Он подоткнул одеяло со всех сторон

      Уилл зарывал землю руками. Без перчаток и лопаты. Он хотел прочувствовать интимность этого момента. Только вот не учёл запах этой самой интимности.       Руки окончательно перепачкались влажной почвой, которую он время от времени перебирал в руках и давил комочки земли.       Он ненавидел ощущение грязи под ногтями. В обычной ситуации Уилл бы решительно взял ножницы и отрезал ненавистные кусочки ногтевой пластины. После этого он бы намылил руки ровно три раза. Обязательно с густой пеной, чтобы химозный запах клубники остался на его руках надолго. Чистота не имела значения, если не оставался запах. Сейчас никакие клубничные феромоны не закроют запах мокрой, склизкой земли под его пальцами.       Он должен будет отрезать себе кисти, если захочет избавиться от него. Одну кисть. Без первой он не сможет отрезать вторую.       Какая жалость, что у человека две руки. Три были бы намного удобнее, особенно в таких вопросах, как ампутации собственных конечностей. Он мог бы, как сейчас, рыть землю двумя руками, а через четверть часа смотреть на обрубки своих двух когда-то рук, которые больше не пахли.       Возможно, он подцепил какую-нибудь инфекцию через раны на костяшках. Земля беспощадна.       Сколько же в этой, на первых взгляд грязи, жизни. Каждый микроорганизм, каждый червь, каждая зараза жить не могут без грязи. И каждый из них зарится на кровоточащие костяшки Уилла.       Возможно, он обработает. Запах перекиси намного лучше этой тошнотворной земли.       Уилл закапает средство для чистки труб себе в ноздри, он обещает. После того, как отрежет себе руки. И вырастит третью.       Вставая с колен Уилл клянётся, что не посмотрит вперёд себя. На своё творение. Иначе он выколит себе глаза. После того, как закапает средство для чистки труб в нос, отрезав себе кисти и отрастит третью руку.       Входная дверь закрылась со стороны дома, Уилл бредёт в комнату, спотыкаясь о беспорядок собственного творения.       Разбитые чашки. Разбитые в дребезги. Скорее раскрошенные. Собрать эти керамические крошки не представлялось возможным. В метафорическом смысле тоже.       Рука сама взяла пистолет в котором была не ровно одна пуля, как наверняка хотелось бы для драматичности. Магазин был полностью заряжен. И почему пистолетом никто не пользовался до этого момента…

***

      Как чувствует себя человек, который понимает, что умрёт через считанные секунды?       Страх? Обреченность? А может, как все привыкли думать, жизнь перед глазами пролетает? Нет.        На самом деле всё совсем не так. Человек не осознаёт самого факта скорой гибели. Подсознание всегда уверенно, что получится спастись. Вот и сейчас, летя с обрыва, прямиком в холодную водную гладь, он не чувствует ни страха, ни обреченности. И воспоминания перед глазами не проносятся.       Ну как же люди любят преукрашивать момент принятия смерти. В литературе про этот миг расписывают страницы, наполненные совершенно преукрашенными чувствами обречённости, страха и слезливости. Конечно, это придумывают для сентиментальных читателей, но у любой монеты есть обратная сторона.       Уилл буквально чувствовал "ничего". Абсолютное "ничего".       В голове пронеслась мысль, что он должен бы думать про Молли и Уиолли, с которыми прожил бок о бок несчастные три года.       Сейчас, смотря на человека перед собой, Уилл понимал, что вся та картинка счастливой семьи была фальшью.       Абсолютно искалеченный Уилл, искалеченный не физическими ранами, метафорическими, нашёл прекрасную обёртку счастливой жизни в лице русой женщины, да ещё и с ребёнком. Настоящая "семья". Блять, как же он жалок.       Как он мог расчитывать на "счастливую" и "нормальную" жизнь, если сам был рождён из проклятой утробы.       Уилл не человек в известном смысле этого слова. Уилл - гниющее нечто, в оболочке человека, которое разрушает абсолютно все к чему прикасается. Уилл разрушителен. И принять его истекающее гноем, абсолютно мерзкое восприятие мира может только один "человек".       Ганнибал боготворил "становление" Уилла. Сидя в лечебнице, тот часами мог блуждать по своему Дворцу Памяти, не только видя там Уилла, но и его сущность. Уилл содрогался от каждой догадки о том, что Ганнибал сохранил его в своём Дворце. Не просто сохранил, выделя отдельную комнату с прекрасными картинами собак над изголовьем и добротного рыбного корма, предвкушал их совместную охоту.       Это просто догадки. Возможно, в комнате Уилла и не было никаких картин и корма, никаких светлых стен и тёплого камина с уже приготовленными дровами. Возможно, его комната была залита кровью, на стенах красовались кишки, развешанные на манер гирлянд, а висели они на... Рогах.       Виновник кровавого торжества лежал выпотрошенным по середине комнаты с раскрытыми рёбрами. Копыта отделены от ноги и выложены в квадрат вокруг туши. Он никуда не убежит.       Олень расположен по середине комнаты, чтобы каждый желающий смог насладиться подарком, который так гордо приподнес Уиллу Ганнибал в знак своей преданности. Он никуда не сможет сбежать. Да и особо не желает. От сердца животного варварски откусан кусок. Тот самый вечер на кухне Лектера. Кусок, который Уилл выгрыз из сердца Ганнибала без анестезии. Только вот вся композиция хотела не застыдить её получателя... Это прощение. Уилл давно прощëн. Иначе как можно было объяснить взгляд, с которым Ганнибал сейчас смотрел на него.              Последнее, что Уилл успел почувствовать - ледяной ветер, пронзающий всё его искалеченное тело. А ещё что-то тёплое, по вкусу отдающее железом. Кровь. Своя, или кровь стоящего рядом.        Блестящая, чёрная в свете луны кровь на щеке, плече, губах... Теле Ганнибала. Она слишком ему идет.        В этой тухлой одёжке смерти, которую он так стремительно теряет, стоящий с Уиллом человек выглядит таким невинным.       Немного приоткрытый рот, свистящее дыхание сквозь плотно сжатые зубы... У него определено сломано ребро... Может несколько. Глаза, обрамлённые ободком бледных ресниц, которые сейчас дрожат от подступивших слез боли. Взгляд из-за этих мокрых, кровавых и до невозможности мягких иголок устремлен чуть ниже носа Уилла. Возможно на губы. Да, точно на губы. Сейчас они оба не в положении обманывать друг друга.       Цепляясь за предплечье Монстра рядом, Уилл тянет его на себя, меняя их положение. Теперь Ганнибал утыкается ему куда то в кудри, благодаря разнице в росте. Каждое движение, каждый вдох, каждое моргание приносит им обоим невыносимые мучения, но никто не смеет издать что-то более откровенное, чем резкий выдох через зубы. Даже в этот момент они пытаются не подать вид своей уязвимости.       Уилл чувствует горячее, отрывистое и хрипящее дыхание на своей макушке и... Прижимающиеся на секунду губы к его волосам. Поцелуй? Это вообще можно считать их первым поцелуем?       Это прикосновение длилось всего секунду, прежде чем тёплые губы отстранились от кожи Уилла.       Ну какой же нелепый способ проявить чувства. Обычно таким ненавязчивым касанием, мамочки проверяют температуру своих отпрысков, отец целует дочку перед уходом на работу... Почему в этот момент Ганнибал выбрал именно поцелуй в макушку? Не совсем подходящая ситуация.       Попытка съесть Уиллов мозг, "улыбка" на его животе, чуть ниже пупка, мозг, поварившийся в собственном соку, да блять, простое существование Ганнибала в жизни Уилла нанесло тому непоправимые травмы, и всё, что смог придумать Лектер в качестве извинения - это грёбанный поцелуй в макушку?       Уилл хотел этого поцелуя чуть ниже. Возможно, чуть ниже носа. И немного дольше, чем на секунду.       Воздух здесь солёный, обжигающий лёгкие. Скала и правда с каждым приездом Ганнибала становилась всё меньше и меньше. Уиллу хотелось бы понаблюдать за тем, как горные массивы, не выдерживающие собственный вес уничтожают сами себя. Забавно.       Уилл устал бороться. Уилл устал быть сильным. Он всегда был сильным. Имеет он право в эту секунду побыть маленьким и слабым? Нет. Он снова должен сделать выбор. И снова за них двоих.       Уилл всегда выбирал за них двоих, лишь потому что Ганнибал позволял. И сейчас позволяет. При попытке поймать Лектера Уилл принял решение присоедениться к нему, так как поймать его было невозможно. Сейчас в его голове всплывают лишь слова Абеля Гидеона: "Чесапикский Потрошитель как дым, мистер Грэм. Поймать его невозможно. Если он действительно нужен вам, вы должны убить его."       И Уилл поймал. Он поймал Ганнибала Лектера, потому что тот позволил ему. Теперь Грэм должен довести дело до конца.       Уилл чувствует, как подкашиваются его ноги. Тело дрожит, словно наровя рассыпаться, превратиться в песок, смешаться с грязью и кровью под ногами. Он не понимает, толи от потери крови и животной усталости, толи от принятого решения. Чувствует чужие дрожащие руки, сжимающие ткань рубашки на своих плечах и спине. Это просьба остановиться?       Ганнибал никогда не умел просить прямым текстом. Этот человек, носящий неприлично дорогие костюмы, толкающий свои блядские двусмысленные фразочки, слова, на, казалось бы, несуществующем языке, судя по их звучанию. Этот чертовски умный и вычурный человек выбрал для просьбы простое прикосновение к Уилловой руке? Нет. Этот жест - смирение. Смирение и полное доверие. Как же им не хватало доверия...       Остатки здравого разума так и норовят отодвинуть ноги Уилла на шаг от пропасти. Ему не в первой приходится игнорировать свои инстинкты.