокрый как мышь от собственного пота и раздетый по пояс Итан стоит меньше, чем в полуметре от тебя. Почти невозможно. Все, о чем Дамиано может сейчас думать — это о том, что он хочет повалить его на кровать, и размять собою по простыне, будто Итан в этой своей настоящей форме пряничное тесто с корицей.       Да и в человеческом обличии Итан следит за деталями, превращаясь в персонажа влажных снов. Просто мечта, а не мужик. Не выхолощенный красавчик, похожий на идущего в комплект к кукле Барби Кена, но настоящий, с сухими мышцами, длинными пальцами, крепкими руками, покрытыми извилистой фактурой вен и темными волосками. Дамиано капает слюной и вот никак не может понять: о какой еще такой спячке на несколько недель Итан ему все пытается растолковать. Какого монаха спячка? Он планировал заманить Итана к себе в квартиру и злостно предаваться с ним греху так часто и так много раз, что ни один священник такой объем не отпустит. Но человек предлагает, а Бог располагает. Дамиано вынужден это признать и смириться с тем, что Итана он увидит, как и все, не раньше начала репетиций.       Однако одно дело сказать, что ты не будешь что-то делать, и совершенно другое — не сделать этого. Дамиано скучно: он сходил с братом на футбол, съездил к маме, где его накормили так, что он едва не лопнул, прогулялся по Риму (нарвавшись при этом на фанаток), начиркал парочку черновиков стихов средней паршивости и на этом дела закончились. Дамиано любопытно: он до смерти хочет знать, как выглядит ушедшая в спячку хтонь. Дамиано скучно и любопытно — это означает, что он вот-вот влипнет в очередную историю.       С ним же ничего не случится, если он съездит к Итану и посмотрит на него спящего? Это же не странно. Ладно, это очень странно, но не страннее, чем вообще весь Итан. Он зайдет к нему, польет цветы… и уйдет. Ключ в замке поворачивается со скрежетом в замке. Внутри квартиры — темно, хоть глаз выколи. Одна сплошная чернота, будто на дворе глубокая ночь, а не три часа пополудни. Мысленно порадовавшись отсутствию соседей в поле зрения, Дамиано прошмыгивает внутрь, переступив через зачем-то подоткнутое под порог полотенце, прикрывает за собой дверь и принимается шарить по стене в поисках выключателя. Тот находится — старенький, шершавый круг с расшатанным мягким тублером, который прожимается пальцами с лёгкостью. Но сколько Дамиано ни дергает тот то в одно, то в другое положение — свет не включается, попытка подсветить дорогу зажигалкой (телефон опять позабыт в машине) тоже не приносит успеха — пламя едва-едва выхватывает из мрака пальцы, так что, чертыхнувшись, он решает положиться на память и пройтись по квартире вслепую.       Держась за стену, Дамиано медленно принимается переставлять ноги, моля Бога о том, чтобы не наткнуться ни на чугунного кота, на которого все всегда пытаются повесить головные уборы и зонты, ни на комод, а еще не снести головой закреплённое слишком низко бра со стеклянным абажуром. И, казалось бы, здесь только он и темнота, нарушаемая исключительно звуком нервного дыхания и шарканьем подошв, но Дамиано слишком хорошо знает, что там запросто могут прятаться глаза, и зубы и… конечно же его воображение разыгрывается. Может здесь где-то и вовсе портал в другое измерение, из которого Итан в свое время явился? По крайней мере мрак в квартире пахнет исключительно Итаном. Многие говорят, что тот не пахнет ровным счетом ничем — ни гелем для душа, ни кислым застарелым потом, ни сигаретами, что курит, и тем самым пугает, но для Дамиано он пахнет креозотом и деценальдегидом. И сейчас ему почему-то кажется, что он угодил в Итана целиком.       — Где же ты, Итан? — шепчет Дамиано себе под нос, и тьма отзывается ударом кипятильника по хребту морозным полднем, будто все пространство резко выдыхает, источая совершенно электрический, ледяной аромат. Неземной, непонятный. Мрак, что сажевыми хлопьями оседает на предметах, делается непроглядным, словно прохладные руки ложатся замершему Дамиано на глаза. Он пугается, но при этом в глубине его страха прячутся уверенность и спокойствие — Итан не навредит. Стоит Дамиано подумать об этом — давление тут же ослабевает. Что-то острое резко режет под ребрами, но боль длится недолго. Пальцы немеют. Дамиано пытается двинуть рукой, но тело каменеет — не слушает его. Оно теперь лишь оболочка, удары сердца бьют по ушам, как единственный звук в этой тихой гавани. Вдох. Закручиваясь протуберанцами, паранормальная тень вся втягивается внутрь нежданного гостя. Свет появляется столбами, словно кто-то выбивает дырки дыроколом в темноте — не проходит и минуты, и узкий, глистообразный коридор приобретает нормальные очертания. Дамиано трогает свой живот — Итан, явно не просыпаясь, забился в угол между его печенью и селезенкой. Это немного не удобно. Это можно претерпеть. Теперь Дамиано спокоен. Итан в порядке, он тоже будет в порядке, если не будет есть много жирного до тех пока хтонь не выберется из импровизированного гнезда. Дамиано плевать на целую сеть узоров, что проступают на его коже за те дни пока он носит «паразита» в себе.       А вот проснувшийся Итан совсем не рад тому, что ему дали приют. Он появляется не так, как обычно. Обычно Дамиано сначала видит, как его тень раздваивается на полу, и Итан перетекает из тени в плоть или же, если хтонь сыт и доволен — он просто вышагивает смоляной, чуть смазанной фигурой, поверхность которой вспенивается, как кипящий гудрон, и медленно где-то секунд за двадцать приобретает правильный цвет и текстуру. В этот раз Дамиано начинает лихорадить, как пауков в банке, он рыгает дымом, и дым стелется по полу, с трудом принимая человеческую форму — та оказывается размером с дюйм. А потом она стремительно раздувается, заполняя всю гостиную, упираясь головой и плечами в потолок: это оказывается ночной пришелец из детства, пахнущий трамонтаной и чем-то горько химическим, а еще крематорием и тлением.       Существо — ничего от Итана в этой фигуре нет — взирает на обставленную не столько скудно, сколько как гостиничный номер комнату и на Дамиано, лежащего в ворохе икеевских подушек на диване, черными безсклерными глазами, спутанная грива чего-то похожего скорее на змей, чем на волосы, нависает, покачиваясь над склоненным лбом. Острая пасть растягивается в оскале. Любого нормального человека напугало бы ядовитое дыхание. Дамиано давно ненормален, он смотрит этому чудовищу прямо в лицо, несмотря на попытку заставить его бояться. Страх, почти позабытый, скручивается где-то в животе, но это не первобытный ужас, это скорее волнение — оно точно не сильнее мандража, что был перед каждым новым стадионником.       — Удумал, — все же хриплым голосом говорит Дамиано, — Я тебя знаю. Ты мой ночной кошмар. А я не сплю.       — Твой? — словно недоуменно спрашивает монстр.       — Как и я твой…       «Кипящее» лицо сглаживается, но почему-то оно иное.       — Итан. Не твори херню.       — Итан… — многоголосием откликается. Секунда — и черная рука хватает Дамиано за горло, вдавливает его голову в подушку, он скребет пальцами, пытается лягнуть, но тяжелый вес чудища, навалившийся сверху, лишает его возможности сопротивляться. Дамиано не может дышать. Время пролетает перед ним. Дамиано не может думать, последнее, что он видит — темное пятно, которое заполняет все.       Он с криком просыпается, чтобы осознать, что опять заснул под бубнеж телевизора, спина болит, шея ноет, в глазах песок, ноги замерзли, а в горле и во рту — пустыня. Итана внутри больше нет. Это факт. И все же он чувствует в себе что-то размером со старый чентезимо, что дедушка до самой смерти носил в своем бумажнике на удачу.       Итан обнаруживается в излюбленном темном углу кухни, вдумчиво читающим «Йеллоуфейс» Ребекки Куанг, одну из тех книг, что были куплены исключительно в интерьерных целях. Выглядит он при этом изнурённым: глазные впадины кажутся чересчур темными, губы бескровными. Позабытая в его пальцах сигарета медленно догорает, еще немного и обожжется.       — Итан? — вполголоса зовет Дамиано.       Итан поднимает глаза от книги и Дамиано понимает — он пропал.       — Итан?       — Тебе что говорили? — говорит тот сухим надтреснутым голосом.       — Что ты уйдешь в спячку у себя в квартире.       — Тогда почему я нашел себя тут?       — Эм… — Дамиано нечего сказать в свое оправдание. Итан тоже это знает и поэтому лишь выдыхает сухое: «Ясно!» прежде чем потушить свое курево. Про пятачок внутри Дамиано ему не говорит… Итан узнает о том сам, когда ныряет внутрь своего человека.       — Кажется, я отпочковался внутрь тебя во время спячки, — говорит он самым будничным тоном, вернувшись в человеческое обличие. Смысл его слов до Дамиано доходит не сразу, — он, лежа на кровати, плавает где-то в объятьях безграничности, что внутри него и снаружи.       — Отпочковался? То есть?       — Ничего опасного… они чуть подрастут за пару месяцев, а потом отправятся искать боящихся темноты.       — То есть ты заделал мне ребенка?       — Я бы не называл это так.       — А как? Во. Мне. Твой. Ребенок. Даже не один, — язык Дамиано все еще плохо слушается, Итан выжрал все эмоции до самого дна, и вместо даже разумной предосторожности сейчас лишь эйфория.       — Это скорее партеногенез, — тянет Итан, но Дамиано обрывает начатую лекцию.       — Не занудничай, — фыркает он и невольно кладет руку себе на живот. Младшая тьма как будто колышется в ответ.       В следующие недели Дамиано ест как не в себя, отказываясь от красного мяса, но с упоением наворачивая буррито с фасолью и жареным луком, и такие острые тако, что в любом другом случае заставили бы его глаза слезиться. Они вчетвером катят по Америке уже ставший ежегодной традицией зимний тур. Томас курит ядовитый, как волчья ягода, вейп, прямо в автобусе, Вик в наушниках забралась на верхнюю полку и теперь готовит очередную версию своего диджейского сета, под который летом будет до потолка прыгать вся Ибица и десяток фестивалей электронной музыки, включая Mysteryland, они с Итаном отгородились от мира призрачной преградой шторки и теперь целуются с тем упоением, что свойственно лишь подросткам в темноте последнего ряда кинотеатра. На большее не хватит приватности: Лео, водитель, звуковики. В дабл-деккер набилось столько народу, что все спят друг у друга практически на головах. Итан, конечно, мог бы лишить Дамиано возможности пикнуть и тем самым их сдать, но почему-то подождать до отеля кажется куда более благоразумным.       Хотя благоразумие давно уже не про них — Дамиано в очередной раз убеждается в этом, когда ладонь Итана ныряет внутрь него, трогая ребра. Он мычит в поцелуй, чувствуя себя пойманным, готовым на все — на любое безумство, что Итан ему предложит, но вместо продолжения тот лишь выдергивает руку и отстраняется.       — Нам не стоит этого делать.       — Что? — Дамиано в смятении, в тусклой, удушливой ярости, он ловит воздух саднящими губами, но Итан непреклонен, ссылаясь на то, что его присутствие внутри может что-то там нарушить в процессах формирования молодняка. И Дамиано, трезво оценив свой «наеденный на фастфуде» чуть округлый живот, смиряется.       К четырем утра они въезжают в Чикаго, а в пять, побросав вещи в отеле, отправляются на поиск места, способного в столь ранний час продать еду: Макдональдс или KFC. Итан идет рядом, в полной умиротворяющей тишине, что нарушает лишь обгоняющий их пару мусоровоз, источающий энергию гниения, разложения и злобы. Тот оставляет за собой пару банок, вывалившихся из переполненного кузова на повороте, и Дамиано по привычке пинает одну носком обуви… Банка с грохотом катится по асфальту. Итан лишь хмыкает, из человека почти превращаясь в тень, стелющуюся вдоль домов — так проще. Он почти сливается с пейзажем, но Дамиано чувствует его присутствие и этого достаточно. Пустынные улицы сменяют одна другую.       На лавке, обняв рюкзак, спит бездомная: помятая женщина непонятного возраста, темные волосы клоками лежат на плечах, бесформенная, линяя кофта скрывает фигуру. Дамиано хочет с равнодушием городского до мозга костей жителя пройти мимо, но почему-то замедляет шаг… Итан за рукав тянет его дальше, но что-то держит Дамиано подле незнакомки, будто какой крюк не дает ему сдвинуться с места. От бродяжки отделяется вторая тень. Итан предупредительно шипит — Дамиано не единожды в своей жизни слышал этот звук, особенно часто, когда в подростковые годы шлялся не в лучших районах Рима —, но никогда темнота не отвечала шипением в ответ. Становится темнее. Фонарь над головой принимается гудеть и мерцать в неприятной сизой предрассветной дымке, а потом, рассыпая искры, перегорает.       В воздухе отчетливо пахнет палеными волосами. Этот запах идет от той — чужой — тени, которая совершает самую большую глупость в своей жизни и бросается на Дамиано. Итан расправляется с ней одним махом, просто поглотив… Сонник мечется внутри Итана из стороны в сторону, но быстро угасает в ловушке.       — Итан… — чуть опасливо зовет Дамиано.       — Никто не смеет трогать моего человека, — шипит Итан потусторонним голосом и сыто облизывает свои черные зубы. Дамиано хочется лезть к нему с поцелуями, но он знает, что не оценят.       До Макдональдса на углу следующего квартала они добираются без каких-либо еще происшествий, делают свой заказ и завтракают в тишине. Точнее завтракает Дамиано, пытаясь утолить нечеловеческий голод хашбрауном и бургером со свиной котлетой и яичницей, Итан же, сканибаливший такую же хтонь, как он сам, только поменьше, лишь с напускным равнодушием садит кофе. Они сидят напротив друг друга, и глаза их ни на миг не прерывают диалога.       «Я сделаю все, чтобы ты был в порядке,» — читает Дамиано и может лишь кивнуть, потому что Итан наверняка видит в его все то невысказанное: «Я сдохну без тебя!». И он действительно сдохнет, раньше, чем успеет проговорить полное латинское название вида хтони, близняшки от которого ныряют в его желудок по очереди и бескомпромиссно вытаскивают все содержимое себе.       — Тише вы, — шепчет он себе под нос, одергивая толстовку, и тут же получает пинок под диафрагму.       — Еще пара недель и они смогут выйти на свет… — улыбается Итан одними губами, — А ты ешь плотнее, у нас сегодня длинный день.