Другая «Ласточка»

У него в багажнике действительно лежала лопата. А почему бы и нет, ведь держать ее там – абсолютно естественно для русского человека. А если зима, сугробы? И пусть на дворе только сентябрь, мало ли – в грязь заедет или провалится куда? Наличие резиновых сапог и омывайки их тоже удивит? Глядя в заинтересованные глаза гаишников, Володя не мог понять, разыгрывают они его или нет. Мужики же местные, неужели не понимают? Выслушав его объяснения, гаишники – двое из ларца одинаковы с лица – синхронно кивнули, но не отпустили. Поняли по водительским правам, что иностранец, и, видно, захотели получить сувенир – иностранные деньги. Мол, зачем Володе лишние неприятности, ведь нарушение правил налицо. Знак есть? Есть. Скорость превышена? Превышена. Следовательно, нарушение было? Было. Еще бы не было! Крутая горка, а внизу знак, скрытый пушистой веткой тополя. Володя его просто не заметил! Он ухмыльнулся: – Лучше бы, вместо того чтобы стоять внизу с радаром, ветку отпилили. Раз ограничение стоит, значит, не просто так, значит, участок опасный! На это гаишники, лица, как видно, не заинтересованные в безопасности дорожного движения, ответили не очень приветливо, мол, не в их компетенции ветки пилить, а не в его – указывать. – Ладно, штраф так штраф, – повертев в руках водительские права, вздохнул тот братец из ларца, что повыше. – В принципе, этот вопрос можно решить и попроще… Зачем вам лишние неприятности? Внутри Володи шла борьба европейской принципиальности – все-таки полжизни в Америке прожил – и здравого смысла. Добиваться справедливости, требуя, чтобы ветку спилили, а обвинения сняли, или дать взятку и сэкономить время? Бой был недолгим, здравый смысл победил. Неприятности Володе и впрямь были незачем. – Сколько? Мужики переглянулись, хитро сощурились: – Пятьсот! Володя полез в бумажник; вскоре доблестные гаишники подобрели и заулыбались. По-дружески поинтересовавшись, куда он направляется, с готовностью предложили показать дорогу, чтобы «герр иностранец» ненароком не заплутал в такой глуши. – В деревню Горетовка как проехать? На карте деревня есть, а дороги нет. Но я помню, была такая. – Горетовка? – переспросил высокий. – Это уже не деревня давно, там сейчас коттеджный поселок. – Ладно, пусть не деревня, но доехать-то туда можно?.. – Доехать-то можно, а вот заехать – это вряд ли. Там охраняемая территория, просто так не попасть. Володя задумался. До разговора с гаишниками у него был четкий план: попасть в Горетовку и по бывшим колхозным полям спуститься к реке. Но оказалось, в деревню не пробраться… Может, все-таки рискнуть? Договориться там с кем-нибудь из охраны? Володя покачал головой – нет, слишком много времени потеряет, если не удастся. Оставалось одно – через лагерь. И он снова спросил: – Ладно. Тогда как доехать до «Ласточки»? – Куда? – В пионерский лагерь «Ласточка» имени Зины Портновой. При советской власти где-то недалеко был такой. Брат из ларца, что пониже, просветлел. – А-а-а, лагерь. Да, был… Другой брат, что повыше, подозрительно покосился на Володю: – А вам туда вообще-то зачем? – Я же в СССР родился, ездил в тот лагерь, там детство мое прошло. Homesickness, nostalgia… – Он исправился: – Ностальгия! – А, понимаем, понимаем. – Гаишники переглянулись. – Карта есть? Володя передал одному из них карту и внимательно проследил, куда тот указал пальцем. – Вам по Р-295 до указателя на село Речное, метров двадцать – и будет поворот направо, свернете и до конца дороги. – Спасибо. Получив карту обратно и обменяв сто гривен на «всего доброго», Володя отправился в путь. «Как знал, что хоть раз, да остановят!» – он выругался и нажал на газ. Он совершенно не узнавал этих мест, ориентировался только по карте. Двадцать лет назад тут, вдоль дороги, густые темные подлески сменялись подсолнечными полями, а сейчас сюда медленными, но широкими шагами добирался город. Леса вырубили, поля выровняли, несколько участков огородили заборами. За ними виднелись краны, тракторы, экскаваторы, шумела стройка. Горизонт, который Володя помнил чистым и безумно далеким, теперь казался серым, маленьким, а все пространство до него, куда ни глянь, было утыкано дачными и коттеджными поселками. Возле указателя на село Речное он свернул, как и посоветовали. Асфальтированная дорога закончилась резко, словно оборвалась; машину тряхнуло. Лопата в багажнике звякнула громко, напомнив о себе, будто живая. Он совершенно не помнил, как проехать в лагерь. В последний раз Володя видел «Ласточку» двадцать лет назад – и то никогда не ездил туда сам, его привозили. Как это было весело – катить в составе колонны одинаковых белых в красную полоску «ЛИАЗов» с табличками «Дети» и флажками. Особенно в авангарде, сразу за машиной ГАИ, чтобы всё – и дорога, и небо – было как на ладони. Слушать вой сирены, распевать детские песни хором или скучать, глядя в окно, потому что уже вырос из глупых куплетов. Володя помнил, как в свою последнюю смену не пел, но слушал: «У машин глаза горят, на кабинах флаги, это едет наш отряд в пионерский лагерь…» – а двадцать лет спустя слышал лишь звон прыгающей в багажнике лопаты. Ругался сквозь зубы на колеи и ямы, молился, чтобы где-нибудь не завязнуть, и смотрел не на голубое небо, а на серые тучи. «Только бы не полило!» План действий был додуман и утвержден. Рассчитывая попасть в деревню, он выехал днем, но, чтобы пробраться внутрь лагеря, следовало дождаться ночи. Дальше все решено: сентябрь, последняя смена кончилась, значит, детей уже нет, лагерь – не военный объект, там должен остаться только сторож, мимо него Володя запросто прошмыгнет – ночью в лесу темнота хоть глаз выколи. А если все-таки заметит, на это тоже найдется решение. Конечно, дед-сторож поначалу испугается рыщущего по кустам мужика, но придет же в себя, разглядит же, что мужик хоть и с лопатой наперевес, но адекватный, не алкоголик и не бомж, а дальше они договорятся. Пионеры… красные галстуки, зарядки, линейки, купания и костры – как это было давно. Должно быть, сейчас все совсем по-другому: другая страна, другие гимны, лозунги и песни; дети теперь без галстуков и значков, но дети-то те же и лагерь тот же. И скоро, совсем скоро Володя вернется туда, вспомнит самое главное в его жизни время, вспомнит самого главного человека. Быть может, даже узнает, что с ним произошло. А это значит, что, возможно, когда-нибудь он снова встретится с ним, со своим настоящим и единственным другом. Но, затормозив у знакомой вывески – затертой, покосившейся, на которой с трудом можно было различить буквы, – Володя увидел то, чего больше всего опасался. От железной ограды, которая раньше тянулась по всему периметру, остались лишь металлические столбы – не сохранилось ни прутьев, ни сеток. Красивые, почти что величественные красно-желтые ворота оказались сломаны: одна створка кое-как держалась на ржавых полувыбитых петлях, а вторая лежала рядом, явно не первый год зарастая травой. Сторожевая будка, когда-то разрисованная сине-зелеными ромбами, теперь почернела – краска давно облупилась, деревянные стены домика сгнили под дождями, крыша обвалилась. Володя тяжело вздохнул – значит, и сюда добралась разруха. Где-то в подсознании таилось подозрение, он ведь в Америке не в железной коробке жил и знал, что творилось в Украине после развала СССР, знал, как закрывались заводы. А этот лагерь был прикреплен именно к одному из них. Но Володе совсем не хотелось думать, что та же судьба постигнет «Ласточку». Ведь это было самое яркое место его детства, солнечное пятно в памяти. Ведь именно здесь двадцать лет назад он оставил больше половины себя… И сейчас Володя чувствовал, как выцветает эта память, будто та краска на сторожевой будке, опадая сырыми хлопьями в высокую траву. Воодушевление, с которым он ехал, сошло на нет. Стало тоскливо и грустно – настроение соответствовало пасмурной погоде, мелкой мороси, накрапывающей с неба. Вернувшись к машине, Володя переобулся в сапоги, достал из багажника лопату и закинул ее на плечо. Переступив через ржавые листы того, что когда-то было створкой ворот, пошел вглубь пионерского лагеря «Ласточка» имени пионера-героя Зины Портновой. Шаг вперед становился шагом назад – обратно по временнόй шкале, в полузабытое прошлое, в счастливое время, когда он был влюблен. Под ногами темнели покрытые трещинами плиты, вокруг шумел встревоженный дождем лес, а в памяти вспыхивали солнечные зайчики и бежали по старой лагерной аллее все быстрее и быстрее, в последнее лето детства. Он остановился неподалеку от перекрестка. Налево уходила дорожка в столовую, направо – тропинка в недостроенный корпус, а прямо в центр лагеря вела некогда широкая аллея пионеров-героев. Вокруг грудились сломанные плиты, но возле клумбы, в самом центре перекрестка, уцелел крохотный пятачок. «Ведь это же было здесь! Да, точно, на этом самом месте!» – улыбнулся Володя, вспомнив, как поздней ночью, пока весь лагерь спал, чертил белым мелом самую красивую на свете букву – «Ю». Тогда, следующим утром, идущие на завтрак ребята гадали: что это за контур вокруг буквы? Рылькин из второго отряда смекнул: – Это ж яблоко, ребят! – Что за сорт яблок такой на «Ю»? Юбилейное Шевченко, может? – предположил Вася Петлицын. – Сам ты Юбилейное! Южное это! – оспорил Рылькин и, глядя на Петлицына, захохотал: – Васюган! А Васька вдруг раскраснелся. Никому и в голову не пришло, что вместо контура яблока здесь должно было быть сердце. Это Вова, узнав среди ночных шорохов звук любимых шагов, так застеснялся, что рука его дрогнула, и получилось то, что получилось: яблоко. Поддев носком сапога обломок плитки, Володя огляделся вокруг. Время не пощадило ни аллею, ни клумбу. Везде валялись ржавые перекрученные балки – остатки каркаса ворот, гнилые доски и щепки, куски кирпича… Куски кирпича! Он схватил тот, что поострее, и присел на корточки. Уверенным движением начертил огромную, красивую, с завитушками «Ю» и заключил ее в сердце. Снова в кривое и кособокое, но его, Вовкино, сердце. Циничный взрослый Володя унял скепсис и мысленно кивнул себе юному – пусть то, что должно здесь остаться, останется. Воспоминания влекли его дальше по аллее пионеров-героев. Вдалеке виднелась широкая лестница в три ступеньки, ведущая к главной площади лагеря. Запустение, царившее на аллее, напомнило Володе кладбище. Он будто бродил по нему, старому и заброшенному – то тут, то там, точно надгробия, торчали из зарослей замшелые памятники и постаменты. Когда-то грозно смотрящих на запад статуй было семь, когда-то Володя, как тысячи других пионеров, не только знал имена и подвиги этих детей, но и всеми силами стремился быть похожим на них и брал пример. А спустя два с лишним десятка лет забыл даже лица, с трудом узнав одного только Леню Голикова. Володя шел дальше по разрушенной аллее. Определить, что когда-то здесь стелился ровный светло-серый асфальт, можно было только по его крошеву в густой траве. Володя все брел и брел мимо разрушенных постаментов и с жалостью смотрел на гипсовые руки, ноги и головы, торчащие из зарослей. Его встречали безжизненные потемневшие туловища с вывернутыми наружу арматуринами и потертые таблички с именами. Табличек сохранилось всего три: Марат Казей, Валя Котик, Толя Шумов. А вот в конце аллеи, рядом с лестницей, уцелела доска почета. Когда-то она была застеклена, сейчас разбитое стекло торчало острыми осколками по углам. Зато благодаря небольшому козырьку над доской некоторые надписи оставались видны довольно хорошо и даже сохранились три черно-белые фотографии. «Смена № 3, август 1992 года. Заслуги и достижения», – прочитал Володя в самом верху доски. Значит, вот когда была последняя смена. Неужели лагерь проработал всего шесть лет с тех пор, как он приезжал сюда в последний раз? Поднимаясь по лестнице, ведущей к площади, Володя чувствовал, как его сердце замирает от нахлынувшей тоски. Не страшно, когда старое заменено новым; страшно, когда старое просто забыто и брошено. Но еще хуже от того, что он сам все забыл и бросил, а ведь когда-то искренне клялся помнить и детей-героев, и пионерию, и особенно «Ю». Ну почему же он нашел эту проклятую Горетовку только сейчас? Почему только сейчас вернулся? Черт с ними, с заветами Ленина, красными знаменами, клятвами, которые его заставляли давать! Как же он допустил, что не сдержал слова, данного единственному другу? Володя споткнулся об обрывок выцветшего щита с надписью «Наше будущее светло и прекра…». – Да не очень-то оно светло и совсем не прекрасно, – буркнул он, переступая последнюю ступеньку. Самое главное место лагеря, как и все остальное, выглядело плачевно. Площадь была завалена мусором и опавшими листьями, сквозь дыры в асфальте к бледному солнцу пробивались пучки бурьяна. В самом центре, среди каменного крошева, валялся обезглавленный памятник Зине Портновой, пионеру-герою, чьим именем назывался лагерь. Володя узнал ее и выругался сквозь зубы – девочку, пусть и гипсовую, было очень жаль. Она ведь совершила настоящий подвиг, за что с ней так обошлись? Он хотел бы поставить ее на ноги, но сделать этого не мог – из отбитых голеней торчали ржавые железные крепежи. Володя прислонил торс к постаменту, поставил рядом голову и обернулся посмотреть на единственное, что уцелело на площади, – голый флагшток, который так же, как двадцать лет назад, гордо устремлялся в небо. Впервые Володя приехал в «Ласточку» в шестнадцать. Все так необычно. Кружки: авиамодельный, кройки и шитья, художественный, физкультурный и кибернетический. Речка – температура воды не ниже двадцати двух градусов. Гречневый суп – на пятничный обед от поварихи Светланы Викторовны. Даже шлягеры на дискотеке из года в год повторялись. Его первая смена началась как там было принято– с линейки. Отряды подтягивались на площадь и занимали свои места. В солнечных лучах кружили пылинки, в воздухе ощущалось одухотворение. Пионеры стояли счастливые от новых встреч со старыми друзьями. Вожатые командовали подопечными, окидывали площадку строгими взглядами, в которых нет-нет да и проблескивала радость. Директор хорохорился – за весну удалось отремонтировать аж четыре корпуса и даже почти закончить строительство нового. И только Вова был не такой, как все, первый раз приехав в этот лагерь, одному ему веселиться не хотелось. Даже как-то обидно стало и отвлечься не на что. А нет, кажется, нашлось на что. Справа от флагштока в окружении пятого отряда стоял какой то вожатый. В синих шортах, белой рубашке и в красном галстуке. Студент, может быть, даже первокурсник, самый молодой из вожатых и самый расслабленный. Душистый ветер лохматил выбившиеся из-под алой пилотки волосы, на загорелых ногах краснели свежерасчесанные комариные укусы, сосредоточенный взгляд гулял по детским макушкам, губы непроизвольно шептали: «Одиннадцать, двенадцать, три… тринадцать». Кажется, его звали Юра – Вова слышал что-то такое возле автобуса. Протрубил горн, взлетели руки в пионерском салюте, на сцену поднялось руководство лагеря. Воздух сотрясли слова приветствия, загремели пафосные речи про пионерию, патриотизм и коммунистические идеалы, в первый раз услышанные Вовой. Он старался не хмуриться, но ничего не получалось. Он старался верить и в улыбку старшей воспитательницы, и в ее горящие глаза, и пламенным речам. Ему казалось, что ничего поддельного ни в них, ни даже в самой Ольге Леонидовне не было – иначе зачем придумывать всегда что то новое? У искренности всегда найдутся новые слова. Вове вообще не казалось, что все в его стране живут по инерции, по старой привычке произносят лозунги, дают клятвы, но в глубине души, на самом деле что то чувствуют. Что все это – искренняя красота. Что один он, Вова, ненастоящий, а другие – особенно этот Юра – живые люди. Нет, ну разве такой кадр, как он, мог быть роботом? Весь из себя растрëпанный, хулиган-интриговщик, его будто на улице вырастили, под открытым небом! Ну правда ведь как с рисунка: высокий, неопрятный, расслабленный, веснушки на лице, кожа сияет на солнце. «Вот только с шевелюрой неувязочка вышла, – злорадно хмыкнул Вова, – не брюнэт». Ну и пусть не брюнэт, зато непричесался– весь всклокоченный, не чета причëсанному Вове. «Человек и есть человек, – оправдывался он, стыдливо растрëпывая чëлку, – у нормальных людей волосы на ветру прилизываються, а у этого, ишь ты, только завиваються. Пойти, что ли, в кибернетический записаться?» Вова так крепко задумался и так засмотрелся на Юру, что едва не пропустил самое главное – подъем флага. Благо соседка стояла рядом, одернула. Он и на флаг посмотрел, и «взвейтесь кострами, синие ночи, мы – пионеры, дети рабочих» пропел как положено. Только после «всегда будь готов» снова уставился на Юру и стоял как болван до тех пор, пока пятый отряд не начал расходиться. Вожатый, поправляя кепку, почесал затылок и прикрикеул: «Так ребят, встаньте в строй! Не смогу посчитать вас, если бегать будете.» – и ушел вслед за детворой. Володя угрюмо покачал головой, еще раз обводя взглядом площадь. Время не щадит ничего и никого – вот и место, такое родное, потому что именно здесь Володя впервые увидел своего «Ю», зарастало лесом. Пройдет лет десять, и тут будет совсем уже не пройти сквозь ветви густого ясенелистого клена, а случайного путника не на шутку испугают выглядывающие из поросли части гипсовых тел пионеров. Или будет еще хуже: стройка доберется сюда, лагерь снесут, а на столь дорогих Володиному сердцу местах вырастут коттеджи. Володя побрел в западный угол площади, к дорожке, по которой вожатые уводили младших пионеров после линейки. Дорога вела его дальше, к реке, но он стоял на месте и выискивал теряющуюся в траве тропинку. Ориентируясь больше на память, чем на то, что видели глаза, узнал развилку: слева виднелись очертания спортплощадки и корта, а справа, чуть подальше, можно было рассмотреть остатки корпусов малышни. Но Володя повернул обратно, на площадь, и направился в другую сторону, к эстраде и кинозалу. Он брел, озираясь на высокие деревья, и ему казалось, что все вокруг – какой-то странный сон. Он вроде узнавал эти места: вон там, на возвышении, виднелись щитовые, а если пройти дальше, можно оказаться у кладовых. И, воскрешая в памяти картинки, переживал щемящее чувство – теплое и родное. Но в то же время к нему примешивалась горечь: все здесь стало чужим и незнакомым. Вскоре он оказался на эстраде – месте, где началась его история, их история. Недолгая, но такая яркая, что согревала своим светом огромную часть его жизни. Огороженная низеньким повалившимся забором танцплощадка с ракушкой-сценой когда-то была украшена красными флагами и расписными плакатами «Слава КПСС» и «Мы – юные ленинцы», старыми даже для Володиного времени. Под ногами валялся рваный, выцветший, грязно-оранжевый плакат-растяжка со стихами. Стоя на рваной тряпке, Володя посмотрел вниз. Прочел, что смог разглядеть: «Как повяжешь галстук, береги…» – и отвернулся. Справа от сцены традиционно висела одна из копий распорядка дня. Теперь единственная сохранившаяся строчка сообщала, что четыре тридцать – это время для общественно полезных работ. Слева, на самом краю танцплощадки, все еще высился Вовин наблюдательный пункт – величественная трехствольная яблоня. Когда-то увешанная тяжелыми плодами и гирляндами, а теперь высохшая, искореженная и поломанная. На нее уже не удалось бы взобраться – рухнет. Впрочем, Вова и раньше падал с нее – двадцать лет назад, когда по поручению вожатой вешал на дерево пестрые электрические гирлянды. Это-то и было его первым заданием, которое настигло в самом начале смены. Вова и опомниться не успел. После торжественной линейки он заселился в корпус, затем телом, но не головой поприсутствовал на собрании отрядной дружины, а после обеда сразу пошел на спортплощадку знакомиться с новыми ребятами. По радио приветствовали всех новоприбывших. Передали, что метеорологи сильных осадков в ближайшую неделю не обещают, пожелали активно и полезно отдыхать и наслаждаться солнцем. Вова только после того, как прислушался узнал зычный голос Митьки – он играл на гитаре, хорошо пел и в по рассказам ребят в автобусе так же вещал из радиорубки. Среди новых лиц мелькнуло несколько тех, о ком он слышал. Возле теннисного корта щебетали Полина, Ульяна и Ксюша. Вова заметил их еще на линейке. Между Вовой и девочками сразу почему-то не заладились отношения. Ну вот они выросшие, расцведшие, настоящие девушки… Но даже несмотря на это Вова не проникся к ним симпатией, упрямо продолжая недолюбливать этих трех говорливых подружек-сплетниц. Ванька и Миха – соотрядники, новые товарищи, синхронно помахали ему. Он кивнул в ответ, но подходить не стал – сейчас засыплют вопросами о том, как он вне Ласточки живëт, а Вове совсем не хотелось отвечать, что «как все, ничего необычного», а потом еще объяснять почему решил в лагерь приехать. Эти ребята единственные, с кем он более или менее начал общался. Ванька и Миха были скромными парнями-ботаниками, прыщавыми и смешными. С девочками не особенно дружили – не складывалось, зато Вову зауважали. Он подкупал это их уважение рассказами о всяких книгах, которые они хотели прочитать, Маша Сидорова, вроде, тоже стояла неподалеку, растерянно оглядывалась по сторонам. Вова познакомилсяс ней в автобусе. Она точила зуб на Полину, Ульяну и Ксюшу, была надменной и на Ю Вову смотрела свысока. Вова, задумавшись, пнул нижние ветки пышного куста сирени, что рос у электрощитовых. Ему нравился ее приторный, липнущий к носу запах, забавы ради остановился и стал выискивать пятилистные цветочки: когда-то мама рассказала, что, если найти такой и прожевать, загадав желание, оно обязательно сбудется. Знать бы еще, что загадывать. Раньше, год-полтора назад, были и мечты, и планы, а теперь… – Давыдов, – раздался сзади строгий голос вожатой Вовиного отряда, Ирины. Вова стиснул зубы и обернулся. На него подозрительно смотрела пара ярко-зеленых глаз. – Что ты тут один бродишь? Ирина строгая, но добрая невысокая брюнетка, одна из немногих в «Ласточке», кто попытался найти с Вовой общий язык. Вова втянул голову в плечи. – Ну Марь Иванн… – протянул он, не поворачиваясь. – Что ты сказал? С тихим треском Вова отломил ветку сирени с самым большим и пышным соцветием. Развернулся, протянул вожатой: – Цветочками любуюсь. Вот, Ирина Петровна, это вам! Вова стал единственным, кто принципиально называл ее по имени и отчеству, не догадываясь о том, что Иру это очень обижало. – Давыдов! – Ира покраснела и явно смутилась, но строгости в голос прибавила: – Ты нарушаешь общественный порядок! Хорошо, что я тебя увидела тут, а если бы кто-то из старших воспитателей? Вова понял, что вожатая никому на него не пожалуется. Во-первых, ласковая даже в строгости, Ира почему-то жалела его, а во-вторых, за непослушание подопечных вожатые сами могли получить выговор, вот и старались все решить, не привлекая начальство. Она вздохнула и уперла руки в бока. – Ну ладно, раз уж ты тут бездельничаешь, у меня есть для тебя важное общественное задание. Сейчас найди Алешу Матвеева в третьем отряде – он такой рыжий и в веснушках. Пойдете с ним к завхозу, попросите две лестницы и несите их к эстраде. Там я вам выдам гирлянды, нужно будет развесить для вечерней дискотеки. Все понятно? Вова немного огорчился: планировал на речку сходить, а теперь вместо этого на лестнице балансируй. Но кивнул. Неохотно. А Ирина прищурилась: – Точно все понятно? – Точно, Марьива… Тьфу ты… Так точно, Ирина Петровна! – Вова щелкнул отсутствующими каблуками. – Давыдов, ты допаясничаешься! – Извините, Ира Петровна. Все ясно, Ира Петровна. Будет сделано, Ира Петровна. – Иди, безобразник. Да побыстрее! Алеша Матвеев оказался не только рыжим и веснушчатым, но и лопоухим. Он тоже не первый год приезжал в этот лагерь и тараторил без умолку о прошлых сменах. Хаотично перескакивал с темы на тему, упоминал имена и фамилии, то и дело спрашивая: «А этого знаешь? А вот об этом слышал?» И торчали у Алеши не только рыжие кудряшки да уши, но еще и зубы, особенно когда он улыбался, а улыбался он всегда. Из Алеши буквально били энергия и жажда жизни, он был смешным и солнечным. И ужасающе деятельным. «Ужасающе» потому, что Матвеев был из разряда тех людей, которые способны утопить рыбу. Поэтому каждый человек в лагере, прежде чем дать ему задание, очень и очень хорошо думал и взвешивал. С гирляндами они справились довольно быстро. Уже через час несколько окружающих деревьев были обмотаны ими, по сцене протянули и закрепили самые красивые «свечки». Оставалось только на яблоню забросить провода. Вова окинул дерево профессиональным взглядом и полез на стремянку. Такую большую яблоню хотелось сделать не только самой красивой, но и самой удобной – чтобы, тайком лазая по ней, не зацепиться за провод. Держа лампочку в одной руке, второй схватившись за толстый сук, Вова переступил со ступеньки на ветку, намереваясь закрепить гирлянду повыше. Раздался сухой треск, затем вскрик Алешки, потом Вову оцарапало щеку, картинка перед глазами смазалась, затем в спине и пятой точке вспыхнула боль, а в довершение всему в глазах ненадолго потемнело. – Мамочки! Давыдов! Вова, Вов, ты как, ты живой? – Ира склонилась над ним, прикрывая руками рот, и нацепила Вове на нос упавшие в траву очки. – Живой… – прокряхтел он, садясь и держась за спину. – Ударился больно… – Что болит, где болит? Рука, нога, где? Здесь? – Ай! Сломал.. – Что сломал? Володя, что?! – Да гирлянду сломал… – Да бог с ней, с гирляндой, главное… Вова привстал. Все двадцать человек, готовивших площадь к празднику, окружили пострадавшего и выжидательно уставились на него. Потирая ушибленную ладонь, Вова улыбнулся, стараясь спрятать боль за улыбкой. Он очень боялся в первый же день потерять репутацию непробиваемого и мужественного парня. Не хватало еще жаловаться на ушиб и прослыть нытиком, слабаком и слюнтяем. И ладно бы только рука со спиной болела – копчик, чтоб его, ныл! Признайся в таком – засмеют: «Давыдову хвост подбили». – Да что вы говорите? «Бог с ней»? – вмешалась старшая воспитательница, суровая Ольга Леонидовна. – Как это понимать, Ирина?! Гирлянда – имущество лагеря, кто за нее платить будет? Я? А может, ты? Или ты, Давыдов? –Простите, просто это.. лестницы шаткие. – Ах, лестницы шаткие? А может, это все-таки ты виноват? Только посмотри на себя! – Она строго ткнула пальцем Вове в грудь. – Галстук – ценнейшая для пионера вещь, а у тебя он грязный, рваный и повязан криво! Как не стыдно в таком виде по лагерю… Да что по лагерю – на линейку в таком виде явился! Вова взялся за кончик красной ткани, быстро посмотрел – и ничего не рваный, только чутка грязный. Испачкался, когда падал с яблони? Вова начал оправдываться: – На линейке галстук был правильно завязан, он сбился, потому что я упал. – Потому что ты тунеядец и вандал. – Ольга Леонидовна брызнула слюной. Вова оторопел. Не найдя, что ответить, он молча стоял и слушал, как она его хает. – Пионерию два года как перерос, здоровый шестнадцатилетний лоб, а в комсомол вступать не хочешь, а?! Или что, или что,думаешь, не возьмут? Не заслужил? Вове бы сейчас радоваться – вывел воспиталку на откровенность, да еще и при всем честном народе, – но ее последние слова всерьез обидели. – Простите, но правда это у вас тут хлипкое все, скрипит, а вы… а… а вы… Вова вскочил на ноги, набрал воздуха в легкие, собираясь высказаться за несправедливость, и… вдруг задохнулся – кто-то увесисто ткнул его в ушибленную спину. Это была Ира. Она выпучила глаза и шикнула: «Тихо.» – Что же ты остановился, Володя? – сощурилась воспитательница. – Продолжай, мы все тебя очень внимательно выслушаем. А потом я позвоню родителям и такую характеристику для тебя напишу, что ни комсомола, ни тем более партии тебе не видать как своих ушей! Ольга Леонидовна, очень худая и очень высокая, нависла над ним, зашевелила бровями, сверкнула гневом из глаз, видимо, пытаясь его ослепить, и никак не унималась: – Всю жизнь хочешь полы мести?! И как тебе не стыдно такую фамилию позорить? – Ольга Леонидовна, но вы ведь нам сами говорили, что нельзя на ребенка кричать. – Ира осмелилась ее пристыдить. Вокруг уже и так собралось много народу. Слыша ругань, подходили и другие, а воспитательница при всех кричала на вожатую, а теперь и на Вову. – А с ним другие методы могут не сработать. – парировала старшая воспитательница и продолжила обвинять Вову: – В первый же день устраиваешь погром в столовой, теперь вот ломаешь гирлянды! – Это случайно вышло, я не хотел.. Вова правда не хотел ничего такого устраивать, а тем более в столовой. На обеде, когда относил грязную тарелку, он перебил половину посуды. Случайно уронил свою на стопку других тарелок, тоже грязных, составленных абы как. Тарелка поехала вниз, скатилась на другие, которые тоже поехали, и все это безобразие со страшным грохотом рухнуло на пол и разбилось. Конечно, все заметили, пол-лагеря сбежалось на шум, а он стоял, разинув рот, красный как рак. Не хотел он такого внимания! Вова вообще никогда не хотел внимания, лишь бы было тише. И сейчас тоже: грохнулся с яблони, его отчитывают за какую-то лампочку, и все на это смотрят. Даже те, кто должен своими делами заниматься, стоят и смотрят, а претензии предъявят одному только Вове. – Ольга Леонидовна, пожалуйста, простите на первый раз, – снова вмешалась Ира. – Вова – хороший мальчик, он взрослый, правильный, правда, Вов? Он ни при чем, это лестница шаткая, его бы в медпункт… – Ирина, это уже чересчур! Как тебе не стыдно мне, коммунистке с тридцатилетним стажем, врать прямо в глаза?! – Нет, я не… – Я без твоих подсказок видела, что Давыдов с лестницы на ветку полез. Выговор тебе, Ирина, строгий! Будешь знать, как покрывать диверсантов! – Да что же вы, Ольга Леонидовна, какая диверсия! – Одного выговора мало, еще добавить? – Нет. Конечно нет. Просто Вова – он ведь еще ребенок, у него энергии много. Ему бы эту энергию направить в правильное русло… – Хорош ребенок – рост метр восемьдесят! С ростом она, конечно, преувеличила. Вова дай бог чтобы Леонидовну перерос, но бога в СССР не было. «Метр семьдесят пять», – объявили на медкомиссии. Ни сантиметром больше. – Он мальчик творческий, ему бы в кружок поактивнее, – продолжала канючить Ира Петровна. – Вот спортивная секция у нас есть, да, Вов? Или вот… театральный кружок открылся, а у Юры как раз мальчиков мало. Пожалуйста, дайте ему шанс, Ольга Леонидовна! Под мою ответственность. – Под твою ответственность? – оскалилась старшая воспитательница. Вова было подумал, что это провал, но вдруг Ольга Леонидовна обернулась, взглянула на Юру и хмыкнула. Юра, который как раз вытаскивал аппаратуру для дискотеки из кинозала, услышав свое имя, повернул в их сторону голову и вопрошает посмотрел. – Ладно… Под твою персональную ответственность до первого предупреждения. – Она взглянула на Вову: – Давыдов, если хоть что-то пойдет не так, отвечать будете оба. Да-да, ты не ослышался, за твои промахи будет наказана Ирина, может, хоть это тебя остановит. Юра! – Она крикнула ему, тот, не испугавшись, поднялся. Вдруг его острый взгляд переметнулся на Вову, и Юра вмиг изменился – расслабился, расправил плечи и смело шагнул к воспитательнице. – Что такое, Ольга Леонидовна? – Принимай нового актера. А чтобы не вздумал филонить, если с кружком тебе потребуется помощь, расширим обязанности Давыдова. О его успехах докладывать ежедневно. – Кхм ладно, Ольга Леонидовна. Давыдов.. Володя, да? Репетиция будет в кинозале сразу после полдника. Постарайся не опоздать, хорошо? «Хорошо-о-о», – мысленно передразнил Вова, хотя Юрий голос оказался красивым. Чуть ниже стандартного баритона, шелковистый, приятный, но совсем не певчий, не поставленный. И из-за того что Юра вычурно тянул «а», его расслабленный тон показался Вове довольно смешным. Вблизи вожатый перестал казаться разобранным, наоборот, когда он подошел поближе и посмотрел на Вову, будто переменился – поправил красную кепку, взъерошил волосы и чуточку свысока взглянул на него. Вова, достававший Юре до носа, качнулся на пятках и сообщил: – Понял, буду вовремя. Юра улыбнулся, кивнул и посмотрел в сторону – на ребят, копошащихся с проводами у динамиков. И, прикрикивая на ходу: «Ребят, ну что вы делаете! Это провода от цветомузыки!» – бросился к ним. Вова отвернулся. Танцплощадка гудела, как растревоженный улей. Деловитые пионеры снова принялись заниматься кто чем: что-то вешали, что-то чинили, красили, мыли и подметали, а позади Вовы, на эстраде, натужно скрипели веревки. Ребята собирались вешать плакат-растяжку, который лежал на сцене. Завхоз Саныч скомандовал громовым голосом: «Тяни!» Веревки вжикнули, и над самой Вовиной головой взлетела широкая ярко-алая тканевая полоса с белоснежной надписью. Вова нервно хмыкнул, дернул краешек своего пионерского галстука и проскандировал надпись: – Как повяжешь галстук, береги его. Он ведь с красным знаменем цвета одного..