Другая «Ласточка»

Легкий ветерок принес со стройки удушливый запах жженой солярки. Он казался настолько чуждым для этого места, что хотелось от него скрыться. К тому же дождь, до сих пор только накрапывавший, усилился. И Володя немедля отправился в кинозал. Не будь ядовитого ветра и холодного дождя, он все равно не смог бы не свернуть туда, ведь это место больше других полнилось воспоминаниями о том лете. Кинозал стоял рядом с эстрадой – он был одновременно и театром, и танцполом, где в пасмурные вечера проводились дискотеки. Высокое деревянное здание сохранилось на удивление хорошо, только большие окна зияли черными провалами с торчащими осколками в рамах. Ступеньки кинозала скрипели точно так же, как два десятка лет назад, в первый вечер их знакомства. В глубине души Володя даже порадовался скрипу – так ли часто услышишь ничем не искаженные звуки из детства? Вот бы еще услышать скрипку: нежную глубокую «Колыбельную» – лейтмотив того лета. Это здание всегда ассоциировалось у Володи с музыкой: и раньше, когда она звучала здесь каждый день, и сейчас, когда в кинозале царила мертвая тишина. Но почему этот зал даже в безмолвии продолжал напоминать о ней, Володя не понимал. Снаружи строение сохранилось неплохо, а внутри – так себе. На окнах колыхались плотные, изъеденные молью шторы. Утепленную войлоком дверь выбили, из пустого проема внутрь полутемного зала падала полоса дневного света. Она расстилалась по спинкам зеленых зрительских кресел, до сих пор стоявших ровными рядами. Она падала на голую стену, оттеняла фактуру облупившейся краски. Освещала бурый, грязный пол. Взгляд следом за лучом упал на выбитые паркетные досочки, и Володя понял, отчего именно музыка стала для него такой яркой ассоциацией. Россыпь лески и проволоки где-то лежала кучкой, а где-то ровным рядом – точь-в-точь как вырванные скрипичные струны. «Колыбельная» – красивая мелодия, вот бы снова сыграть. Сцена. Слева, на месте, где тем памятным вечером сидел Юра, теперь росло деревце – тонкая, совсем молодая березка пробилась через фундамент наружу, выломала истлевшие доски и потянулась к свету, к провалу в потолке, через который в темный зал попадали косые бледные лучи. Необычайно пушистая крона лишь подчеркивала окружающую пустоту. Эта пустота резала Володе глаза, он отчетливо помнил, что раньше там стоял столик со скрипкой. Ступая по проволоке-струнам, Володя направился к березе. Только коснулся чуть пыльных листьев, как понял: он ни за что не хочет уходить отсюда. Вот бы остаться здесь дотемна, смотреть на березу и ждать, когда откроется тяжелый занавес и актеры выйдут на сцену. Он прислонил лопату к стене, сел в ветхое зрительское кресло, оно заскрипело. Володя улыбнулся, вспомнив, как в вечер первой репетиции пол жалобно выл под ногами, когда Вова мялся перед обитой войлоком дверью, что валялась сейчас на крыльце. Как же он тогда обижался на Иру Петровну, как обижался! «Ну Ира, ну Петровна, ну зачем мне этот театр?» Настроение у Вовы было хуже некуда – еще бы, при такой толпе народа его и отругали, и выставили полным болваном. Черт бы побрал и эту Ольгу Леонидовну вместе с ее нравоучениями! Вова весь день гневался, обижался и пытался найти причину, чтобы не идти на репетицию. Но отвертеться не получилось, пришлось унять свои капризы, ведь Вова понимал, что не пойди он вечером в театр – подведет Иру Петровну, которая отвечает за него головой. Но злость-то никуда не делась! Вова даже намеревался грохнуть дверью, чтобы всем показать, что думает об этой дурацкой самодеятельности. Но только замахнулся, только тихонько скрипнул ступенькой, как замер на пороге. Юра был один. Сидел слева на самом краю сцены, читал что-то в тетрадке и грыз грушу. Рядом стоял радиоприемник, шипел и скрипел от постоянных радиопомех, пытался играть «Канон» Пахельбеля. Юра, слыша, что помехи опять перебивают звуки фортепиано из динамиков, клал тетрадку на колени и, не глядя, поворачивал антенну. Вова обомлел – таким этот Юра показался ему простым и даже трогательным. Без тени бравады, сосредоточенный и ссутуленный, вожатый сидел прямо на полу и болтал ногой. Он хрустнул грушей, задумчиво прожевал, проглотил – чуть не поперхнулся и вдруг тряхнул головой – похоже, в тексте что-то не понравилось. Очки сползли на кончик носа. Видимо, Юра их надевал, только если нужно было что то читать. «Еще бы не сползали, на таком-то ровном», – заметил про себя Вова и кашлянул. Случайно. Он бы еще постоял, посмотрел, полюбовался и позавидовал Юре – не носу, разумеется, а груше – уж очень он их любил. Юра поднял голову, бросил тетрадь, рефлекторно устремил указательный палец себе в лицо, но вдруг передумал, и просто снял очки, убрав их в карман шорт. – Привет. Уже вернулся с полдника? Вова кивнул. – А где это груши раздают? В столовой нет ничего… – Меня угостили. – Кто? – автоматически спросил Вова – вдруг это кто то из его отряда, тогда можно было бы попросить или на что-нибудь обменять. – Машка Сидорова. Она у нас на скрипке играет, скоро придет. Давай поделюсь? – и протянул ему ненадкусанную половину груши, но Вова помотал головой. – Не хочешь – как хочешь, – Юра улыбнулся. – мне больше достанеться. – Так, и что мне нужно делать? – поинтересовался Вова, поднявшись на сцену и убрал руки за спину. – Сразу к делу, да? Хорошо, мне нравится. Действительно, что же тебе делать?.. – Юра встал на ноги и задумчиво уставился в чистый белый потолок. – Смотрю сценарий, думаю, какую тебе дать роль, но представляешь, нет для тебя – здоровенного лба – роли. – Как это нет? Совсем? – Ага, овсем. – Юра уставился ему в лицо. – Может, дерево… ну или волк… В любом детском спектакле есть либо волк, либо дерево.. – Дерево? – Юра усмехнулся. – У нас будет тайник в полене, но не думаю, что тебе понравиться пол спектакля на полу лежать, так еще и не двигаться. – Ну, что-что, а просто лежать я смогу отлично, профессионально даже. Показать? Юра только успел хмыкнуть. Вова лег на пол плашмя и вытянул руки вдоль туловища. – Так пойдëт? – спросил, приподнявшись и глядя на Юру снизу вверх. – Смешно, – ухмыльнулся тот. – Но ты кое-чего не понимаешь. У нас не юмористический спектакль, а драма. Хм, даже трагедия. У лагеря в этом году юбилей – тридцать лет со дня основания, Ольга Леонидовна говорила на линейке. – Ну, говорила, – подтвердил Вова. – Так вот. То, что лагерь носит имя пионера-героя Зины Портновой, ты, конечно, сам знаешь. А то, что первым массовым мероприятием здесь был спектакль о жизни Портновой, – это, наверное для тебя новость. Так вот, именно этот спектакль мы поставим на дне рождения лагеря. Так что полено, Володя, не в этот раз. Говорил Юра вдохновенно, с видом человека, намеревающегося сделать что-то особенное и значимое. Вова и вправду вдохновился, но не подал виду. – Фу.– скривился он. – Скучно… Юра сперва нахмурился, потом улыбнулся и наконец ответил: – Нет уж, скучно не будет – во всяком случае, тебе. Раз роли не нашлось, будешь мне помогать с актерами. Ну а что? Тут у нас, кроме меня, всего один взрослый… Вова осмелел, и закотив глаза перебил: – Какой же ты взрослый? Тебе лет-то сколько? Семнадцать от силы. Ты ж, верно первокурсник, всего на год меня старше… Юра кашлянул, пряча улыбку и, поправив кепку, сказал: – Двадцать один вообще-то. Ну, почти. В ноябре исполнится. – А следом подобрался и состроив сердитое лицо добавил: – И я бы на твоем месте не забывался, Давыдов, когда разговариваешь с вожатым! Юра не выглядел разочарованно, а скорее внушительно, и Вове стало стыдно. Все-таки Юра и правда вожатый, такой же, как и Ира Петровна, хоть и похож чем то на пионера. Присмирев, Вова протянул: – Прости, перегнул… Так кто там еще взрослый в труппе, кроме тебя? – Маша, – ответил Юра. Вове показалось, что он все-таки обиделся, но тот продолжил как ни в чем не бывало: – Кстати, она ведь из твоего отряда. А остальные все малышня. Если с девчонками справляться не надо, они сами по себе послушные, то мальчшики прямо-таки бешеные. Тут не просто глаз да глаз, тут и авторитет нужен. – Пф… Ну и пусть Маша с ними справляеться, я вроде не в подвожатники нанимался. – Говорю же, Маша не справится: мальчишкам нужен не кто-нибудь, а авторитет. У меня нет времени, чтобы… – А почему ты решил, что я соглашусь? Юра тяжело выдохнул и снова усмехнулся: – Согласишься. Потому что у тебя нет выбора. – Да? – Ага. На твоем месте я бы лучше подтянул свою дисциплину… – Почему? – Да потому, что, если опять натворишь бед, тебя просто выгонят из лагеря! – Юра повысил тон, в его голосе прозвучали сердитые нотки. – Я серьезно. Знаешь, как сегодня Иру отчихвостили за гирлянду? И кстати, Ольга Леонидовна сказала тебе напомнить, что это было последнее предупреждение. Вова даже не нашел, что на это сказать. Вскочил, заходил кругами. Потом остановился как вкопанный, задумался. Скучно ему в лагере? Нет. А уезжать хочется? Тоже нет. Сказать по правде, Вова не мог определиться с тем, чего хотел, но вылетать из лагеря, после первого же дня… Он-то ладно, пусть вылетит, а Ира Петровна как? С выговором в личном деле и ужасной характеристикой? Хорош парень, мало того что за вожатой прятался, так еще и подвел ее, Ирину. Нет, такое точно не входило в Володины планы. – Поручились, значит, и теперь шантажируете?.– тихо сказал он, начиная обижаться то ли на них, то ли на самого себя. – Никто тебя не шантажирует и уж тем более не хочет выгонять. Просто не веди себя как придурок, слушайся вожатых, помогай им, все дела.. – Слушаться? – прохрипел Вова. Он почувствовал себя загнанным в угол. Казалось, что все вокруг сговорились и теперь ищут повод и способы, как бы насолить посильнее, как бы забраться поглубже в самые мысли и чувства, как его затравить, задушить… Только приехал, а на него уже набросились, обвиняют, ругают, поучают. Это несправедливо! Совершенно не соображая, что несет, Вова будто озверел. Хотелось выплеснуть задавленную обиду, хотелось ломать и крушить все на своем пути. – Да кто вы все такие, чтобы вас слушались? Да я вам покажу, я тебе покажу! Спектакль, значит? Да я вам такой спектакль устрою, мало не покажется.. – Грозится еще, – хмыкнул Юра, будто его совершенно не тронула Вовкина тирада. – Ну и устраивай. Тебя выгонят, и поминай как звали. А за спектакль кого накажут? Тебя? Чего там, меня! Только я то тут при чем? При том, что правду сказал?Непонятно, как тебя вообще сюда определили. – Я ничего плохого не делал.– выпалил Вова и вдруг скис. – Это все… оно все само: и тарелки эти, и гирлянда… я не хотел. И насчет Ирины не хотел… – Хах, ясное дело, что не хотел. – Юра произнес это так искренне, что у Вовы от удивления вытянулось лицо. – В смысле? – Я верю тебе, – кивнул он, – я понимаю тебя. Видишь, ли.. репутация у меня была не такой плохой, до.. Кхм, вобщем сюда проверки как к себе домой ходят, одна за одной. Леонидовне только повод дай, она кого угодно выгонит. Так что, Володя… Не лезь медведю в пасть. Ира за тебя поручилась, а теперь и я, видимо отвечаю. Не подведи уж нас. На сцене справа стоял столик, на котором лежала скрипка, а в центре – бюст вождя пролетариата. От досады Вове захотелось разбить голову Ленина об пол, чтобы разлетелась вдребезги, но он попытался успокоиться и отдышаться. Подошел к Ильичу, облокотился, приник лбом к холодной лысине и грустно так посмотрел на Юру. – Раз ты такой честный, скажи… Вы роль не даете, чтобы я лицом на людях не светил и лагерь не позорил? – Ну что за глупости? Роли нет, потому что я пока ничего не придумал. Актеры-мальчишки у нас все маленькие, ты среди них будешь смотреться великаном в стране лилипутов, а по сценарию великанов у нас нет. – Он улыбнулся. – Ты лучше скажи, что вообще умеешь? Петь, танцевать? Или может играть на каком-нибудь инструменте? Вова покосился на скрипку, в груди неприятно кольнуло. Он насупился и уставился в пол. – Ничего не умею и ничего не хочу, – соврал он, прекрасно понимая, что обманывает сейчас не столько Юру, сколько самого себя. – Понятненько. Значит, вернемся к тому, с чего начали: будешь мне помогать, а заодно подтянешь свою дисциплину и восстановишь репутацию. Разговор зашел в тупик. Они молчали. Вова косился левым глазом на нос Владимира Ильича, сдувал с него пылинки. Юра снова уставился в тетрадку. Тем временем полдник, с которого Вова ушел раньше всех, закончился и в кинозал начали подходить актеры. Первой явилась Маша Сидорова. Улыбнувшись Юре и проигнорировав Вову, она легонько качнула бедром в юбке-солнышке и взяла скрипку. Вова пристально посмотрел на нее – вытянутая, похудела и отрастила волосы до пояса, научилась кокетничать, совсем как взрослая. Стояла теперь вся из себя с прямой спиной и длинными загорелыми ногами. – Людвиг ван Бетховен, – объявила негромко. – Соната для скрипки номер четырнадцать до-диез минор, опус двадцать семь. – И, взмахнув рукой, коснулся смычком струн. Вова скривился – «Лунная соната»! А ничего пооригинальнее Маша не могла придумать? «Соната» всем уже оскомину набила, каждый второй ее играет. Как бы Вова ни ворчал, ему стало чуточку завидно, ведь не на него, а на Юру Маша бросала робкие, но полные нежности взгляды и не для него, а для Юры играла. Тем временем Маша закончила и тут же начала по новой – видимо, чтобы Юра еще немного постоял близко-близко и еще поглядел одобрительно да поулыбался ей. Но ничего у Машки не вышло. Грохнув дверью, как хотел сам Вова, ватага юных актеров ввалилась в зал. Захватила и Юрино внимание, и его самого. Оцепленный кольцом орущих детей – каждому непременно требовалось сообщить худруку что-то крайне важное, – Юра пытался их успокоить. Но в скоре в зал явилась троица. Нет, не так – Троица! Конечно, без отца, сына и духа… Хотя духом повеяло, но не святым, а парфюмерным. Полина, Ульяна и Ксюша, по первым буквам имен Вова назвал их ПУК. Эти подружки были живым воплощением символа трех обезьян «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу», только наоборот: все вижу, везде подслушаю и всем разболтаю. Вот и сейчас они вошли в зал, шаря вокруг любопытными взглядами, и грациозно вспорхнули на сцену. Приодетые, расфуфыренные, с одинаковой помадой на губах и пахнущие одинаково – польскими духами «Быть может». Вова знал этот запах, потому что полстраны пользовалось такими же. Сперва он подумал, что Юра соврал про единственную взрослую в труппе, но только Вова взглянул на худрука, как понял: тот сам приятно удивился, что спектакль приобрел такую популярность. А тут еще Полина, подхватила его под локоть. – Юр, а давай современное ставить? Я знаю такой интересный спектакль про любовь и, кстати, могу сыграть… – Девочки, а вы разве не в курсе, что набор уже окончен? – вмешалась бледная от злости Маша. Видимо, догадалась, что популярность имеет вовсе не спектакль, а вожатый. – Уходите, вы опоздали! – Машк, ничего страшного. Мы ведь не против выслушать ваши предложения. – Юра, вопреки ожиданиям, даже не засмущался, стоит расслабленный, будто не замечает, что его девчонки с двух сторон ра руки схватили, лишь немного прищюрился, а на щеках появился еле-заметный довольный румянец. Но, столько красавиц вокруг, и все глядят на него… Вова уже засмущался бы. – В «Юных мстителях» было много девушек, оставайтесь. Найдем вам роли. Фрузы Зеньковой, например, у нас нет… «Ах так! Им, значит, найдем роли, а я – нянчись?! » – внутренне взбесился Вова. К визгу детей присоединились и вопли взрослых, начался натуральный балаган. – А можно я буду костюмером? – пискнула Ксюша. – Я вам такие красивые платья сделаю. – Какие еще красивые платья на войне? – возмутился Юра. – Так спектакль про войну? – разочарованно протянула Ксюша. – А-а-а… – Ага.– передразнил Вова. – Ясное дело, что про войну, про Портнову же. Пошла на спектакль, а о чем он, даже не знает… Юра! Почему я нянчиться должен? – Юрчик, ну давай современное! – не унималась Полина. – Давай «Юнону и Авось»! Маша, оставив скрипку, верещала на соперниц, Володя верещал о несправедливости, дети верещали из-за спектакля – что-то придумали, – а Юра орал на всех, чтобы заткнулись. Никто никого не слушал. – А кто говорил, что спектакль скучный. А, Уля? – Растрепанная от ярости Маша дергала подол своего ситцевого платья. – А ты что ухмыляешься, Поль, будто не поддакивала? – А тебе-то что, боишься, что снова уведем? – язвила Ульяна. – Московское метро такое красивое… – хвастался толстенький мальчик из Юриного отряда. – Юра, Юра, Юра! Можно я, можно я скажу? Юра! – Малыши прыгали и хватали худрука за руки. – Да подождите вы. Ребята, по одному, девчонки не могли бы отойти, или хотяб помочь, а? – занервничал вожатый. – Я на самом краю платформы стоял, а поезда такие вжюх, вжь-жюх! Прямо на самом краю, вот как сейчас… Вжюх… – вертелся пухлый хвастун. – Санька, отойди от края сцены, грохнешься! – Вжь-жюх! – Мымра! – Можно я? – Это несправедливо! – Я буду костюмером. – Боже, да хватит! – Юрин рык катком прокатился по залу, примял собой гомон. Стало тихо. Так, что можно было услышать, как пыль падает на пол. Как сердце стучит: бах-бах… Как Маша пыхтит. Все замерли, только пухленький хвастун вертелся на самом краю высокой, не ниже метра, сцены. Бах-бах… бах… Вдруг он подвернул ногу, нелепо раскинул руки в стороны и медленно, тяжело полетел вниз. У Вовы екнуло сердце, Маша зажмурилась, у Юры сбился галстук. Ба-бах! – А-а-а! Нога-а-а! – Са-а-аня… На хвастуна было больно смотреть. Вова, хоть и сердился на Юру, все же первым пришел на помощь. Растолкал актеров-зевак, мгновенно оказавшихся рядом с Сашей, процедил сквозь зубы: «Погоди, дай осмотрю.» – и встал на колени рядом с раненым. Вова осмотрел поцарапанную лодыжку и ободранное колено и с видом эксперта заключил, что больного требуется немедленно доставить в медпункт. Юра попытался взять пострадавшего под руки, но тот зарыдал и наотрез отказался стоять на здоровой ноге. – Володя, пошли до медпункта? Не дай бог в первый же день заблудиться, я тебя потом обратно проведу. – сказал Юра, беря Саню на руки. Мало того, что крутился сеть, как змей, так еще Саня и весил практически как сам худрук. – Мама! Ма-ма-а-а! – стенал он. – Машк, ты за главную, – велел Юра. Маша победно зыркнула на соперниц. – Можно я буду костюмером? – вклинилась настырная Ксюша. – Да конечно, как хочешь– раздраженно ответил Юра, но успокоился и напутствовал: – Читайте по бумажкам, я позж… Господи, Сань, я понимаю, что больно, но хватит так орать! Шли в медпункт медленно и долго, под аккомпанемент воплей пострадавшего. Только слепой не понял бы, что Саша верещит не от боли, а от страха и для привлечения внимания. Вова сосредоточенно молчал, думая только о своем копчике, Юра уговаривал: – Саня, ну потерпи, совсем чуть-чуть осталось и хватит кричатт, уши болят уже. На вопли выбежала медсестра, закудахтала курочкой, засуетилась, принялась жалеть несчастного. Вову грубо отпихнула, а на вожатого глянула строго, даже зло. Вова, пожав плечами, не стал заходить в медпункт, вдруг Лариса Сергеевна поинтересуется, помогла ли мазь, и Юра узнает о позорной Вовкиной травме. Мелочь, а неприятно. Но он все-таки решил дождаться скрывшегося за дверью Юру. Возле крыльца в зарослях цветущего шиповника стояла уютная лавочка. Вова лег на нее, уставился в небо и, вдохнув полной грудью свежего, благоухающего цветами воздуха, понял, как ему хорошо сейчас и как было душно в кинозале. Юра вышел минут десять спустя: подвинул Вовкины ноги и устало плюхнулся на лавку. Тяжело вздохнул. – Ну как он? Жить будет? – лениво поинтересовался Вова, продолжая наслаждаться воздухом – до чего он хорош: чистый и прохладный, хоть пей. – Да там расцарапанная коленка и пара синяков, ничего серьезного. И зачем было так орать? – Как зачем? – Вова приподнял голову, но садиться не спешил. – У вас ведь сегодня прослушивание, вот он и выделывался. Видимо, хотел показать все свои таланты разом. Юра улыбнулся, и на его усталом лице эта улыбка показалась такой искренней, что Вова удивился: разве он стал ее причиной? И обрадовался, это приятно. Но улыбка исчезла так же быстро, как и появилась. – Как мне все это надоело! – Юра потер виски, и откинулся на спинку лавки. – Что надоело? Командовать? – Потянувшись, Вова убрал руки под голову, посмотрел в небо и сощурился от его голубизны. – Только первый день смены, а уже все надоело! За малышней следить, перед воспитателями за каждую мелочь отчитываться, нагоняи получать – и тоже за каждую мелочь! Еще кружок этот театральный навязали…чтоб его.. А сейчас так вообще травма у Сашки. – Так зачем ты приехал? Не знал, что будет сложно? Ты же вроде не первый год тут работаешь. – Знал, но – Юра пододвинулся ближе, чуть склонился над Вовой. – В этом году мне сунули самый младший отряд, якобы с маленькими легче. А с ними, наоборот, одни нервы! Я по три раза в час их пересчитываю, они бегают от нас со второй вожатой и совершенно не слушаются. Мне что, орать на них в самом деле? – Почему бы тебе не орать, если орет даже старшая воспитательница? Педагог, ещë… – Вова нахмурился. – Мда.. Зря она так сделала, конечно, – хмыкнул Юра. – Сама же учила не повышать на детей голос, но если придется ругать, то не его самого, а его проступок. И самое главное – не при других. – Это она так говорила? – Вова хохотнул. – Вот те раз… – Она, лично причëм. Но это было до того, как вчера проверка нагрянула и выявила кучу замечаний. Они ходят теперь каждую смену. И знаешь, из-за кого это все? – Хм, не знаю, если честно. – Вова слышал от ребят, что в прошлом году произошло что то, и из за этого чего то был большой скандал, но что именно это было, он не знал. Юра сверкнул глазами, но порыв рассказать об этом сошел на нет, как только вожатый взглянул на зеленый домик медпункта. Он тут же поник и превратился из воспитателя в обычного парня. Тяжело вздохнул – видимо, одно напоминание о травмированном Сашке тут же затянуло его в омут переживаний и проблем. Когда Юра заговорил снова, его голос прозвучал хрипло и уже не так весело: – Мне пятый отряд завтра на речку вести. Не одному, конечно, со второй вожатой, Леной, но я поопытнее буду. Плюс на пляж придет физрук, тоже поможет следить за детьми. И лягушатник им уже отгородили, все как положено. А я все равно боюсь до ужаса, всë же первый раз с мелкими. И Лена тоже боится. Она рассказывала, что ее знакомую вожатую судили в прошлом году – у нее девочка в реке утонула. Днем, у вожатых на виду, представляешь?… Сегодня мы на речку не успели – пока приехали, пока устроились, уже и дело к обеду. Но завтра – все, на пляж вести. Моя бы воля, вообще к воде не подпустил бы, небось друг друга и потопят в этом лягушатнике! Вова поежился – да, на самом деле и в «Ласточке» когда-то бывали несчастные случаи, он слышал о таком. – Ну, не унывай. – Вове захотелось подбодрить Юру, а то совсем поник. – Только начало смены, впереди еще много времени, втянешься и привыкнешь. Ты же и сам уже какой год тут работаешь, значит есть что-то хорошее во всем этом? – Я пока из хорошего вижу только то, что научусь с малышней общаться… – Ну, вот и первый плюс. А потом ещë найдëшь. – Вова и сам не особо верил в это, но Юру подбодрить хотелось. – Да их на меня просто спихнуть решили, и заодно меня присмерить может. Я же не слепой, но другого выхода нет. – Не согласен. – Вова даже выпрямился и повернулся, чтобы смотреть Юре в глаза. – Выход всегда есть. Тот улыбнулся – немного надменно и снисходительно, но Вову снова почему-то обрадовала даже такая улыбка. – А ты вообще, Давыдов, часто со всем не согласен. – он ухмыльнулся. – Конечно, выход есть. Но упираться рогом и пытаться крушить несокрушимое – в этом случае действительно бесполезно. И Вова, привыкший не спорить, не нашел, что ответить. Признавать правоту Юры не хотелось, но в глубине души возникло понимание, что доля истины в его словах есть. Особенно в части бесполезности сопротивления. А еще именно в тот момент изменилось Вовино отношение к Юре. Вожатый вдруг перестал казаться хулиганом-затейником и превратился в обычного человека – со своими переживаниями и проблемами, с которыми не всегда знал, как справиться. Вове нравилось, что их мысли в чем-то сходятся, и ему захотелось его поддержать. – А может, я буду тебе помогать? – сказал он, поддавшись этому порыву. – В смысле? – Ну, хоть с теми же детьми. То есть не только за театралами твоими следить, но и за отрядом. Вот завтра, когда на речку их поведешь, хочешь, приду?.. – Вова запнулся, удивившись собственному пылу. – Ну, раз ты так переживаешь, что не справишься с ними… – объяснил сконфуженно. Юра тоже удивился, но просиял: – Это было бы здорово! – Он вдруг всплеснул руками. – Что-то мы все обо мне и моих проблемах. Нехорошо получается. Расскажи что-нибудь о себе. Но рассказать Вове о себе не дал громогласный вой из динамика, висящего на столбе. То выли не иерихонские трубы, а горн, зовущий лагерь на ужин. И земля задрожала не от крушения вечных стен, а от топота пионерских ног. Подобно генералам, вожатые кричали своим армиям: «По двое в колонну стройся! Ша-а-агом марш!» Жизнь в лагере забила ключом. Только заслышав шипение из репродуктора, Вовин собеседник вставая, взлахматил ему волосы, и ускакал в театр собирать труппу и вести ее в столовую, а сам Вова, кряхтя, поднялся и отправился в медпункт – пусть Лариса Сергеевна еще помажет. Ему, как-никак, завтра в плавках щеголять, а сиять подбитым хвостом стыдно. Вова знал, что первый отряд завтра тоже отправят купаться, но почему-то, размышляя о хвосте, он думал не о своем отряде, а о пятом. Точнее, о вожатом пятого отряда.