Другая «Ласточка»

Телеграмма Юры вызвала у Вовы шок. Почему не писать? Что случилось? Его бросало из крайности в крайность: «Родители Юры прочитали последнее письмо, поняли, кем я был для него, и теперь обвиняют меня в том, что мешаю лечению? Или сам Юра захотел избавиться от меня, как от помехи? Ведь это я ему снился, я сбиваю его с пути. Я ему не нужен?» Страх за Юру и чувство вины не позволяли Вове ослушаться его и написать, спросить, что случилось. Логика напоминала, что, как бы то ни было, Юра уже слишком взрослый, чтобы родители могли наказывать его за чужие слова. Страх шептал: «У Юры один с отцом бизнес, а это значит, что он все-таки зависим от отца». В самые тяжелые минуты мучила обида: «Юра нашел повод порвать отношения, я сам дал ему повод. Я на самом деле ему не нужен. И никогда не был нужен». Память намекала: «У него опять началась паранойя, такое уже было и не раз». Как бы то ни было, Вова ждал, когда наступит это «потом» и Юра ему напишет. А писем всё не было. Володю, измученного сомнениями и метаниями, не радовало ничего. Апатия сказывалась на всем: он плохо спал и плохо ел, стал хмурым и вскоре замкнулся в себе. Безразличный ко всему, охладевший даже к музыке, он прожил бесконечно долгую зиму, а весной его на время вывели из оцепенения хорошие новости из посольства. Сияющая неподдельным счастьем мама прямо в верхней одежде забежала на кухню, крича: — Одобрили! — Я уеду! Уеду! — впервые за долгое время радовался Володя. Но вскоре радость сошла на нет — он уедет! А как же Юра? В мае стало известно время отбытия и кое-какие подробности. Тянуть было нельзя, и, вопреки просьбе Юры не писать, Володя отправил ему короткое: «Мы уедем в июле. Сначала нас отправят в распределительный центр, а потом уже оттуда переведут на постоянное местожительство. Пока я не знаю постоянного адреса, а временный вот». Май заканчивался, а Володя всё ещё ждал от Юры весточки. Каждый раз подходил к почтовому ящику с бешено бьющимся сердцем — вдруг письмо? Вздрагивал от каждого звонка в дверь — вдруг телеграмма? Но так и не получил ответа. Больше он вообще не получил от Юры ни слова. А когда наступил июнь, Володе больше ничего не оставалось, кроме как назанимать у знакомых денег и поехать в Москву. Стоило только сойти с поезда, как он окунулся в хаос. Москва очень ему не понравилась. Она, как кипящий котёл, была слишком агрессивная, шумная и грязная. От асфальта до самого неба заклеенная плакатами с Ельциным, Жириновским и другими политиками — шли предвыборные кампании кандидатов в президенты РСФСР. В каждом втором парке и сквере собирались демонстрации и митинги, но, даже если не обращать на них внимания, Москва не стала бы ни чище, ни тише. Она виделась Володе городом-рынком, на котором торговались если не за права и свободы, то за тряпки. Челноки были везде: на площадях, у метро и просто на тротуарах оживленных улиц, соседствуя с попрошайками и очередями за едой. Поверх агитплакатов по городу была развешена реклама постановки «М. Баттерфляй» — первого спектакля с темой гомосексуальности. И всё это в окружении бесконечно суетящегося народа. До этого момента Володя никогда не был в столице. И мечтал, только появится здесь, сходить в мавзолей, но по приезде об этом даже не вспомнил, сразу отправившись на Беговую. Кое-как разобравшись с картой, сосредоточенный на цели маршрута Володя не обратил внимания на красоту или уродство Юриной станции метро. Каким был Юрин дом — жёлтая четырехэтажная сталинка с каменными балконами, живописно обвитыми плющом. Как выглядел Юрин двор — тенистый и тихий, со статуей склонившихся над книгой пионерок. Как пахло в его подъезде. Он пришёл в себя и стал замечать хоть что-то вокруг, только когда оказался возле двери в его квартиру. Позвонил в звонок — никто не открыл. Прижал ухо к двери — тихо. Володя стал ждать. Он вспомнил, что Юрина мама не ходит на работу, а значит, скорее всего, ненадолго вышла из дома и скоро вернётся. Время близилось к четырём часам, он надеялся, что ещё пара часов — и кто-нибудь точно явится домой. Вздрагивал от каждого шороха, надеясь, что по лестнице поднимается кто-то из обитателей заветной квартиры. Но никто так и не добрался до последнего, четвертого этажа и не подошёл к Юриной двери. Лишь какая-то бабушка, ворча, протопала мимо Володи, подозрительно оглядела его, но, ничего не сказав, скрылась за соседней дверью. Когда прошёл час, бабушка выглянула через цепочку на лестничную клетку и грубо окликнула Володю: — Кто такой? Чего ты тут сидишь? — Жду… — буркнул он и отвернулся, а спохватившись, вскочил: — Я друг Юры Конева, он живёт здесь. Не знаете, скоро кто-нибудь вернётся домой? — Так уж, поди, не вернутся. — Как это? — Они с полгода как уехали всей семьёй, — ответила бабушка, продолжая из щели сверлить Володю взглядом. — Под Новый год. У Володи стиснуло горло, он прохрипел: — Но почему? — Откуда ж мне знать, они не сказали, — ответила бабушка категоричным тоном, но дверь закрывать не спешила. — А другие соседи что-нибудь говорят? — спросил Володя, подталкивая соседку рассказать хотя бы слухи. «В конце концов, это же бабушка, а они во всём СССР одинаково любопытные. Вряд ли эта — исключение», — подумал Володя и угадал. — Говорят-то всякое, а чему верить? — нахмурилась старушка, но, помолчав с полминуты, всё-таки рассказала: — Илья Николаевич с бандитами связался, задолжал им, а отдать не смог. Квартиру переписал, а сам с семьёй сбежал. — Илья Николаевич? А Юра? Это точно не к нему? — Сама видела, что несколько раз у подъезда останавливалась машина, Илья Николаевич в неё садился, а потом выходил. Потом бандиты прям в квартиру стали ходить. Среди ночи как забарабанят в дверь. Я милицию вызывала, да к их приезду тех уже след простыл. Первое, что Володя ощутил, услышав это, было облегчение — столько времени он винил себя за признание, так сильно боялся, что, раскрыв Юру перед родителями, стал причиной его исчезновения. Но теперь выходило, что Володя здесь ни при чём. Вот только истинная причина не просто исчезновения, а настоящего бегства оказалась ещё страшнее. Преследование. И не поверить бабушке не получалось — в те времена бизнесменам невозможно было обойтись без кредиторов, а деньги сосредотачивались только в руках бандитов. Чтобы остаться на плаву, путей было всего два: либо самим становиться бандитами, либо стать их должниками. Внезапный рост доходов Юриной семьи был тому подтверждением — невозможно с нуля заняться таким долгосрочным делом, как строительство, и умудриться получить такие доходы спустя какой-то год. — А как же Юра? — прохрипел Володя. — Он с родителями уехал? Он же взрослый, он же учится. — Это ты мне скажи. Сам же говорил, что его друг. — Я не виделся с ним очень давно, я не… — Да не пойми что с этим Юрой вообще, — перебила бабушка. — Хороший был мальчик, всегда здоровался, сумки носить помогал. Но в последнее время стал какой-то дёрганный. Всё время озирался вокруг, здороваться перестал. Володя начал лихорадочно соображать, что теперь делать и как его найти. — Где они могут быть, не знаете? Бабушка пожала плечами так, что цепочка звякнула. — А родственники и друзья? — спохватился Володя. — Брат! У него есть брат, полный тёзка! Где у них живут друзья или родственники? — Вроде кто-то в Твери есть, — ответила бабушка. — Ты давай, иди отсюда. Всё равно не дождёшься. Володя задал ей пару новых вопросов, ответа на которых бабушка не знала. После вопроса про институт «он же учился, неужели бросил?» разговор их закончился. Володя тряпичной куклой осел на лестницу. Разминая одеревеневшие от шока пальцы, смотрел на серый пол и с трудом перебирал обрывки мечущихся мыслей: «Сбежали. Бандиты. Спрятались. Если спрятались, то так, что не найти. Тверь. Тверь далеко? Институт. Надо съездить в его институт. Надо прийти в себя. Шанс найти его есть только сейчас. Потом — всё». Заставив себя собраться с силами, Володя встал. Его взгляд переметнулся с бетонного пола на обитую дерматином дверь, и сердце стиснуло. Володя понял, что никогда, никогда в жизни не побывает в этой квартире, не увидит Юриной комнаты. Теперь она чужая, его не пустят туда. Плевать, пусть не пускают, но хотя бы позволили бы заглянуть в эту квартиру! Пусть не заходя внутрь, пусть хотя бы с порога, но пробраться за эту чертову дверь. Даже если за ней ничего не осталось Юры, даже если в его комнате больше не стоит диван, на котором он спал, нет стола, за которым сидел. То там осталось хотя бы окно, в которое Юра поглядывал, когда писал ему письма. Володе хотелось посмотреть в него, казалось, что это сблизит их. Увидеть бы хотя бы следы от мебели на полу. Они — доказательство, что Юра действительно был, что Володе это не почудилось. «Я найду его, найду!» — нехотя передвигая ноги, он заставил себя уйти отсюда и спуститься по лестнице вниз. В надежде найти письма друзей или родственников Коневых Володя выломал дверцу их почтового ящика. Кровь забила в висках — в ящике и правда лежало два письма! Но тут же руки опять опустились — это были его собственные письма. Предпоследнее, где Володя признавался в любви, и последнее — где сообщал, что уезжает в июле. И несмотря на то, что ситуация была такой безысходной, у Володи немного отлегло. Всё-таки не он был причиной Юриной последней телеграммы с просьбой больше не писать. Всё-таки оставалась надежда, что Юра так же любит и нуждается в нём. Но получалось, что он даже не знал о том, что Володя вскоре уедет. Из его дома Володя поехал в институт, где не сразу, но узнал, что Юра забрал документы. И тоже под Новый год. Весь путь до Курского вокзала Володя решал, ехать в Тверь или нет: «Она недалеко, но денег осталось мало. Нет, если хотя бы не попробую, не прощу себе этого. Не прощу». Поезд метро грохотал, на сиденье напротив молодой человек положил куртку своей девушке на колени и осторожно стиснул её ладонь. Точно так же, как было в Юрином сне, только этой паре не пришлось прятать руки. «Это знак», — подумал Володя и вышел из вагона. Пересел на другую ветку и отправился на Ленинградский вокзал. В Твери зашёл на почту, купил телефонный справочник и стал обзванивать всех Коневых. Прозвонил больше половины номеров, но никакого Юрия Конева никто не знал. Сердце ёкнуло, когда какая-то девочка наконец ответила, что Юрий дома, и позвала его. Секунды ожидания тянулись, превращаясь в минуты или часы. Володя будто потерялся в пространстве и времени, не понимая, долго ли на самом деле ждал. И всё-таки дождался. Юрий ответил, и у Вовы упало сердце — им оказался старик. Стараясь раньше времени не отчаиваться, Володя водил пальцем по строчкам справочника. На имени Конева Юрия Ильича палец дрогнул. Стоя в телефонной будке полчаса с трубкой у уха, Володя ругался сквозь зубы — он не мог дозвониться — занято. Близилась ночь, из трубки продолжали звучать короткие гудки, и Володя решился ехать к этому товарищу прямо сейчас. В подъезде старой хрущёвки пахло кошками. Володя нажал на звонок. Не открывая двери, откликнулась девушка, услышала Володю и позвала Юрку. Отозвался молодой голос. Замок щёлкнул, дверь отворилась, на пороге стоял высокий, широкоплечий мужчина лет тридцати. — Я ищу Юру Конева. — Ну? Я слушаю. — Это не вы, это, наверное, ваш двоюродный брат. Он жил в Москве, у него тёмные волосы. Я с ним в лагере был, — затараторил Володя, роясь в карманах, ища единственную Юрину фотографию — с пятым отрядом. — До восемьдесят шестого Юра был там вожатым. Это пионерлагерь «Ласточка» в Харьковской области. Я… у меня фото есть, я сейчас. — Не знаю такого, — отрезал Юрка. — Я сейчас, фото… Вот, — Володя сунул фотографию Юрке под нос, но тот даже не опустил взгляда. — Не знаю такого, — заявил он и захлопнул дверь. Фото застряло в проёме между дверью и косяком. Володя вытащил мятую фотографию, расправил её и с грустью заметил, что уголок оторвался. Всё. Это было всё, точка. Но Володя не мог поверить. Ему казалось, что ещё есть шансы, просто он ищет не там. Что если бы у него было хоть чуть-чуть больше времени, он бы нашёл его. Единственное, что оставалось Володе по возвращении в Харьков, — надеяться на других людей. Ему не удалось встретиться с новыми жильцами своей квартиры, если они вообще были. Квартира Давыдовых муниципальная, а это значило, что они не могли её продать. Володя попросил оставшихся соседей — алкоголиков, с которыми его родители были на ножах, — передать новым жильцам записку, в которой просил не выбрасывать пришедшие ему письма, а переслать их в Америку. В приписке Володя сообщал, что в скором времени пришлёт ещё одно письмо с новым, постоянным американским адресом. О том же самом он попросил своих друзей со двора: заходить в квартиру, вдруг появятся новые жильцы, и передать им всё, а также заглядывать в почтовый ящик — вдруг придёт письмо от Юры. И всё. Сбор вещей и подготовка к отъезду прошли будто мимо Володи. Аэропорт, перелёт, переезд — тоже. Теперь он был здесь. В Америкк. Он ничего для этого не сделал, а Юра всю сознательную жизнь работал над тем, чтобы удрать в Германию. «Получилось ли у него? Обязательно должно получиться, иначе это будет слишком несправедливо! — думал Володя. — Может быть, он уже там?» И если бы он знал ответ, то всё равно это было бы неважно, потому что теперь Володя здесь. Долгое время в Америкк он чувствовал себя совершенно чужим. Стеснялся акцента, его передергивало от отвратительного, унизительного слова «эмигрант». Причем эмигрант русский. Американцы говорили о нём именно так, несмотря на то, что за распадом СССР следил весь мир, все знали, что Россия, Украина, Беларусь — разные страны. И Володя русским не был. Но кем он мог быть здесь? На наполовину американец, наполовину украинец, знающий английский и историю Америки, живо интересующийся культурой. Но знание языка, культуры и истории не меняло менталитета, не перестраивало голову — как бы Володя этого ни стеснялся, но он был эмигрантом, а по сути даже хуже — практически беженцем. Он сам себя ненавидел за пренебрежение, не раз повторяя мысленно: «Ещё более унизительно и трусливо не быть кем-то, а стесняться своей сути». Каждый день убеждая себя, что он попросту вынужден забыть Юру, Володя прожил первый месяц в Америкк. Но ему казалось, что не прожил, а пережил. Август 1991 года начался отлично — Володя поступил в консерваторию с первого раза. Но в середине, девятнадцатого числа, его ждал удар. Он сидел в своей комнате, тестировал новенькое пианино, подарок дяди, как вздрогнул от бешеного стука в дверь. Это была мама. Она закричала так, что на мгновение её крик пересилил музыку: — Володя! Иди скорее. Володя, там танки в Москве! Горбачева свергли! Господи, что ж это делается — танки! Не веря своим ушам, Володя медленно, преодолевая чудовищное сопротивление внезапно загустевшего воздуха, вошёл в гостиную. Опустился на диван перед телевизором и сидел до самой ночи. А утром и весь следующий день перед глазами так и стояли кадры: Ельцин на танке, толпа вокруг Белого дома и на Красной площади. Позже — прессконференция ГКЧП, Янаев, у которого так сильно тряслись руки, что он не мог держать бумагу. У Володи дрожали так же. У него началась паника. Такая, какой никогда ещё не было. Такая, какая, наверное, мучила Юру, когда он, не в состоянии справиться с собой, совал руки под горячую воду. «А что, если он никуда не уехал? Ни в Германию, ни в Тверь. Что, если он в Москве? Что, если он там — у Белого дома? Что, если эти бандиты связаны с политикой? Что, если Юра связан с ними и с переворотом, ведь раньше он ходил на какие-то митинги?» Вечером стало ещё хуже. Начался штурм Белого дома, по Садовому кольцу поехали танки. Когда Володя увидел, как люди стали на них бросаться и кого-то убили, его затрясло уже всего. В темноте ночи было так трудно разглядеть, кто именно погиб — это был парень, русый, в очках, но ужасно похожий на Юру. «Вдруг это он? Вдруг очки носить начал?» — звучало в голове, но в глубине души Володя понимал, что это просто истерика. Что в миллионной Москве сотни тысяч молодых людей ростом, телосложением и цветом волос похожих на Юру. Но всё равно боялся. А вскоре убедился в том, что убитый — действительно не Юра. Володя написал друзьям со двора, попросил сходить в его старую квартиру, узнать, не приходило ли ему писем. Если приходили, забрать и переслать в Америку. Ответ пришёл спустя месяц. Друг писал, что квартира всё ещё стоит пустая, а в ящике писем нет. Он поделился новостями о том, что происходит в стране, но Володе нечего было на это ответить, кроме как ещё раз просить хотя бы иногда заглядывать в почтовый ящик. В декабре 1991 года СССР перестал существовать. Володя смотрел по телевизору, как советский флаг над Кремлём спустили и вместо него подняли российский. С флагом СССР будто опустился занавес его старой жизни, а с триколором — поднялся занавес новой. И тогда Володя понял, что время его детства ушло окончательно. Оно подарило ему любовь и дружбу и ушло, забрав всё с собой. Впереди ждало другое, новое время и совсем другая жизнь. И Володе пора было, как когда-то писал Юра, перестать оглядываться на него и научиться жить нормальной жизнью. Вскоре он узнал, что в его городе, как и во всей Америке, много русских. Они не создавали официальных общин, но держались друг друга. Кроме телевидения, именно от них Володина семья узнавала, что происходит в России и Украине. Володя с трудом адаптировался к новой жизни. Первое время по большей части дружил с такими же эмигрантами, как он сам. Когда начался учебный год, он принялся как можно больше общаться с американцами, хотя они казались ему людьми из совершенно другого теста, ни капли не похожими на людей из СССР. О том, чтобы строить с кем-то отношения, нечего было и думать. Пока Володя даже не интересовался жизнью секс-меньшинств в Америке. Чувствующий себя потерянным, никому не нужным, лишним и бессильным, он старался подстраиваться под окружающих, походить на своих однокурсников-американцев, пытался избавиться от акцента. Но всё равно выделялся, даже молча — он думал о Юре, он все ещё помнил, как сильно его любил. И ему всё так же не нравились женщины. Правда, вскоре Володя узнал, что в Вашингтоне отношение к гомосексуалам было совсем другим, нежели в СССР. Песчаная тропинка под острым углом уходила к реке. Местами Володя поскальзывался и съезжал вниз. Так было и в 1992 году — жизнь сама собой несла его вперёд. Володя продолжал прилежно учиться и, кроме учёбы, не делал ничего, но вокруг него всё менялось. И изменилось до неузнаваемости. Случилось то, чего так боялся Юра, — Володя стал заглядываться на других парней. Он не предпринимал попыток найти пару или хотя бы просто познакомиться с кем-то из «своего» круга. Но совершенно случайно на одну из университетских вечеринок пришёл открытый гей, член берлинского прайда. Он не привлекал Володю сексуально, а вот Володя ему понравился, но это не помешало им подружиться. Чуть позже Мик рассказал ему про комьюнити и пригласил в квартал, где тусуются берлинские геи. В следующие выходные Володя поехал на Ноллендорфстрид. Выйдя из метро, отправился с площади на Моцштшоссе и только ступил туда, как остановился, растерянный. То, что он увидел, не было мечтой или сном, потому что Володя не мог такое даже вообразить. Это был параллельный мир, шумный, людный, яркий и свободный. Володя будто оказался на другой удивительной планете, где царила атмосфера праздника, где Володя не был чужим и где, казалось, его даже ждали. Десятки песен разом звучали из десятков клубов, сотни людей гуляли вокруг. Кто-то, как и Володя, шагал в одиночестве, выискивая кого-то взглядом в пёстрой толпе. Но большинство составляли однополые пары. Они вели себя раскованно и свободно, почти на грани вульгарности: гуляли, держась за руки, целовались прямо на улице, прямо при всех, и ничего им за это не было! Ни осуждающего взгляда, ни грубого слова — ничего! Володя не верил в реальность происходящего. Замерев на месте, хлопая расширенными от удивления глазами, завистливо глядел на парочки и вздыхал: «Вот бы это Юра видел». Мик утверждал, что здесь это — норма, что война, о которой Володя не имел ни малейшего представления, уже выиграна. Но, воспитанный в СССР, Володя был уверен, что никогда в жизни не заставит себя вот так пройтись по улице, держась за руки с парнем. На влажном после дождя асфальте прямо под его ногами лежали отражённые от электрической вывески бара полосы света — радужный флаг. Володя опустил взгляд, судорожно вздохнул и сделал шаг, ступив на отражение на земле. Набравшись смелости, он пошёл прямо по радуге к бару, где договорился встретиться с Миком. Скромно сел за пустой столик, заказал пива и выпил стакан залпом. Не прошло и четверти часа, как к нему подсела компания из десятка человек, которых вскоре Володя стал считать ни кем иным, как настоящей семьей. Там были и женщины, и мужчины, и те, к кому Володя не знал, как обращаться — как к «нему» или как к «ней»? Веселые и возбужденные, они рассказали, что планируют акцию под кодовым названием «Операция ЗАГС», которая должна была наделать много шума. Суть её заключалась в том, чтобы в определенный день, девятнадцатого августа, множеству однополых пар разом подать заявления на регистрацию брака в ЗАГСы по всей стране. Разумеется, все они получат письменный отказ и обратятся с ним в суд. Опьяненный не пивом, а атмосферой, Володя мигом согласился принять участие в Операции ЗАГС. Тут же для него нашелся и «муж», чье имя Володя запомнил, только когда прочитал его в заявлении. Заявление не было поводом для начала отношений, и, хотя парень Володе понравился — высокий, худой брюнет с тонкими чертами лица и серыми глазами, — в те дни парой они не стали. Но с той минуты всё закрутилось так, что, только когда Володе получил отказ в принятии заявления, он впервые задумался, что оказался бы в очень странном положении, если бы заявление приняли. В стопке с отказом из ЗАГСа лежало ещё одно письмо для Юры, из Харькова от друга со двора. Этот парень давно переехал в другой район, но иногда приезжал в старый, Володин, к матери, о чём и написал. Это письмо ошарашило Володю. «Недавно ездил к матери, она говорит, что тебя искал какой-то парень. Сам я его не видел, но мать говорит, что без очков и русый. Это тот, о котором ты говорил?» Володя отправил короткое нервное: «Что спрашивал и что она ему ответила? Дала адрес и телефон в Асерике? Свои контакты этот парень оставил?» А ещё спустя месяц получил ответное: «Адреса и номера телефона мать не дала, сказала только, что вы уехали в Америку. Ничего о себе он не рассказал». Ваолодя попросил: «Сходи в мою старую квартиру, узнай, приходил ли тот парень к ним и оставил ли свой адрес? И обязательно забери письма! Если там всё ещё никого нет, взломай почтовый ящик». Ответа не было долго — друг давно жил своей жизнью, поглощённый семьёй и работой. Мотаться из одного конца города в другой по первому Володиному зову он, конечно, не собирался. Потому ответил поздно, только в начале ноября: «Этот парень к ним приходил, адреса не оставил, а свои письма забрал». Злость захлестнула Володю: почему не оставил адреса, почему забрал письма? Неужели опять включилось его дурацкое «без меня тебе будет лучше»? Злость переросла в ярость. Если бы Юра оказался рядом, Володя бы его ударил. Отчасти именно эта новость подтолкнула Володю к началу новых отношений. Взбешённый и обиженный, он поехал на Ноллендорфплац. Засел в баре, стал опрокидывать бокал за бокалом. Когда в глазах у Володи уже двоилось, к нему подошёл старый знакомый Йонас, его неудавшийся «муж», с которым в августе они подавали заявление в ЗАГС. Юра был настолько пьян, что наутро не смог вспомнить, как и почему оказался с ним в одной постели. В далеком восемьдесят шестом он договорился с Юрой встретиться в «Ласточке» спустя десять лет. Но не приехал, потому что попросту об этом забыл. Он забыл вообще обо всем — жизнь закрутилась, наконец пришло признание в музыке. Выступая на концертах, продолжая учиться уже и на дирижерском, Володя пожинал плоды. Перестал носить очки. Но главным, заставившим окончательно забыть о договоренности, было не что-то, а кто-то — Йонас. Володя считал их отношения настоящей любовью, долгой и взаимной, но таковыми они только казались. Йонас был гей-активистом, занимался организацией общественной жизни комьюнити. Он старался уважать дело Володиной жизни, но вскоре стало ясно, что Йонас не любит то ли именно Володину музыку, то ли скрипичную музыку в целом, говорил, что от неё нет никакого толку, один шум. Но они вместе ходили в театр и оперу. Однажды, путешествуя по Латвии, Володя заметил афишу на русском языке «М. Баттерфляй» — спектакль Романа Виктюка, и, несмотря на то, что Йонас ни слова не понимал по-русски, Володя настоял, чтобы пойти вместе. Постановка произвела двойственное впечатление. Спектакль не только отталкивал, но и привлекал. Отталкивал обнаженкой и кривлянием, в которое превратилась пантомима, а привлекал неоднозначностью самой темы, моралью о том, что любовь не имеет пола. И шокировал фактом того, что пьеса основана на реальных, не так давно произошедших событиях. Но главное — русская речь, Володя впервые за последние годы услышал её со сцены. «М. Баттерфляй» напомнил ему о тех событиях, когда Володя впервые увидел его афишу — в девяносто первом году в Москве. Напомнил о том человеке, из-за которого Володя туда ездил. И его мечта — написать полное смысла произведение, возможно, самое главное во всей его жизни, — снова посетила Володю. Образ главного героя, надевшего женское платье и ощутившего себя в нём свободным, преследовал Володю многие годы. Йонасу показалась абсурдной сама идея обретения моральной свободы через надевание платья, а фактически — через глумление над собой, но Володя не был с ним согласен. Для него началось время творческих проб, ошибок и экспериментов. Володя с Йонасом были слишком разными и понимали это. Но, может быть, именно диаметральная противоположность характеров, темпераментов и интересов привлекала их друг в друге. Спустя год после начала отношений они стали жить вместе. Сначала ещё были способны прощать недостатки друг друга и в должной мере считаться с интересами, но чем дальше тянулись эти отношения, тем сложнее становилось мириться с пренебрежением к тому, что каждый из них считал целью и даже смыслом жизни. Йонас тратил всё своё время и силы на организацию гей-тусовок, гей-парадов и гей-олимпиад. Он хотел добиться для гомосексуалов равнозначных с гетеросексуалами прав, но Володя считал, что активизм здесь не поможет. Чтобы достичь чего-то существенного, Йонас должен заниматься не им, а политикой. Но тот будто его не слышал и продолжал говорить о своем. Вскоре Володя устал от постоянных и бесполезных разговоров о дискриминации гомосексуалов и борьбе за однополые браки. За всё проведенное в Америке время он ни разу не столкнулся с дискриминацией в профессиональной жизни. Нет, Володя не скрывал своей ориентации и даже не думал прятать Йонаса, просто никто из коллег никогда не спрашивал его о личной жизни, а Володя не собирался афишировать её просто так. — Геям нельзя заключать брак — это и есть дискриминация, — говорил Йонас. — Почему нам запрещено то, что разрешено гетеро? Мы стремимся к равноправию с гетеро-парами. Мы такие же граждане, как они, и нас тоже много! И ты тоже должен бороться за свои права, за тебя никто этого не сделает. И пусть это была дискриминация, но Володе не был нужен брак. Может быть, из-за советского воспитания, а может, из-за темперамента, Володю раздражал эпатаж гей-парадов. Расширение гей-кварталов, которым в последнее время Йонас начал заниматься особенно активно, Володя считал не столько бесполезным, сколько вредным. Гей-кварталы он считал удобным местом для знакомств и отдыха, но ему претила сама суть: — Вы буквально загоняете геев в рамки, создаёте резервации. Как в кварталах для белых и кварталы для чёрных, только тут кварталы для геев. Нужно не расширять резервацию, а выводить людей оттуда. Володя полностью разделял и поддерживал только проведение гей-олимпиад, потому что в них могли участвовать люди из разных стран, в том числе тех, где гомосексуальность карается смертной казнью. — Если хочешь помогать людям, — он в сотый раз повторял Йонасу, — создай центры психологической поддержки при школах и институтах. Но единственно правильное решение для достижения твоих целей — выход в политику. Только так. Через четыре года бесплодных попыток научиться принимать и любить друг друга такими, какие есть — вместе с интересами, которые для Володи и Йонаса воспринимались как недостатки, — эти отношения стали рушиться. Любовь, сначала яркая и волнующая, поблекла и притупилась, а вскоре неминуемо угасла. Раздражение интересами распространилось на всё остальное. Внешность Йонаса, которая при первой встрече просто покорила Володю, перестала казаться особенной. Недостатки вроде родинки на виске, которые раньше Володя упрямо игнорировал, теперь бросались в глаза и вызывали отвращение. Володю стала раздражать даже его походка, привычки, жесты, то, как Йонас одевается, и даже то, как он ест. И Володя тоже замечал в его взглядах, что нравится ему все меньше и меньше. Но если Володя выражал пусть не всегда корректное и не всегда правильное мнение, то Йонас стал демонстративно игнорировать музыку. Он старался не бывать дома, когда Володя разучивал новое, он никогда не просил Володю сыграть ему что-нибудь и ни разу не явился в концертный зал на его выступления. Всё чаще им обоим было удобнее молчать в обществе друг друга. Потом молчание стало привычкой, а вскоре даже звуки голосов друг друга стали раздражать. Почти каждый разговор о музыке и комьюнити заканчивался скандалом. Потом они перестали тратить силы даже на ссоры. Потом — на секс, а вскоре Володя попросил Йонаса собрать вещи и съехать. Так закончилось то, что Володя когда-то считал вечным. На дворе было 31 июля 1998 года. Володя забыл о встрече под ивой, он два года как опоздал на неё. Он вообще много о чём забыл и много чем пожертвовал, когда сперва окунулся в отношения с головой, а потом тщетно пытался их сохранить. Он перестал общаться с русскими друзьями, не относящимся к комьюнити, он жертвовал карьерой музыканта, в которую, чтобы достичь чего-то значимого, нужно было вкладывать куда больше сил и времени. А главное — Володя испортил отношения с родителями. Они не смогли принять его ориентацию, а он после нескольких попыток объяснить и найти понимание сдался. Володя приходил к ним в гости по праздникам, но это было похоже скорее на традиционно-обязательные визиты дальних родственников, а не родного сына. Мама общалась с ним холодно, и лишь изредка в её глазах мелькала прежняя теплота, всё больше — сожаление. Отец с ним не говорил вовсе. После расставания он словно вернулся с небес на землю и вспомнил, что, кроме Йонаса и музыки, в жизни есть еще многое. Но больше всего он думал о невыполненном обещании. Если в девяносто первом году не было ни единого шанса найти человека, зная только его имя и фамилию, то теперь, с появлением Интернета, это стало хотя бы гипотетически возможно. Володя знал, — не верил и не предполагал, а знал, — что Юра должен был появиться в «Ласточке», и первостепенной задачей для него стало найти её. Второстепенной — приехать, пусть даже время уже вышло. Володя забыл дорогу до «Ласточки». По правде говоря, он её и не знал — пионеров тогда привезли на автобусе. Володя помнил про четыреста десятый маршрут и про то, что рядом стояла деревня Горетовка. Найти из сотен тысяч деревень одну-единственную на огромной территории бывшего Советского Союза не удалось. Володя создавал на каждом российском интернет-форуме тему во флудилке с вопросом, не знает ли кто, где эта деревня и что с ней сейчас. Получил немного ответов, да и те оказались бесполезными. Люди знали деревню с таким названием, вот только располагалась она в Московской области. Про Харьковскую Горетовку не знал никто. Володя покупал и пристально разглядывал карты — деревни на них не было. Устав от постоянного «нет» и «не знаю», задавался вопросом, а была ли такая деревня вообще? Может быть, за столько лет он забыл её настоящее название и в уме исказил его до неузнаваемости? Спрашивал у матери, не помнят ли её бывшие коллеги по заводу, где был лагерь — не помнили или не знали. Искал в Интернете фотографии путёвок в «Ласточку» — не нашёл. Исследовал маршрут «410», искал похожие — «41», «10», «710», «70» и другие — но те, которые существовали в действительности, не проходили возле хоть сколько-то похожих на нужные Володе мест. После безуспешных попыток найти «Ласточку» он принялся искать людей: ПУК, Ваньку с Михой, Пчёлкина, Олежку, всех-всех-всех, кого только вспомнил, даже Анечку и Вишневского. Но, может быть, у них не было компьютеров или доступа в Интернет, может быть, они выходили в него под дурацкими никами из Интернет-кафе, но в девяносто восьмом году Володе не удалось и это. Он писал ребятам со двора, просил их узнать номер телефона восемнадцатой школы и искал через неё ПУК. Но деньги, потраченные на международные звонки, ушли впустую. Каждый раз задаваясь вопросом, что он ещё не сделал, чтобы найти, и как ещё не попробовал, Володя придумывал новые способы. А попробовав их, не верил, что и это не вышло: «Не может такого быть, чтобы не нашелся никто!» Могло. По всему выходило, что единственным вариантом оставалась поездка на Родину. Там можно было бы поднять архивы, найти людей по телефонным справочникам, поговорить с работниками завода. И, не желая сдаваться, Володя уже планировал в ближайшее время взять отпуск и съездить в Харьков, но его планы перечеркнул телефонный звонок из дома. Первый раз за четыре года с ним говорил отец и говорил он о плохих вещах. Мать заболела, возможно, неизлечимо. О себе дали знать долгие годы работы на вредном производстве. На следующие два года Володя забыл о своих планах и желании найти «Ласточку». Мама медленно угасала, болезнь прогрессировала, лечение не давало ожидаемых результатов. От мрачной атмосферы, царящей в доме, его спасала только музыка, она стала для Володи якорем, помогла смириться с неизбежностью утраты. Он окончил обучение на дирижерском, принял предложение ректора занять место одного из преподавателей по фортепиано в консерватории. Днём Володя преподавал музыку и играл для учеников, а иногда по вечерам, приходя в родительский дом, играл для мамы. Она умерла весной двухтысячного. Болезнь и смерть жены сильно подкосили отца. Он и раньше-то был не особо разговорчивым и открытым, а теперь окончательно ушёл в себя, всё больше молчал и стал часто прикладываться к стакану. А Володя, глядя на него, с горечью понимал, что единственный оставшийся для него родным человек даже после стольких лет и общей потери не принял и не простил сыну его суть. Время неумолимо бежало вперёд. Оправившись от горя и помня о своей мечте, Володя снова начал выступать с концертами и писать музыку. В его жизни появлялись и быстро уходили из неё отношения, но таких крепких и долгих, как с Йонасом, не получалось. Иногда он встречался со старыми друзьями, которых уже несколько лет как именовал «семьей», виделся с Йонасом. Возвращаться к нему не хотел, но, уставший от одиночества, ловил себя на мысли, что хочет, чтобы его дом снова стал таким же шумным, как раньше, чтобы часто приходили гости, чтобы пахло вкусной едой и чтобы, засыпая, чувствовать чью-то спину под боком. Пусть часто ссориться с этой спиной, долго и трудно мириться, только бы не ощущать одиночества. Только Володя перешагнул тридцатилетний рубеж, оно стало почти осязаемым, вечным спутником, от которого не способны были избавить короткие отношения и разовые встречи. Всё это время Володя смотрел со стороны, будто его это совершенно не касается, на то, чем жил Йонас. И ему очень хотелось верить, что именно те его слова, сказанные во время последней ссоры, сподвигли Йонаса на важный и полезный шаг: вступить сначала в «Союз геев и лесбиянок Америки», а позже — в социал-демократическую партию. Но в то же время Володя понимал, что вряд ли имеет к этому отношение. В конце 2000 года Йонас и его коллеги добились главного: две партии из четырёх проголосовали за введение в стране однополых союзов на федеральном уровне. Им противостояли две другие партии, но закон всё же приняли. В 2001 году он вступил в силу. Но это был не брак, а права партнерства — пока геям и лесбиянкам был доступен только минимальный набор прав. Но мало-помалу закон расширялся. А совсем недавно, в январе 2005 года, прошло новое расширение: теперь у гомосексуалов появилось право заключать партнерские права с гражданами других государств. Только новости об этих расширениях звучали насмешкой для патологически одиноких людей вроде Володи. Но он не мог не гордиться Йонасом — столь многого он добился. Две тысячи пятый год ознаменовался для Володи новым витком в карьере: началось планирование первого большого турне по России и странам СНГ, который закончится в Харькове. В прошлом году поехать не удалось, но понимание того, что Володя вернется на Украину, толкнуло его снова попробовать найти «Ласточку». Не надеясь на успех, он по новой начал изучать российские форумы, по новой писать во флудилках, искать ностальгические сайты. И на одном из них нашел наконец скан путевки в «Ласточку»! У опубликовавшего его человека узнал, что деревня Горетовка на самом деле когда-то была. Правда, точного адреса тот не вспомнил, но в общих чертах объяснил, по какому шоссе и в какую сторону ехать. Дело оставалось за малым: составить маршрут и найти её. В Америке Володя этого сделать не смог: Горетовки не было ни на одной карте. А уже в 2006-м году, оказавшись в Харьковской области, отправился искать ее самостоятельно. И нашёл. Володя приехал в Харьков с исполненной мечтой — он написал то самое произведение всей жизни, о котором когда-то писал Юре. Не просто красивую, но и наполненную смыслом симфонию. Она была о свободе — Володя позволил себе быть пафосным и старомодным. Симфония начиналась полной тишиной, в которой звучал тихий, сдавленный надломленный мужской голос. С каждой секундой этот голос крепчал, становясь громче и смелее, затем вступал хор, но не перекрывал его, а подчеркивал. Вслед за хором вступали смычковые с фортепианным аккомпанементом, и в самом конце с пафосом и помпезностью на слушателей обрушивались духовые. Управляя всем этим, Володя сам будто бы становился свободным, хотя в центре всего этого был не он, дирижер, и даже не композитор, а тенор с надломленным, сдавленным голосом. Раньше Володя думал, что на эту симфонию его вдохновил «М. Баттерфляй». Но сегодня, вернувшись в «Ласточку» и вспомнив прошлое, понял, что музой для его главного произведения был не незнакомый герой спектакля, а совсем другой, когда-то близкий человек. Конец тропинки потерялся в зарослях кустов. Володя ступил на пляжный песок, и ему в лицо ударил смрад от реки. Раньше, особенно после дождя, здесь пахло невероятно вкусно — летней свежестью и грибной сыростью. Сейчас же лес значительно поредел и облез, жухлые, начинающие желтеть листья намокли и отяжелели, а от реки несло тухлой, стоячей водой. Проходя мимо поворота к лодочной станции, Володя нахмурился: в просветах редких деревьев отчетливо виднелась груда досок и хлама — всё, что осталось от станции. Времени сворачивать туда и рассматривать останки места его первого настоящего поцелуя уже не было. Володя пошёл дальше. Сегодня, только приехав сюда, он боялся, что не сможет перебраться через реку к иве, но все сомнения развеялись, стоило пройти сквозь ржавые сетчатые ворота, которые раньше ограждали пляж от леса. Реки больше не было. От когда-то глубокого и быстрого притока Северского Донца осталось болотце — затянутое ряской, застоявшееся, зелёное. На этом фоне насмешкой выглядел старый советский стенд у входа на пляж: изображение пловцов в волнах и надпись «Берегитесь быстрого течения!». Как и почему пересохла река, Володя не знал, но подозревал, что всё из-за стройки, развернувшейся на другом берегу. Возможно, река мешала и ей перекрыли русло? Построили дамбу? Чёрт его знает, Володе сейчас было не до этого. Он свернул влево, очень надеясь, что осталась возможность добраться до брода. Дорожки, которую и раньше-то не считали проходимой, тут уже не было, пришлось пробираться через растительность. Дойдя до тропинки над обрывом, он остановился. Песчаная стена осыпалась и осела, но обойти её тем не менее было возможно. Володя подошёл к самому краю, глянул вниз: метров десять песка, а дальше всё та же ряска и стоячая вода. Он вспомнил ту заводь, куда когда-то они плавали вместе с Володей, тяжело вздохнул — их лилии погибли, ведь мелководная заводь, где они росли, как и река, измельчала и заболотилась. Володя посмотрел на другой берег. Отсюда, с более высокой точки, было видно не только крыши и стену, ограждающую коттеджный поселок, но и часть домов. Многие из них еще строились, но и было несколько законченных и явно обжитых. Билборд, развёрнутый лицом ко входу в посёлок, гласил: «Продажа элитных коттеджей и таунхаусов. "Ласточкино гнездо" — ваше уютное будущее. ТОВ LVDevelopment». Вова улыбнулся — наверное, тот, кто придумал название посёлку, знал, что когда-то рядом находилась «Ласточка». Под номером телефона застройщика расположили несколько фотографий весьма странного стиля домов: фасады наружной половины напоминали дома типичного американского пригорода, а другая, укрытая от главной улицы половина дома, выходящая на обширный двор и лес, выглядела как типичная скандинавская — окна от пола до потолка. Добравшись до брода, Володя остановился в задумчивости. В этом месте вода совсем ушла, что и неудивительно — тут всегда было мелко, но он побаивался, что илистая влажная почва не выдержит его и он провалится. Но выбора не было, нужно было добраться до ивы — не зря же он проделал весь этот путь? Хотя кто его знает, может, действительно зря. В конце концов, прошло столько лет, возможно, там уже нет ни ивы, ни капсулы. Зачем он вообще приехал сюда, зачем отправился искать то, что давным-давно затерялось во времени? Но когда-нибудь он должен был вернуться. Пусть для «них» было уже поздно, но для Володи ещё ничего не закончилось. Он вернулся, чтобы очистить совесть, чтобы поставить последнюю точку, чтобы быть честным прежде всего перед самим собой и знать, что сделал всё возможное, чтобы найти Юру. Конечно, он опоздал — не на день, не на год, а на целых десять с лишним лет. И единственная ниточка, ведущая к Юре, должна была сохраниться под ивой. Лишь бы её не выкорчевали. Его опасения не подтвердились — она всё еще росла тут и даже стала больше и красивее. Клонилась к земле под весом лиственной, начавшей желтеть шапки. Не дыша от волнения, Володя спустился к ней. Раздвинул руками ветки, ступил под купол и внутренне затрепетал — всё здесь осталось таким, как тогда! С одной разницей — стало холоднее и тише без плеска реки. Но ивовый купол так же, как и раньше скрывал Володю от всего мира.