Sky Gate [Небесные врата]

‎

S K Y G A T E

Его кровь на руках Чимина была неизбежна. Он безжизненным взглядом смотрит на свои запачканные ладони и напоминает себе, что мораль - всего лишь вещь, придуманная человеком. Ее не существует. И никогда не существовало. И это тоже было неизбежно с самого начала.

00-1

Под оглушительный град пуль и пронзительные крики Чимин укрывается за перевернутой машиной, притягивает винтовку к груди и быстро ее перезаряжает. Он позволяет им пройти. Ждёт, когда у них закончатся боеприпасы, прежде чем напасть. Микрофон, прикрепленный к его шеи, начинает жужжать и раздается голос Гварана: — Доложить местоположение. Чимин с трудом поднимает руку и включает микрофон. — Мост. В полумиле от городского купола. Они приближаются. — Сколько там Существ? Чимин выглянул из-за разбитой машины и оглядел район, быстро считая. — Приблизительно сорок. — Кто с тобой? Чимин не может позволить себе колебаться. — Никто. Все члены команды мертвы, — он не смотрит в сторону трупов, разбросанных вокруг него. Гваран молчит слишком долго. Чимин знает, что он мысленно ругается. Потерю людей всегда нелегко принять. Не из-за жалости, а потому что еще один труп означает, что стало на еще одного солдата меньше. — Я посылаю подкрепление, — в конце концов сообщает Гваран. — Оставайся на месте, Пак. Чимин не отвечает. Стрельба прекратилась. Его пальцы крепче обхватывают спусковой крючок и он выскакивает из укрытия на открытое пространство, стреляя куда попало. Один, два, три, четыре, пять ликвидировано. Цель справа. Шесть, семь, восемь. Вперед, в сторону воздушных дозорных: девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать. Они быстро догоняют Чимина, загоняют его в тупик и нападают со всех сторон. Некоторые бегут на четвереньках со всей скорости. Он сворачивает в сторону и снова прячется. У него нет времени на перезарядку, поэтому он достает два других пистолета и бросается в нападение. Оружие меньше, но оно позволяет Чимину быть быстрее и двигаться более ловко, подпрыгивать и уклоняться сквозь большое количество существ. К тому моменту, как прибывает вторая группа, Чимин покрыт темной кровью гибридов и сильно хромает. Глубокая рана на левом плече кровоточит, а большинство ребер сломано. Но его прицел все также стабилен, когда он убивает последнего. На мосту наконец-то становится тихо после оглушительной стрельбы. В воздухе все еще продолжают потрескивать остатки огня, подрагивать чужие конечности, когда раздается один единственный свист восхищения. — Оставил всех себе, Капитан? Эгоистичный, как обычно. Чимин переводит сбившееся дыхание, но пока не может выпустить пистолеты из рук. Он поворачивается к новой команде и оценивает их, беспристрастно всматриваясь в их лица, ища того, кого он мог бы узнать, не считая другого Капитана. — Вы слишком долго. Тэхён не считает себя виноватым. — Надо было сообщить раньше, конфетка. Почему ты ждал пока кто-нибудь свяжется с тобой? — за его спиной, другие солдаты стоят настороже, неподвижные как статуи, но Чимин видит в их глазах полное облегчение. Он снова смотрит на равнодушное лицо Тэхёна, частично скрытое за банданой. — Мне не нужна была помощь, — говорит Чимин, поднимая здоровую руку и указывая на кладбище, которое он оставил позади себя. Тэхён даже не смотрит на мертвые тела. Он пристально смотрит на Чимина, не слишком этим впечатленный. Но он ничего не говорит о настоящей причине, по которой Чимин никогда не просил подкрепление. Нет смысла отчитывать его. Тэхён поступил бы точно также: уберег бы больше людей от смерти. — Ладно, давай отведем тебя в медицинский корпус. Идти можешь? Вместо ответа, Чимин переносит свой вес на не пострадавшую ногу и вытягивает руку, ожидая, когда Тэхён подойдет к нему и перекинет его руку через свое плечо, поддерживая, как столь необходимый костыль. — Выдвигаемся, — говорит Тэхён своей команде. — Возвращайтесь на свои позиции и помолитесь за то, что смогли прожить еще один день. Не богу, Пак Чимину.

***

Извлечение пули из бедра сопровождается уже знакомой болью. Чимина бросает в пот только, когда Ким Сокджин вправляет его плечо обратно. Он даже не заметил, что вывихнул и его тоже, пока доктор без предупреждения не вправил его на место. Сокджин смеется над недовольным лицом Чимина, грубо похлопывая его по спине. — Можешь свободно проклинать меня. Чимин воздерживается от этого, безысходно почесывая костяшки пальцев. — Мог бы и предупредить, но спасибо. — Зачем терять время? — Джин надевает новые перчатки с угрожающим звуком и берет ножницы с подготовленного подноса с инструментами. — Боль одинаковая и кроме того, ты всегда оттягиваешь время. Честное слово, Пак Чимин, ты пережил ампутацию без анестезии, но ты не можешь выдержать небольшое переформирование костей. Так, а сейчас давай тебя разденем. Чимин бы закатил глаза в защиту, но это требует энергии, которую он уже давно исчерпал. Он позволяет Сокджину делать свое дело, разрезать его уже испорченную одежду и осторожно убрать окровавленную ткань с его ран. — Ну, — Джин умолкает, осматривая тело Чимина, аккуратно касаясь пальцами ушибленных ребер. — Бывало и хуже. Чимин презрительно смеется. — Разве это не хорошие новости? Джин бросает на него взгляд, грустно улыбаясь. — Хорошие новости в том, что тебе назначается постельный режим, который на этот раз тебе нужен. Ты не можешь продолжать сражаться с едва склеенными костями и плотью, Чимин-а. Дай своему телу полностью восстановиться перед тем, как снова ступать на охваченную Существами область. Чимин не настолько упрямый и безрассудный, каким все его считают. — Обещаю тебе, я бы ничего не делал и только спал, если бы на это было время. Сокджин качает головой, как делает это всегда. — Они могут обойтись без тебя. Многие Капитаны находятся в состоянии готовности. Даже более высокопоставленные лица, Генералы и Лейтенанты. Чимин мрачно улыбается. — Этому есть причина. Никто из них не видит света за пределами своих модных офисов. Слишком важны для войны, чтобы умереть за нее. Джин не отвечает на это. Он прекрасно это знает, как и Чимин. Но это уже становится смешно. Враги истребляют их позиции с такой скоростью, за которой им не угнаться. Совсем скорое больше не останется солдат и Капитанов, и город будет оставлен без защиты. Купол тоже не сможет держать вечно и Сокджин бы с удовольствием посмотрел на то, как выскочки высшего ранга выберутся из этого сухими из воды так же легко, как они делают это сейчас. — Ложись, — вместо этого произнес он, меняя тему, потому что это уже утомительно обсуждать. — Будет немного больно, но я верю, что ты не будешь плакать. Чимин усмехается, теперь более легкомысленно, когда адреналин постепенно покидает его организм. — Иногда, я бы хотел все еще уметь плакать, — признается он, перемещая свой вес на спину с небольшим трудом. Джин помогает ему, осторожно приподнимая его ноги на медицинскую койку. Доктор приступает к работе, обрабатывая плечо дезинфицирующим средством. — Должно быть это R-0, — небрежно бросает он. Чимин знает, что это далеко не так. — Я не в настроении, хён. — В настроении для чего? Я у тебя ничего не спрашиваю, — Джин прикладывает марлю на открытую рану и Чимин использует все свое самообладание, чтобы не закричать от боли. Он равномерно дышит через нос. — Прошел год. Тебе пора отпустить. Сокджин хмыкает, ни в знак согласия, ни наоборот, якобы концентрируясь на обработке раны, но Чимин и не ждёт, что это конец. Нет. Минута молчания и доктор ее нарушает. — Твое благополучие и целостность, как человека не то, что можно просто отпустить. Ни твое, ни других солдат, ни даже мое, как мы знаем. Чимин хмурится. Данная дискуссия была распространенной темой разговора с тех самых пор, как началась война. Все, кто участвует в обороне города продолжает говорить об этом за каждый углом, — от самых молодых новобранцев, которые только вступают в ряды, до глав управления таких как Сокджин, Юнги из Технического и Намджуна из Департамента социального обеспечения. R-0 предположительно инъекция, которую все солдаты и другие важные фигуры, сами того не зная, получили после того, как вспыхнула война. Говорят, что это вещество, которое нарушает работу твоей лимбической системы. Оно отключает и стирает все твои эмоции — все, что связано со страхом, злостью, удовольствием, чувствами и следовательно, реагируя и действуя несогласованно. Само поведение, которое связано с выживанием и такие потребности как еда и секс — приглушены. Они хотели солдат, они их получили. Вот что они говорят. Если хоть что-то из этого правда, никто этого не помнит. Чимин, по правде говоря, с учетом того, в каком сейчас состоянии находится мир, не прочь бы даже верить в это. Черт, если бы он знал во что превратятся последние 365 дней, он бы даже наверное сам попросил об этом. Увы, никто даже не знает откуда это пошло, но это не останавливает Сокджина и других ученых от исследований и от регулярного проведения тестов их крови. Каждый раз результаты чистые. Ничего. Однако Сокджин продолжает настаивать, полностью убежденный, что что-то здесь не так. Чимин считает, что он испытывает чувство справедливости — необходимость знать правду и расставить все по местам, которое в свою очередь, скорее всего родилось из чувства вины и беспомощности во времена войны. Тем не менее, — и Чимин никогда открыто не скажет это Джину, — в этом также есть чистое нездоровое любопытство. Восхищение. Если бы Чимин когда-нибудь стал объектом подобного эксперимента, Джин захотел бы вскрыть его и понять это самому. Чимин не держит на него зла из-за этого. Потому что Ким Сокджин такая же жертва этой войны, как и все. Так что он тоже немного потерял свой рассудок. Но слухи не могут быть безосновательными. Чимин этому живое доказательство. — Я скажу тебе то же, что говорю всегда, хён, — сонно отвечает он. Должно быть болеутоляющие начинают действовать. — Даже если все это правда, это едва ли имеет значение. Это наша жизнь сейчас, и жить с мутирующей инъекцией или без нее ничего не меняет. Я здоров, я могу сражаться, я ем нормальное количество пищи, когда это возможно, я сплю достаточно, чтобы быть продуктивным, и у меня даже есть остатки полового инстинкта, поэтому мне не на что жаловаться. И если мои эмоции немного притупились за последние месяцы, это не значит, что я был подопытным кроликом. Ты медицинский работник. Ты больше, чем кто-либо другой знаешь, что травма делает с мозгом. Если бы я мог…, — он неожиданно смеется. Такие моменты, как сейчас, когда он действительно останавливается и осознает эпоху, в которой они живут, поражают нелепостью. — Если бы я мог чувствовать так же, как раньше, я не был бы жив сегодня. Сокджин тут же цепляется за это: — Это и было бы целью, разве нет? Не чувствовать достаточно, остаться в живых. Не говоря уже о том, как ты, и как все солдаты теряют память. Чимин напрягается. Джин продолжает: — Вы все пострадали от временной амнезии, когда вспыхнула война. Лимбическая система представляет собой совокупность ряда структур, участвующих в переработке эмоций и воспоминаний, включая гиппокамп, миндалевидное тело и гипоталамус. Попробуй угадать на что нацелен R-0. — Да, вот только война началась с геноцида. Большая часть населения теряет память из-за травмы, не… — А как же новые солдаты? — Что с ними? — произносит Чимин с укором. — Никто из них не сообщил о потере памяти. Мы солдаты — мы едим вместе, мы вместе спим на заданиях, мы вместе тренируемся каждый день, и ты думаешь из сотни новичков не будет одного — одного новобранца, одного ребенка, которому не больше пятнадцати лет, что расплачется, потому что скучает по своей мамочке, но даже не помнит ее гребанного лица? Джин кладет руку на здоровое плечо Чимина и заставляет его лечь обратно. Чимин даже не понял, что сидит, задыхаясь, пока Сокджин не сказал ему дышать. — Послушай, — снова начинает доктор после учтивой паузы. — Послушай себя, Чимин. Ты не увидел ни одного плачущего ребенка по какой-либо причине, и ты считаешь это нормальным? Вы можете не быть близки, можете даже не разговаривать, но какой человек может оставаться спокойным и безучастным, когда его только призвали на войну против монстров? Ты не видел, чтобы кто-то плакал? Это твой первый знак. Чимин открывает рот, готовый возразить, но их спор прерывает внезапный шум. Из коридора здания раздаются звуки явной борьбы: крики, ругань, физическая драка. Чимин узнает поспешные команды сослуживца. Долг заставляет его встать и пошатываясь выйти из комнаты. — Оставайся здесь, — приказывает он по привычке. Но Сокджин и не думает подчиняться. — Пак Чимин…, — он догоняет, хватает его за локоть, пытаясь остановить и шагает впереди. Не похоже, что Чимин может быстро идти с хромой ногой. — Это моя территория, не одно из твоих кровавых полей боя, так что клянусь, если не будешь вести себя должным образом… Тем не менее, они подходят все ближе и звуки становиться все громче, привлекая их внимание. Это не то, что они оба никогда не слышали раньше: это не то, что случается в первый раз. Чимин предполагает, что должно быть привели заключенного. Какой-нибудь изгой, которого нашли и сцепились с ним, обезумевший житель или еще один солдат, который не хочет лечиться. Такое случается чаще, чем кто-то может подумать. — Эй! Какого черта здесь происходит? — Джин уже поворачивает за угол, и Чимин собирается сделать то же самое, как слышит что-то, что заставляет его замереть на месте. — Пусти меня… Эти слова… Давно похороненные, но знакомые слова, тональность и диалект, заставляют стены Чимина трескаться против его воли. Его желудок падает и он не может сделать еще один вдох. Он давно не слышал свою родную речь, потому что даже если под куполом и живет небольшое количество жителей, никто больше так не разговаривает. Что более важно, он думал, что все мертвы, потому что B-002 был уничтожен год назад. Это был один из первых городов подвергшихся нападению, поэтому там даже нет купола. — Убери от меня свои руки…, — слышимый удар. Хруст костей. Чимин, очнувшись от оцепенения, бросается за угол. Четыре пары глаз падают на него. Два других солдата выжидающе разглядывают его, один из них замечает кровь из носа. Сокджин без слов говорит ему не вмешиваться, одной рукой сжимая плечо незнакомца, как будто прося его не двигаться, потому что его ребра истекают кровью. Чимин устремил на него взгляд. Молодой парень, не старше его самого. У него длинные черные волосы, покрытые грязью и кровью, не его. Глаза большие и безумные, горят с беспокойством, и мечутся между Чимином и ближайшим выходом. У него крепкое телосложение, — Чимин видит признаки тренировок и постоянных сражений. В целом, он выглядит так, будто сбежал из ада и столкнулся с чем-то похуже. Чимин не может отвести от него взгляд. — Вольно, — говорит он солдатам. Никто из них не шелохнулся, но их руки неуверенно ослабли. — Капитан Пак Чимин, мы нашли его снаружи…, — начинает один из них, и заключенный пользуется ослабленной на нем хватке и снова начинает драку. Одним быстрым движением, Чимин пинает его под ногу, благополучно ставя его снова на колени. Легкость, с которой открывается его рот, произнося слова на их общем диалекте появляется из ниоткуда: — Перестань сопротивляться. Мы не собираемся причинять тебе вред, если ты подчинишься. — Прошли годы с тех пор, как он последний раз произносил эти звуки. — И ты истекаешь кровью. — добавляет он, чтобы убедиться, что это на самом деле этого голос. Судя по всему, остальные тоже оказались поражены. Они никогда не слышали, чтобы он так разговаривал. И несмотря на то, что это не другой язык, его голос значительно меняется. Он становится грубее, более властным. В эти дни сатури является чем-то из древних времен. Хотя из них всех более потрясенным оказывается заключенный. Он плотно сжимает губы в растерянности, возможно чувствуя себя также откровенно, как Чимин. — Ты…, — бормочет он. — Ты из...но как? — Правильнее будет спросить, каким образом ты из B-002? Я был здесь, когда произошли нападения. Где был ты? — Там, — отвечает он, и хотя это неоспоримая правда, у Чимина создается смумтное впечатление, что он сам в этом не уверен. — Тогда как ты выбрался? Как ты продержался столько…? Джин вмешивается, не давая ему ответить: — Он истекает кровью прямо на пол. Можешь допрашивать его после того, как я его залатаю. — Затем он обращается к солдатам. — Он опасен? Почему вы его удерживаете? Солдат, который ранее пытался ввести Чимина в курс дела, начинал терять терпение. Он нагло толкает заключенного в плечо. — Он изгой, один из мятежников, — выплевывает он. — И он был не один. Мы нашли его внутри, когда он крал из наших запасов. Остальные сбежали, а этот не смог бежать достаточно быстро. — Сердце Чимина невольно замирает. Теперь он понял. Все стало ясно. Мятежники считаются безобидными дезертирами, но дезертирами все равно. Это люди, которые не принадлежат куполу, которые выбрали жить вне защиты, в дикой природе вместе с Тварями и бог знает, какие еще мутации там появились. Они являются сообществом, которое выступает против своего правительства и обвиняет его в этих зверствах, и которое осуждает законы и отказывается жить в стеклянном пузыре, так они называют купола. Это люди, которые не захотели становится солдатами, или марионетками с промытыми мозгами — что является еще одним очаровательным термином, которые они продолжают придумывать. Чимин бы не удивился, если это они пустили слухи о R-0. Они утверждают, что хотят свергнуть правительство и дать отпор таким образом, чтобы на самом деле спасти человечество. Чимин понятия не имеет, что это значит, в то время, как он уверен, что они считают кремневый нож лучшим оружием против гибрида, чем винтовку. Они сумасшедшие. Точно сумасшедшие. Никто из них не хочет, чтобы им помогли и они считают своих единомышленников врагами. Сокджин потирает виски. — Отлично. Проводите его в одну из комнат, я скоро к нему приду. Солдат кивает, мстительно впиваясь пальцами в предплечье мятежника и поворачивается к Чимину. — Что потом делать с отребьем? Названный отребьем прорычал достаточно нестандартные ругательства, которые понимает только Чимин. Должно быть это болеутоляющие, потому Чимин ловит себя на том, что подавляет смешок. Он выравнивает голос: — Сделайте, как того требует протокол: отведите его в камеру в штабе и заприте до дальнейших указаний. Услышав это, парень начал извиваться изо всех сил, выкрикивая еще одну серию ругательств. Чимин качает головой, чувствуя вину только из солидарности за их общие корни. Это странно. Он никогда не думал, что встретит кого-то из Пусана снова, не кого-то такого же неизменившегося, каким кажется этот молодой парень — у кого все еще горит огонь в груди, у кого все еще остались силы на борьбу, кто все еще произносит их согласные так жестко. Есть и другие? Чимин бы не узнал, потому что справедливости ради, они не часто ловят изгоев. Даже если они натыкаются на их группу за пределами купола, Чимин и остальные его товарищи никогда с ними не возятся. Живи и позволяй жить другим и все такое, но прежде всего, у них всегда есть дела поважнее, чем какие-то сумасшедшие жители. В конце концов, это всегда был их выбор. Однако, если один из них нападает на одного из них, или если они проникнут в купол с недобрыми намерениями, как в этой ситуации, тогда все будет по-другому. Тогда будут последствия. Чимин смотрит на то, как утаскивают мятежника и чувствует что-то, что давно не испытывал. Он не скучал по этому — беспокойству и сожалению — но никто не может отрицать, что это досадно встретить одного из своих только, чтобы узнать, что он скорее всего окажется предателем и будет приговорен к казни.

***

Чимин удивлен, когда не прошло и трех дней, а его зовут поговорить с мятежником. Иметь дело с заключенными обычно не его обязанность или юрисдикция, но он подозревает почему нуждаются конкретно в нем. Когда Чимин входит в помещение, снимая капюшон и зачесывая волосы назад, Намджун уже там, чтобы его встретить. И судя по суровым складкам на его лице, у него нет хороших новостей. — Его зовут Чон Чонгук. Они идут нога в ногу в зону тюремного заключения. — Он добровольно назвал свое имя? — Не совсем. Он не ответил ни на один из наших вопросов, но Юнги легко удалось сопоставить его лицо со старыми данными: Чон Чонгук, двадцать семь лет к настоящему моменту, родился в B-002, служил в бывшей корейской армии в течении года, где его и видели в последний раз перед началом войны. Они проходят мимо других сотрудников и кратко здороваются. Чимин ждёт, пока они пройдут через первые выходы безопасности прежде чем задать важный вопрос: — Что я должен сделать? Чимин не слишком знаком с протоколом, касающимся заключенных. Он знает, что они прежде всего подвергаются допросу — Чимин считает, что это более чем формальность. Вопросы просты: кто они, имя, возраст и семейное положение, где они были, чем занимались, как выжили, каковы их мотивы, взаимодействовали ли они когда-либо с Тварями и какой дополнительной информацией о них они могут поделится. Как будто кто-то из них дожил до того, чтобы рассказать об этом. Второй шаг заключается в том, чтобы попытаться интегрировать их в общество: дать им место для проживания, определить в сектор и назначить работу. Насколько Чимину известно, пожалуй только один мятежник из десяти принял это. Он не знает, что случилось с остальными девятью, но может сделать мрачное предположение. Потому что существует горькая правда, о которой никто не говорит. О которой никто не осмеливается говорить. Ресурсы в дефиците, без них трудно обойтись. Существует новый уровень порядка, который пришлось установить и соблюдать. Все это связано с регулированием численности населения, распределением провизии, и достижением максимальной эффективности и мощности, если они хотят сохранить контроль. У каждого здесь есть своя роль, которую он должен выполнять. У всего должна быть цель и причина. Вот почему всем людям, — не только старым или неизлечимо больным, — дан выбор добровольного применения эвтаназии. Вот почему все люди ведущие половую жизнь могут сделать укол от бесплодия, и почему аборты не запрещены законом. Вот почему большая часть денег вкладывается в развитие технологий и армии, вместо образования и здоровья. Так что принимая все это во внимание, было легко решить, что делать с людьми, которые в первую очередь даже не хотят здесь находиться. Чимин всегда был против этого, но его голос остается тихим и не имеющим особого значения. — Как тебе известно, Чон Чонгук был ранен и Сокджин присматривал за ним. — Да. — И при этом он также провёл над ним несколько тестов. — Он никогда не упускает возможности, — бормочет Чимин. — Чон Чонгук хотя бы дал свое согласие? — Он только взял небольшой образец крови, Чимин. Он же не вскрыл его. — Помнится мне, мы гордились остатками этики. Впрочем, я отвлекся. Так что нашел Джин-хён? Намджун останавливается и Чимин вынужден сделать тоже самое, поворачиваясь к нему и готовясь к худшему. — У него необычная кровь. — Насколько необычная? Намджун понижает голос: — По-видимому, она изменена. Сокджин уже поднял эту тему со своими коллегами, но они все еще на первых стадиях проведения дополнительных тестов и исследований. Чимин хмурится. — Что ты имеешь в виду? Как это возможно? — Это то, что они пытаются выяснить, пока мы разговариваем. — То есть, ты хочешь сказать, что это первый раз, когда происходит подобное? Намджун кивает. — Если верить Сокджину, то да. Раньше они такого не видели. — А как же другие мятежники, которых приводили? — Их никогда не проверяли. Сокджин злиться на самого себя за то, что не принимал их во внимание. Чимин остается при своем мнение. — Сокджин-хён ослеплен всей это чепухой с R-0. Его обязанность — сохранять нам жизни, если это возможно, а не проводить научную выставку и обнаруживать хрень, которой не существует. Ты не ответил на мой вопрос — зачем я здесь? Раздраженный, Намджун снова начинает идти. — Я как раз собирался сказать об этом. У отдела есть основания полагать, что Существа имеют к этому отношение. Чимин снова остановился. — Это… — Безумие, — заканчивает Намджун, проходя дальше по коридорам. Чимин быстро следует за ним. — Мы все прекрасно знаем, что у нас нет никаких данных о том, чтобы Существа когда-либо брали заключенных, и тем более, чтобы они тратили свое время на эксперименты над людьми. Мы все знаем, что они только убивают, но какое еще этому может быть объяснение? Мгновение у Чимина кружится голова. — Он месяцами был снаружи. Воздух токсичен, что бы он ни ел, это не могло быть полезно для его организма, вода не фильтрована, не говоря уже о неизвестных болезнях… — Ничего из этого не могло изменить его кровь до такой степени. — Намджун останавливается напротив выхода ведущего в зону тюремного заключения, устремив на Чимина тяжелый взгляд. — Мы должны заставить его говорить, неважно сколько. Любая крупица информации может помочь. Шансов мало, но сейчас ты наш лучший вариант. У тебя достаточно стратегического опыта и навыков ведения переговоров, и у вас с ним общее прошлое. — Эмоциональный подкуп. — заключает Чимин. — Ты думаешь, что какое-то давно потерянное братство заставит его открыться мне? Намджун проводит картой по панели, загорается зеленый свет и двери раздвигаются. — Как я уже сказал, шансов мало, но лучше чем ничего. Я тебе тоже выиграл немного времени. Излюбленным вариантом Гварана является пытка, но я думаю, что это совершенно не уместно, ты так не считаешь? По крайней мере, пока. — Пока. — глухо повторяет Чимин. В любом случае, он не может облажаться. — Ладно. Я сделаю все, что в моих силах. — На другое я и не рассчитываю. Удачи. Чимин ступает через проход и он закрывается за ним. Охранник сразу появляется рядом. — Сюда, Капитан. Чимин следует за ним. — Спасибо. Он доставлял какие-нибудь неприятности? — Ни одной. — Как его ранения? — Док приходила утром, чтобы проверить его. У него было пулевое ранение, поэтому она просто сменила повязки. Дополнительной медицинской помощи не потребовалось. — Он ел? — Достаточно, чтобы не умереть с голоду. Они остановились перед отдаленной камерой. Чимин пока туда не смотрит. — Отлично. Можешь идти. Охранник неуверенно задерживается. — Я не могу оставить вас с ним одного, Капитан. Протокол… — Проток тоже не требует здесь моего присутствия, но особые случаи требуют особого отношения. Он не заговорит в твоем присутствии. — говорит он без обиняков. Только после этого Чимин дает себе минуту, чтобы полностью рассмотреть его. Чон Чонгук сидит на скамейке рядом с двухъярусной кроватью, согнувшись и напряженно подтянув к себе колено. Голова опущена, словно он спит, но рука ритмично покачивает чем-то похожим на цепочку. Армейский жетон. Теперь он чистый, на коже больше нет грязи и крови, волосы небрежно зачесаны. Чимин снова смотрит на офицера. — Так что, пожалуйста, дай мне ключи и иди. Думаешь, он может мне навредить или что? Вместо того, чтобы не рисковать и не оскорбить Чимина, солдат ничего не может сделать и неохотно передает ему ключи, уходит, закрывая за ним металлические двери и предоставляя им полное уединение. Наступает резкая тишина, но она не длится долго. Как только охранник оказывается за пределами слышимости, Чонгук прочищает горло: — Почему ты так уверен в том, что я буду разговаривать с тобой? Только потому что мы родились в одном городе не значит, что мы разделяем какое-то странное родство. — он вернулся к общепринятому языку. Чимин и не ожидал ничего другого, однако обращает внимание на то, как незавершенно и непривычно это звучит от него. — Однако сейчас ты здесь, произносишь свои первые слова за три дня мне, а не кому-то другому. Я даже более эффективен, чем надеялся. — Разговаривать не то же самое, что нести херню. Чимин никуда не торопится. Он отпирает камеру и входит внутрь. Чонгук не поднимает голову. Он даже не вздрагивает, когда Чимин запирает их внутри. — Послушай, я буду краток… — Дермовая выносливость, Капитан. Из Чимина вырывается неосторожный смешок. Он не ожидал такого подкола. — Я бы пошутил, доказывая, что ты ошибаешься, но мы не на каком-то дворе старшей школы, так ведь? — он опирается на решетку и скрещивает руки. — Как я уже сказал, я буду краток. Допросы скучны, когда вытягиваешь их из человека, и ни ты, ни я не хотим быть здесь. Чем быстрее ты подчинишься, тем быстрее выйдешь. Чонгук наконец поднимает голову. Его лицо не менее неприветливое, чем в первый раз, когда Чимин увидел его. Возможно, сейчас оно даже более дерзкое, взгляд более презрительный, а губы сжаты. — Ты освободишь меня, так ведь? Также как освободил других мятежников. — У каждого был выбор, Чонгук-щи. Мы все на одной стороне, но это вы видите в нас врагов по какой бы там ни было причине. — И что это за выбор? Поклоняться нашим убийцам или быть убитым? Не самое привлекательное предложение. — Тем не менее, это твоя гордость делает выбор в ущерб тебе. Мне любопытно, правда любопытно, так что считай это между нами — почему ты называешь нас убийцами? Просвети меня. Может быть, все это время я был на не той стороне. Чонгук язвительно улыбается. — Я думаю, ты прекрасно знаешь свое место. Я думаю, ты уже сделал свой выбор давным давно. Я думаю, тебе это нравится, даже слишком. Тебе не нужно, чтобы какой-то мятежник менял твое мнение. Кожу Чимина начинает покалывать от раздражения, но он сжимает кулаки и остается хладнокровным. — Ты явно отстаиваешь позицию. Такие люди, как ты хотят быть услышанными и прямо сейчас я даю тебе эту возможность. Если ты утверждаешь, что так хорошо меня знаешь, тогда ты знаешь, что я всего лишь хочу помочь. Так помоги мне помочь тебе, если ты прав. Это умеряет пыл Чонгука, но не так сильно, как хотел Чимин. — Я здесь не первый мятежник. Думаешь, десятки до меня не пытались вразумить твоих людей? Это то, что мы делали месяцами, но как только мы начинаем говорить, мы умираем — мы, люди на одной стороне. — передразнивает он. — Ты хочешь понять? Это не меня ты должен допрашивать, а свое начальство. Ты сражаешься на их войнах, ты их марионетка с промытыми мозгами… — Ты говоришь, что мне промыли мозги, но что насчет тебя? В отличии от нас, существует реальное доказательство того, что ваша кровь была изменена. Чонгук фыркает. — Изменена, да? И с чем они ее сравнивали? С твоей? Чимин всматривается в его глаза, читает между строк. — Я не знаю, на что ты намекаешь, но я говорю факты. Черным по белому. Существует только одна человеческая ДНК, и она определенно не твоя. — Так я не человек? Я бы не желал ничего больше, Капитан. Но как насчет того, чтобы ты внимательно посмотрел в зеркало и увидел как на самом деле выглядит бесчеловечность. Чимин знает, что Чонгук лишь пытается его разозлить. — Тогда скажи мне, какая часть из убийства врагов и защиты нашего народа является бесчеловечностью? Скажи мне что из этого неправильно. Объясни мне, какие зловещие планы стоят за армией, которая каждый день рискует своими жизнями, чтобы сохранить то, что осталось от этой страны. Если ты говоришь о коррупции, то да, согласен. Но это ни для кого не новости, Чонгук-щи. Это не идеальная система и никогда такой не была, даже до войны и куполов. Поэтому скажи мне уже наконец — за что ты так охотно готов умереть? Что-то непонятное мелькает в глазах Чонгука. Он опускает голову, избегая взгляда Чимина, но Чимина не купишь проявлением неуверенности или страха. Больше похоже на то, что Чонгук сдерживает себя от того, чтобы не наброситься на ближайший живой организм. — Знаешь, — говорит он, сильный диалект проскальзывает через его скрытую ярость. — мы долгое время были в отчаянии. Мы стучались в двери, нас прогоняли, избегали и убивали «наши собственные», но мы никогда не сдавались, не даже, когда вы спасали всех, кроме нас. Ты прав. Мы хотели, чтобы нас услышали. Но видишь ли, никто никогда не хотел слушать. Мятежники - преступники, лжецы, воры, даже убийцы. В чем была причина вставать на сторону того, кто идет против государства? Святош, что «защищают нас всех»? Чимину это постепенно начинает надоедать. — Я повторяю: я готов выслушать прямо сейчас. Если бы ты только перестал уклоняться от простого вопроса, изображая из себя жертву и… — Вот только ты не готов выслушать, Чимин-щи. Ты здесь не для того, чтобы слушать то, что не хочешь услышать. Ты здесь не для того, чтобы подружиться со мной или даже помочь. Ты здесь, чтобы выполнить свое задание и отчитаться. Все это…, — он указывает подбородком на расслабленную позу Чимина. — просто игра. По непонятной причине, большая часть инстинктов Чимина призывает его поверить Чонгуку и предать все, что он знал до этого момента. Но в равной степени, Чимин раздражен и возмущен всеми его выходками, потому что такое чувство, что с ним играют. Чонгук выводит Чимина из равновесия, но также и не говорит ничего конкретного. Они ходят по кругу, без результата, без весомых доказательств, лишь пустые обвинения. А Чимин всегда был прямолинеен и не выносил, когда его водили за нос. Он выпрямляется и подходит прямо к Чонгуку, опускаясь на корточки в знак примирения. — Ладно. Это все игра. Мы не на одной стороне. Что дальше? Ты можешь гнить здесь, в итоге тебя казнят, или ты можешь изменить то, за что так отчаянно борешься. — А если я скажу тебе правду, ты мне поверишь? Если я заговорю, выберусь отсюда живым? Потому что, может ты и Капитан, но у тебя нет никаких полномочий. Чимин пожимает плечами. — Это правда. Но убедить меня — единственное, что у тебя есть. Думаешь, остальные будут лучше? Я бы посоветовал тебе спросить своих друзей, но… Удар ниже пояса, но это вызывает реакцию. Вспыхивает огонь, Чонгук опирается на локти, приближается к Чимину и смотрит прямо в глаза. В его взгляде горит ненависть, которая кого угодно может поставить на колени. Но несомненно, в нем также есть невообразимая боль. В нем так много искаженных эмоций и скрытой истины, что Чимин чувствует, что ему потребовалась бы целая жизнь, чтобы хотя бы начать копаться в них. — Я не доверяю тебе, — медленно произносит Чонгук. — и это первая правда, которую тебе нужно принять. Чимин не колеблется. — Я пришел сюда, полагаясь на это. Вопрос в том, что мы будем с этим делать? Потому что на данный момент это ты здесь против всего мира, и я не думаю, что тебе нужны еще враги. — Его взгляд падает на жетон военнослужащего, свисающего с руки Чонгука. — Может, мы не такие уж и разные. Мы начинали с того же места, прошли через те же вещи, шли по тому же пути в течении долгого времени. Мы даже служили в армии в тот же период. Ты знал? Чонгук быстро перекручивает подвеску вокруг пальцев и убирает в карман. — Да? Откуда ты знаешь? Это они тебе сказали? Чимин сужает глаза. — Вся эта штука с промытыми мозгами начинает надоедать. Ты думаешь, что у меня нет свободы воли? Нет своего мнения? Нет независимости? Нет личных целей…? — Нет. Я думаю, ты думаешь, что у тебя все это есть. Я думаю, что ты обманываешь себя, веря, что у тебя все под контролем. Что все твои решения были твоими. Что ты поступаешь правильно. Что ты — это ты за военной формой. Это не так. Прими это. Ты ни черта не помнишь о Пусане. Небось, ты даже не знаешь, как выглядит лицо твоей матери… Чимин ударяет его. Щека Чонгука незамедлительно принимает удар, но выражение остается пустым. — Я был очень терпелив, Чонгук-щи, но ты, черт возьми, доводишь меня до предела. Не вмешивайся в личные дела. Я делаю все возможное, чтобы относиться к тебе с уважением и достигнуть мирного заключения, но если ты будешь продолжать свои низкие обвинения, тогда я пойду тебе навстречу и поверь мне, я могу бить сильнее. Чонгук продолжает смотреть в сторону, но не потому что это причиняет боль. Он отказывается смотреть на Чимина. — По крайне мере, тебя не было там и ты не видел, как их убивают. — он бормочет так тихо, что Чимину приходится читать по губам. — Ты думаешь, что было легче слышать об этом в новостях? — кипит Чимин. — Поэтому ты так мелочен со мной? Потому что я не был в Пусане, когда произошли нападения? Потому что я, черт возьми, не мог держать свою мать за руку, пока она делала последний вздох? Чонгук не удостаивает его ответом. Это неважно. Чимин уже понял слабую связь. — После этого я оставлю тебя в покое, но пожалуйста, ответь мне на последний вопрос. Ты прав, мы не разделяем братства, но из солидарности к нашему мертвому городу — есть ли кто-нибудь еще, кто выжил? Кожа Чонгука сильно покраснела от ран. Чимину почти жаль его. — Никто, о ком бы я знал. — Ты сбежал в одиночку? Печаль застилает глаза Чонгука, непроницаемая и нечитаемая. — Нет. — Значит ты единственный выживший. Чонгук так быстро вскакивает на ноги, что чуть не опрокидывает Чимина на спину. Он тоже немедленно встает, принимая оборонительную позицию. Нос к носу с Чонгуком, готовый отразить любые наступающие удары. Но Чонгук не двигается, лишь трясется от злости. — Перестать притворяться будто тебе есть дело до меня или Пусана. Ты месяцами был здесь, под куполом, в безопасности и комфорте, играя с оружием и изображая героя, обманывая себя и думая, что меняешь человечество к лучшему. Если это то, чего ты хочешь, тогда тебе лучше начать задавать соответствующие вопросы соответствующим людям. Чимин пристально смотрит на него, понимая его немного лучше. Чонгук упрямый человек, постоянно начеку. Каждая клетка его существа создана, чтобы обороняться, быть готовой сражаться в любой момент, привыкший не доверять никому и ничему. Выживание превратило его в то, что от него осталось на сегодняшний день. Чимину искренне жаль его. — Я дам тебе один из своих советов. — говорит Чимин. — Ты не на своей территории. Под куполом дела обстоят иначе. Нарушение наших законов и сокрытие информации не приведет тебя никуда, кроме больничной койки со сломанными руками и ногами. Если хочешь выбраться отсюда живым, играй по правилам. Чего еще тебе терять? Чонгук от этого закрывается, весь свет в его глазах гаснет. — Ты понятия не имеешь. — Тем больше у тебя причин остаться в живых. Между нами, это не стоит того, чтобы умирать… — Между нами и камерами ты имеешь ввиду? Чимин твердо сжимает губы, несмотря на две камеры в углах. — В отличии от тебя, я не притворяюсь или скрываю что-то. Я буду прямолинеен с тобой и я буду прямолинеен со своим начальством. Я один и тот же, здесь и снаружи, и дома. Чонгук устремляет на него взгляд. — Ага, убеждай себя в этом. С Чимина хватит. — И я буду, пока ты не докажешь, что я ошибаюсь. — С этими словами он уходит, запирая за собой дверь камеры, не удостоив Чонгука и взглядом.

***

— Скажи Сокджину и его команде провести больше тестов на Чон Чонгуке. Он ничего нам не даст. Намджун поворачивается в кресле и снимает очки. — Что случилось с этикой? Чимин начинает расхаживать. — Я выберу меньшее зло для всеобщего блага. Чон Чонгук что-то знает. — Что-то значимое или что-то, что он думает, что знает? Чимин останавливается и уныло задерживает свой взгляд на Намджуне. — Он не может так подделать свою ненависть в нашу сторону. Должна быть причина. Кто в здравом уме будет находится в бегах целый год и потом сражаться против безопасного места? В теории мы тоже понимаем, что с ним что-то произошло и мы должны понять, что именно. Намджун вздыхает и подзывает Чимина. — Я следил за твоим допросом. Чимин подходит к рабочему месту Намджуна и смотрит на один из экранов, где заморожены кадры с видеозаписи из камеры Чонгука. Момент, когда Чонгук встал, сжав кулаки и смотрел на Чимина пылающим взглядом. Это не очень удачная для Чимина позиция, потому что видео удалось поймать долю секунды, когда он вздрогнул. — И? — Я знаю, что мы решили подойти к этому с точки зрения здравого смысла, но Чимин-а…, — Намджун медлит. — Тебе нужно быть с ним осторожным. Он легко может забраться тебе под кожу. Чимин ценит то, что Намджун не сказал, что Чонгук уже это сделал. — Он меня не волнует, — уверяет Чимин, отстраняясь от мониторов. — Меня волнует, как он может повлиять на нас. Что если он говорит правду? Намджун разворачивается в кресле, чтобы посмотреть на Чимина. — Я и не говорю, что это личное, но я знаю тебя, и я знаю, что его заявления взывают к твоим собственным ценностям. Наглядный пример: твои взгляды уже пошатнулись. Он здесь не первый мятежник, Чимин. Мы уже слышали эти обвинения — почти слово в слово — от каждого из них. Это их идеология, их кредо. Разве это не делает… — А хоть кто-нибудь воспринимал их всерьез? Кто-нибудь из вас вообще изучал их заявления? Мы когда-нибудь подвергали сомнению то, что они говорят? Потому что они такие же, как мы, они тоже люди, и ни один человек добровольно бы... — Чимин, — резко перебивает его Намджун, с удивлением хмуря бровь. — Прошло уже больше года в этом аду. Их восстание существует столько же. Между сражениями с инопланетными гибридами, защитой купола, поддерживание общества и каждый день упорного труда, чтобы найти способ закончить все это раз и навсегда, ты думаешь, что свержение нашего правительства и провоцирование еще большего хаоса это решение? Я не большой поклонник их руководства, как сами мятежники, но они вкладывают энергию в неправильные вещи. И почему тебя вдруг вообще это волнует? У тебя не было с этим проблем до сегодняшнего момента. Чимин внутри себя начинает закипать. — Я никогда не был согласен с нашим руководством. Я выступал против любых жестоких законов и бесчеловечных правил с самого начала, но никто никогда не обращает на тебя внимание, когда у тебя нет власти. Мы просто приняли все, потому что у нас не было выбора. Мы нормализовали смертную казнь, хён. Ты хоть осознаешь насколько это безумно… — Да, Чимин, я осознал насколько это безумно с того самого дня, как ее признали законным. Мир, в котором мы живем сейчас — полная жопа, и мы уже давно это поняли. И Чон Чонгук точно не является к нам с революционными новостями — ни он, ни другие мятежники. Поэтому спрошу еще раз, почему тебя это сейчас заботит? Чимин не может отрицать, что чувствует себя загнанным в угол. Он не знает. Намджун прав — хотя до этого он много раз подвергал сомнению их законы, только после разговора с Чонгуком что-то внутри него треснуло. Первое сомнение. Первая неуверенность. Первый страх. Более того, это внутренняя интуиция. Тревожное чувство, дискомфорт, которые возникают только, когда что-то идет не так. Ничего из этого не является подходящими ответами, которые он может дать Намджуну. — Я никогда раньше не разговаривал ни с одним из них. — тихо говорит Чимин, притяворяясь, что ему стыдно. — Что? Чимин прочищает горло и выпрямляется. — Это первый раз, когда я по-настоящему взаимодействую с одним из них. Ты прав. Возможно, это задело меня. Быть может, я не создан для допросов. Черты Намджуна смягчаются. — Я понимаю. Тогда извини, но тем больше у тебя причин доверять тому, что говорю я. Мы на одной стороне, Чимин. Я хочу разобраться в этом так же сильно, как и ты, и другие, и даже мятежники. В конце концов, вы мне хотим одного, но к сожалению, мятежники не святая чаша спасения. На одной стороне. Эти слова звучат все более неправильно каждый раз, когда Чимин их слышит. — Ладно, — уступает он. Намджун кивает и возвращается к своему набору экранов, показателей и таблиц. — Возвращяясь к Чон Чонгуку, Сокджин высказал предположение. — Я весь во внимании. — Набор тестов, которые они собираются сделать также включает в себя оценку подвижности, реакции и формы. Короче говоря, они хотят посмотреть на то, как двигается Чонгук, в особенности как человек с измененной кровью. Чимин не вчера родился. — Ты имеешь в виду, что они хотят посмотреть на то, как он сражается. Увидеть нет ли у него суперспособностей или не вырастает ли у него хвост. — Да. — подтверждает Намджун без запинки. Он что-то печатает и открывает медицинское заключение Чонгука. — Показатели его здоровья впечатляют, учитывая его состояние, поэтому им интересно, если ли в нем или в его способностях что-то еще. — Он смотрит на Чимина, немного извиняющимся взглядом. — Может, если допросы это не твоё, то тебе будет комфортнее в учебном помещении. — Он не подготовлен, хён, — решительно говорит Чимин. — Я не против, но я не могу драться с обычным жителем, даже если он мутант с двумя лишними хвостами. Мы не на равных условиях, как ни посмотри. Либо он одержит победу, либо я, и не за чем будет следить, если возникнет такой дисбаланс сил. — Кто одержит победу их мало интересует. Им не нужно сражение на смерть, просто небольшая борьба. Нанести удар, пинок, посмотреть, как он отреагирует. Чимин щурит глаза. — Это не то, как… Намджун отмахивается от него. — Не думай об этом слишком много. Отведи его в тренировочный зал, а там посмотрим. — А что если он откажется драться со мной? Намджун хитро ухмыляется. — Чимин-а, я видел, как ты дерёшься и никто из тех, кто хочет жить, не будет сидеть сложа руки, когда ты схватишь их за шею. Чимин вздыхает. — Весьма признателен, но может быть, Чон Чонгук и правда хочет умереть. Намджун отворачивается от него. — Тогда убедись, что не убьешь его. — Мне нужно повышение только за это. — Убирайся.

***

Чимин возвращается в свои покои поздно после полуночи. Он должен был быть свободен вечером, но предпочел взять на себя патрульную смену у другого служащего. Мысли слишком громкие, ноги слишком неспокойные. Тишина его обшарпанной двухкомнатной квартиры не менее милосердна, но, по крайней мере сильная усталость, тянущая его вниз является хорошим отвлечением. Однако, он не идет в кровать. Следуя своему ежедневному ритуалу, Чимин подходит к выдвижным ящикам рядом со своей кроватью. Он опускается перед ними на колени и открывает последний, роется в куче старых дневников, забытых заметок и записок, пожелтевших документов, и пустых зажигалок. Когда кончики его пальцев касаются потертых углов, Чимин судорожно вдыхает, прежде чем вытащить фотографию. Он смотрит на нее в течении долгих минут, по очереди проводя пальцами по их лицам, будто его мозг мог вспомнить их ощущение. Мать. Отец. Брат. Это его семья. Должна быть, потому что эта фотография была в его рюкзаке, когда он проснулся в страшном сне. Он тоже здесь, ему должно быть восемнадцать, и он счастлив. Чимин делает это каждый день, потому что каждый день он забывает их. Он забывает их лица, их глаза, их улыбки. Он забывает, что у него когда-либо была семья. Временная амнезия, от которой он пострадал, когда началась война, оставила свой след самым беспощадным образом. Чимин едва помнит свою жизнь до войны. У него есть смутные воспоминания, мгновения, размытые незначительные детали, которые он вспоминает каждую ночь в надежде обнаружить более большую картинку. Единственное маленькое благословение - это остатки того, кем он был, простые факты. Он знает, что состоял в бывшей корейской армии; он знает, что планировал поступить на магистратуру; он знает, что он любил танцевать; он знает, что его любимым блюдом было кимчи чиге; он знает, что у него были друзья и любимый человек, все безликие и безымянные. Но Чимин скорее предпочел быть забыть все, кроме имен своих родителей и брата. Чимин подносит фотографию к губам и оставляет поцелуй на каждом из них. Он убирает фотографию обратно в безопасное место и закрывает ящик. Это маленькое утешение, но он, хотя бы знает, что когда-то он где-то и кому-то принадлежал. Остатки этой фотографии — все, что у него теперь осталось, и Чимин повторяет это в голове, ложась спать. Мать. Отец. Брат. Чимин.