Особенно, в Петербурге..

Фёдор только пришёл с улицы. Волосы растрепались от ветра и парочка прядей стоят чуть ли ни дыбом. Нос, наконец-то высунувшийся из толстого белого шарфа, каким-то совершенно непостижимым образом-таки замёрз и сейчас его будут отогревать чайным паром, струящимся из кружки. Или вообще, прислонят к еле теплющийся батарее и, прямо в свитере уличном, господи-ты-боже-почему-нельзя- сразу-переодеваться-Федя просидят так добрые полчаса, параллельно грея руки. Что ж тут поделать, осень в России холодная,сырая и дождливая. Особенно, в Петербурге. - Пришёл? ‐ доносится полу-шепотом из-за тюлевой занавески, прикрывающей подоконник. На котором, собственно, восседает Дазай. Он всегда там сидит. Наблюдает за прохожими да дворовыми котами. Сам чём-то на них похожий. – Пришел. – Достоевский застывает в проеме двери, шумно выдыхая, успокаиваясь. Но морщинки у глаз, сведенные к переносице брови и плотно сжатые губы сведетельствуют о крайне херовом настроении их владельца. Того и гляди, огнем дыхнет. Хотя, скорее в лед закует. Огонь-не его стихия. – Блядский автобус. Мне все ноги отдавили, пока к кондуктору пробирался. - С лимоном или без? - С лимоном - Голос у Фёдора похрипывает. То ли простудился таки, толи курить меньше нужно. Осаму соскальзывает с подоконника, шёлкает кнопкой электрочайника, в недрах которого загорается красная лампочка. - Сколько лет у вас живу, не перестаю удивляться. До чего разношерстный народ в России. Достоевский ничего не говорит, но в глазах ясно читается " отчего такие выводы?". Визави этот взгляд улавливает, как улавливает все скрытые интонации, все похороненные под тольстым слоем недоверия и ровнодушия напускного, проявления интереса-грусти-страха-недовольства-любви, кароче, всего, что Достоевский старательно прятал годами, но что так хорошо когда-то сумели разглядеть эти чайные лужицы глаз. Разглядывают и по сей день. - Эти люди.. как у вас это называется...- Дазай цокает языком. Русский язык он начал учить почти сразу после знакомства с Фёдором. И сейчас весьма неплохо им владеет, но сленговые названия, сокращения, маты (даже ругательства спортинвентрарем называют, дочего выёбистая культура. Уходящая в глубину веков!) он до сих пор забывает и путает. - charvers? - Гопники? - Да, они самые. - Фёдор, хмыкает. Его всегда забавляет, как возлюбленный сосед подбирает аналоги исконно-русских слов и пытается расшифровать значение простого "и.т.д.и.т.п." -Вообщем, эти ваши гопники, такая разнообразная культура, на самом деле..У каждой субкультуры есть своя идея, свой стиль, свои Мессии. Свои основоположцы, в конце-то концов! А у этих? Стиль - что дешевле – то и носим. Ну адидас, в крайнем случае. Хотя это и не сугубо их культуры одежда. У тебя тоже эти штаны с полосками есть, но ты же от этого не становишься гопником. Понятия, мировозрение? Мне кажется, они просто обиженные на жизннь, ограниченные персоны. У них нет будущего, у многих и прошлого нет... - И никто не знает, что породило первого гопника...Возник ли он как природное явление с бутылкой Клинсгого, сигаретой в зубах и фиксацией на семечках, или докатился до этих моральных устоев путем эволюции... Пока Дазай говорит, Фёдор успевает переместиться и теперь сидит на стуле у подоконника, обхватив ногами батарею. - Именно! Как его звали? Кто завещал извергать потоки брани на каждого встречного, кто хоть немного выделяется?! Хотя и среди них встречаются очень неплохие личности. Я видел, как один тип застал на улице бездомных котят. Прохожу мимо, через какое-то время возвращаюсь, а он им молока вынес, да объедков каких-то. А на вид такая скотина! - Во время разговора Дазай успевает заварить чай, отрезать и кинуть в кружку с изобоажением крыс (кто бы сомневался) дольку лимона. Чашки пододвигаются ближе к подоконнику. Дазай кидает беглый взгляд на фигуру у батареи, уходит в соседнюю комнату. Тут же возвращается с шерстяным пледом. Разворачивает, накидывает на дистрофичные плечи. Фёдор ворочается, укутываясь поплотней, берет свою чашку. Осаму усаживается на прежнее место, свешивает ногу к батарее, согнув вторую в колене, прихлебывает чай и продолжает. - Или взять отдельную группу этих странных любителей харкать в землю. Насколько я знаю, их нельзя причислить к гопникам, панкам или ещё кому. Одеваются как гопники, пьют клинское это ваше, мерзотное...Как ёлкии зимой и летом - одним цветом. Только летом с олимпийкой, а зимой в этой...wife-beater. Алкоголичке, да? - Да. - Но при этом, делают макияж, даже парни. Вежливые, воспитанные, отзывчивые. И в голове целый сборник анекдотов! Вот как это называется? Мне кажется, даже ты не знаешь. Фёдор слегка улыбается, поправляет нависшие на лицо волосы (в последнее время, находясь дома или вдвоем на улице, он часто убирает челку назад, Дазаю это очень нравится, хотя и выглядит непривычно.) - Пока ты не сказал "добродушные" было похоже на Колю. - С подоконника полу-фыркают полу-усмехаются - Таких людей часто называют просто фриками. Не в плане "уродов", а в плане незаурядной внешности. А агрессия настоящих гопников, это ведь не со зла. Просто не могут они принять изменений общества. В этом плане у нас люди консервативные, с трудом отлипают от привычных устоев. Дело не в привязанности к традициям, на них-то им как раз, наплевать. Дело в страхе изменений. - Страхе в эти изменения не вписаться. - Заканчивает за него Дазай, вытягивая слова. - Самая большая опухоль человеческого сознания...в купе с одиночеством - вообще убийственная штука. Сколько людей из-за этого страха погибло и погибнет...страх будущего, неизвестности, собственной неправоты, бессилия.. - голос хрипит и его обладатель тихо, шелестяще, прокашливается. - Зависть - вторая из опухолей, не правда-ли? Пустая чашка с тихим звоном становится на край стола. Фёдор выуживает из неё лимон и ест, не морщась. Как будто это не жуткая кислятина, а кусок хлеба. За окном уже стемнело, накрапывал мелкий дождик, сбивая, из последних сил державшиеся, послелние в этом году, листья. Улица опустела окончательно, даже самые отчаянные курильщики заползали в свои квартирки, дожидаясь окончания этой мерзотной погоды. - И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его... - Но и Каин нашел свое утишение в любви, хоть и был проклят. Ни значит ли это, что бог простил его? - Ни значит. Господь создал каждого вида, каждой твари по паре. Даже самой последней и мерзкой. Ведь Господь справедлив, не забывай. - Иди сюда, тварь ты моя ненаглядная. - Дазай улыбается, разводя руки в приглашающем жесте. - Осаму, меня продует на твоём насесте. - Ну Федя-я, не продует, я же не заставляю тебя здесь ночевать. - Нет. - Я тебя согрею и не продует. Достоевский вздыхает и перелезает на подоконник. Не отстанет же... Усаживается между ног, распологая собственные по-турецки, просовывает стопы в шерстяных носках под чужими, кладёт голову облокачивает на плечо. Дазай накидывает на них плед, оставшийся на стуле. И обнимает, накрывая чужие, вечно холодные как айсберг, ладони своими, теплыми. Проводит большими по кистям, поглаживает. Фёдор переплетает их пальцы, подгибая кончики внутрь. Так теплее. Чужой нос утыкается в черную макушку, вдыхает запах сырости, дешевого шампуня и сигарет. - Саму, то ты делаешь..? - полу-шепотом, недоуменно. - Нюхаю твою голову - глухо, в волосы. -Дурак что-ли совсем? - Люблю твой запах, Каин. Осень в России холодная, длинная. Распологающая к странным беседам и теплым объятиям. Особенно, в Петербурге...