afterlife

      В большом доме на лесистом холме, запрятанном в еловой чаще, замелькали свечные огни. Окна расплылись вспышками, загораясь одно за другим. Свет колыхался и на маленькой кухоньке, и на скворечной веранде, и на мансарде с покосившимся балконом.              Скаты крыши задребезжали от капель дождя. Оживший дом пришел в смятение.              Джисон сидел на своей кровати с тяжелым слоистым балдахином. Золотистые кисточки штор укачивал ветер, просочившийся сквозь открытое окно. Он взбивал старый кружевной тюль и вихрями кружился вдоль стен.              Три свечи, почти превратившиеся в огарки, неспешно плавали по комнате, норовя поджечь отдающий темной медью балдахин или сушащиеся под потолком травы, а порой их огни вздымались так близко к потолку, что оставляли на нем разводы мутной гари.              Джисон раздраженно оттолкнул от себя свечу и уставился на собственные руки.              Грубая красная нить, больше напоминавшая колкую пеньковую веревку, крепко обмоталась вокруг его левого запястья. Джисон уже пытался ее снять, но ничего не выходило. Нить лишь плотнее впивалась в кожу и оставляла болезненное раздражение.              Джисон нервно почесывал руку, прикидывая варианты развития событий.              Ничего дельного в голову не приходило.              Сначала Джисон думал, что кто-то из его названных братьев: быть может, Чонин, Чанбин или вовсе Хенджин — пробрался ночью в комнату и повязал эту гребаную нить, да еще и припаял заклинанием. Впрочем, это вряд ли. У Джисона все стены в оберегах, а единственный, кто смог бы их обойти и тайком пробраться в комнату, — Сынмин. Но Сынмин не стал бы заниматься подобной ерундой.              Получалось, что нить возникла сама по себе.              Однако «само по себе» перечило первому закону магии: ничто не возникает из ничего. Следовательно, теория со случайным появлением была бессмысленной, поскольку нить могла появиться лишь по магическим причинам.              Нить стекала с запястья Джисона, вилась перепутавшимися узлами по полу и змеилась куда-то прочь через распахнутое окно, а после таяла среди ночной мглы и еловых макушек.              Если у нити есть начало, значит, должен быть и конец.              Или, быть может, конец — у Джисона, а начало — где-то там.              Это неважно.              Важно лишь одно: это определенно красная нить. Та самая, которая соединяет души и позволяет им встретиться в следующей жизни даже после бесконечных циклов перерождений. И эта самая красная нить совершенно точно связывала кого-то с Джисоном, но вот загвоздка: у колдунов нет души.              А Джисон, ну и совпадение, — самый настоящий колдун.              Если быть точным, колдун ебучий, как его называл Чанбин. Но прочие определения и дополнения стоило опустить, потому что насущная проблема все еще существовала, а нервный Джисон зажигал огни по всему дому, рискуя разбудить местных жильцов.              Джисон честно признавался себе, что не до конца контролировал свои силы и вот уже на протяжении целого века учился с ними совладать. Пока не шибко успешно.              Его теоретические знания сильно уступали практическим возможностям. Иногда Джисон выколдовывал эдакое нечто, из-за которого даже Сынмин в удивлении приоткрывал рот, а затем задавал свой коварный кощунственный вопрос.              «Как?»              Джисон не знал.              Но одно он понимал точно: у него не могло быть красной нити.              Поэтому Джисон встал с кровати, босыми ногами прошелся по мягким коврам и добрел до рабочего стола. Нащупал ножницы и, довольно ухмыльнувшись, щелкнул ими поперек красной нити.              Нить оборвалась. Истлела. Ветер вынес в окно красноватый пепельный прах.              Джисон размял опустевшее запястье и завалился спать обратно, гася все паникующие свечи.       ____________________              Дом, словно нелепое деревянное чудище, дышал совсем по-живому.              Он вдыхал прохладный утренний воздух, который сквозняком врывался через распахнутые окна и двери. Из печных труб, раскиданных по кромке крыши, выдыхался серебристый дым.              Этажи казались неказистой головоломкой — неровные, они то кренились вбок, то вздымались выше, и казалось, будто третий этаж сравнялся с первым, а лестницы, ведущие вниз, поднимались вверх.              Дом принадлежал Сынмину.              Сынмин — ворчливый и нелюдимый — никогда не ложился спать. Он входил в колдунский транс и терял всякую связь с действительным миром. Сынмин прятался в своей маленькой белой каморке и вечно читал заумные книги, которые сам когда-то написал. Если Сынмин решался выбраться за пределы комнаты, он бродил по дому, не заходя дальше ступеней крыльца. Его белая ночнушка, превосходившая Сынмина на пару размеров, струилась по скрипящим половицам. Рукава приталенных рубашек с витиеватыми рюшами скользили в пряном воздухе дома. Хлопковые брюки с оборванной каймой цеплялись за стыки паркета.              Босыми ногами Сынмин ступал по стершемуся лаку, и с его волос сыпалась книжная пыль.              Пару раз во время влажной уборки Джисон советовал домовитому Хенджину протирать не только полы и окна, но и подневольного домовладельца. Хенджин, задушено смеясь, отмахивался от Джисона.              Он Сынмина боялся. И все его немного опасались.              Сынмин занимался никому неизвестными практиками, долго жил и никогда не старел. Он везде находил изъяны, но редко о них говорил, предпочитая злорадно перехихикиваться с самим собой.              Избегать его хохотков получалось лишь у Чонина, вечно прячущегося под сводами тысячелетнего леса.              Чонин просыпался самым первым, натягивал длинные сапоги — выше, чем по щиколотку — и уходил под своды крон, чтобы вернуться с охапкой ярко-желтого рапса или темно-красного гибискуса. Он раскладывал цветы под солнцем, напевая что-то под нос. Разбирал полевые травы, сортировал по баночкам маковые головки и грушевые почки.              Чонин бродил по полянам, полям и пролескам, вдоль рек и мелких ручьев. Он собирал жуков, бабочек, янтарь смолы, кварц и лепестки дурмана, весь оставшийся день тратя на засушку и упаковку своих сокровищ по маленьким скляночкам, позже отправлявшимся в подвал. А если оставалось время, Чонин присматривал за аптекарским садом, который полнился странными растениями — не местными, привезенными всеми и отовсюду.              Чуть позднее Чонина из своей комнаты выползал Чанбин, покачиваясь с бока на бок, будто тонущая субмарина. Он мелкими шажками пробегался по кухне и прятался в подвал, освещенный керосином и маленьким потолочным окошком.              Чанбин разжигал очаг и ставил на него огромный чугунный котел, в котором запросто могла бы поместиться целая тыква. Начинал засыпать туда травы, чей-то мех, лунную пыль и даже осколки кошачьего глаза. А может и иную ерунду, способную в совокупности превратиться в знатное зелье.              Чанбин молол, варил, выпаривал, кромсал, сушил — он величался одним из самых великих зельеваров. Ему были подвластны все яды и противоядия, любовные зелья, лечебные отвары и примочки от всего на свете.              Ворча и кряхтя, Чанбин отпивал из бутылька свою любимую настойку ежевичных листов, а после разливал зелья по разным стеклянным баночкам всех мыслимо-немыслимых форм, размеров и кондиций.              Чанбин был горд собой.              После работы он всегда пил крепкий рисовый чай из чугунного чайника. Он прикладывался прямо к носику, чем неимоверно выводил из себя Сынмина.              Ближе к концу утра вставал Хенджин. Он занимался домоуправством, вел переписки, сводил счета и счеты.              Его колдовских сил хватало лишь на самые малости, одной из которых было поддержание мягкой свежести лица и блеска в глазах.              Когда-то давно он, посетив чужие страны, взял себе в привычку, как иностранные дамы, с утра закапывать в глаза по капле белладонны. Но Чонин, обнаружив Хенджина за этим занятием, звонко воскликнул что-то про красавку и про слепоту, напрочь отбив у Хенджина желание сиять чем-то помимо магии. Хотя, очевидно, белладонна не могла навредить колдуну. Даже такому плохому, как Хенджин. Он был настолько не неспособен к колдовству, что ему приходилось носить золотистый перстень с россыпью мелких гранатов. Эти камни концентрировали энергию, и теперь каждый раз, когда Хенджин касался кого-то из своих братьев, он украдывал частичку их сил.              Впрочем, Сынмин отмечал, что Хенджин был завидным предсказателем.              Он ловко раскидывал карты и чертил судьбы. Ему часто снились вещие сны, которых сам он объяснить не мог, а потому пересказывал их Сынмину и ожидал его мудрых слов. Сынмин лишь поджимал губы, бросал на Хенджина неясный взгляд и уходил к себе, унося знания от чужих ушей.              Сынмин считал, что дуракам знать будущего не положено.              А именно дураками он и мнил всю их нелепую братию.              Сынмин происходил из древнего колдовского рода, вытравленного собственным величием и нежеланием смешиваться с носителями душ. Сынмин построил этот дом еще в те времена, когда Корея не имела точных границ, да и Кореей-то называться не могла. Он наложил на него мощное заклинание, скрыв дом и окружавший его лес от посторонних глаз.              Жизнь в отстраненье была ему приятна, но колдуну нужен колдун.              Поняв это, много сотен лет назад Сынмин отправился в город, возведенный в нескольких милях от его убежища, чтобы найти там жену, а приволок взбалмошного мальчонку и стал ему старшим братом, после чего окончательно обратился в затворника. Чонин о своем колдовском даре и не догадывался. Он жил у тетки на обедневшей ферме, а Сынмин, почуяв в мальчике силу, схватил его за шкирку и уволок прочь прямо с рисового поля. Не дай Всевышние Силы, чтобы кто-то из местных прознал о колдунах.              Чонин вырос, обучился магии и сбежал в город на целых десять лет, которых Сынмин не заметил и провел в блаженном спокойствии.              Но Чонин вернулся, а вдобавок приволок с собой Чанбина и его подхалимистого дружка. Чанбин был сыном знатного чиновника, Хенджин — торговцем тканями, который постоянно навещал матушку Чанбина и сделался ей другом. Матушка-то и посвятила обоих в тайны колдовства. Именно зельем она обуревала разум своего мужа. Быть может, она рассчитывала на поддержку новоявленных колдунов, но никак не на их побег.              Джисона в этом дом никто не приводил.              Он сам нашелся.              Не помнящий ничего, что было прежде, проблуждавший по лесу много дней, Джисон вышел на свет огней и постучал в тяжелую дубовую дверь.              Ему не открыли.              Тогда он ввалился внутрь через окно, застав живущих внутри колдунов за жарким спором. Делать было нечего. Джисона пришлось оставить. Сынмин и по сей день ума не мог приложить, как Джисон вообще нашел запрятанное магией место. И уж тем более не мог понять, как Джисону удалось без приглашения войти в дом, сокрытый всеми возможными колдовскими замками.              Однако с того самого дня Джисон поселился в доме.              Он вставал не раньше двенадцати и завтракал, пока Хенджин готовил обед. Иногда Джисон помогал ему почистить яблоки для пирога — Хенджин даже подарил ему нож, как Джисон считал, для этого дела. На большее же Джисона не хватало, и он юрко ускользал по своим делам.              Затем часа пол крутился напротив зеркала в прихожей, подбирая себе одежду, — Джисон был единственным, кто каждый день ходил в город, чтобы продать в лавку на перекрестке зельеварные творения Чанбина и выудить немного современных денег.              — Да хватит уже, никто там на тебя не смотрит, — недовольно пробурчал Хенджин, собирая волосы в хвост с помощью атласной ленты.              — Я смотрю, — недовольно хмыкнул Джисон. Он провел рукой по голове и прямые взъерошенные волосы превратились в волосы столь же взъерошенные, но волнистые и вьющиеся в разные стороны. — Там на каждом шагу витрины. И я вижу свое отражение.              Он завязал шнурки на кедах — ужасная глупость, поскольку все остальные жильцы дома на холме предпочитали ходить в кожаных сапогах. Джисон подтянул сползающие мешковатые джинсы — Сынмин сотни раз воротил от них нос, воспринимая хлопок лишь в брючной конформации. Растянутые футболки Джисона и его потертая толстовка с огромным капюшоном приводили Сынмина в обескураженную растерянность той степени, с которой он не мог бороться.              Конечно, Джисон трепетно соответствовал здешней устарело-принятой моде, пока не покидал дома, но город — это другое. В городе надо было одеваться так, чтобы на тебя косились, но не так, чтобы хотели покрутить у виска.              — Надо что купить? — Джисон аккуратно складывал склянки Чанбина в огромную спортивную сумку.              — Еще спрашиваешь, — Хенджин тяжело вздохнул и сунул записку Джисону в руку. — Самое главное — кофе.              — Это твоя часть заказа? — Джисон пробежался взглядом по записке.              — Моя. И если ты будешь устраивать подобные фаершоу, как вчера, это станет неотъемлемым пунктом, потому что существовать не выспавшимся, да еще и без кофе, я не могу.              — Прости, — Джисон взвалил сумку на плечо.              — Что это вообще было?              — Перенервничал. Кошмар приснился.              — Какой? Что мне из тебя все вытягивать надо?              — Да че-то про красную нить. Типа, она у меня есть. Но я ее перерезал.              — Перерезал красную нить? — скептически приподнял бровь Хенджин. — Ты-то? Я не уверен, что так боги могут.              — Это был сон, Хенджин, — Джисон раздраженно вдохнул воздух и вышел на крыльцо.              Он кивнул попрощавшемуся с ним Хенджину, размял шею и щелкнул пальцами.              Лес перед глазами смазался, потек. Еловые стволы превратились в бурую смесь, их зеленая хвоя смешалась с ясным небом, и Джисон ощутил, будто окунается в акварельную кляксу. Вдруг клякса начала приобретать ясные черты, и размытые блики солнца превратились в желтоватые фонари, а серое месиво красок — в бетонные стены.              Джисон выдохнул и осмотрелся по сторонам. Он обнаружил себя в подземном переходе.              Черт, опять промахнулся.              Он целился в небольшую улочку около заброшенного здания, а оказался, видать, рядом с другим перекрестком.              Где-то за поворотом послышались шаги. Джисон надел наушники, включил музыку — он был единственным владельцем электроники в доме. Кассетный проигрыватель, который он подарил Хенджину, в расчет не брался. Как и плеер, подаренный Чонину и тут же потерянный где-то в лесу. А ведь тогда это была самая новая модель.              Джисон выпрямился, оправил сумку и поднялся вверх по лестнице, оказываясь посреди улицы средней оживленности. О, Всевышние, как же ему повезло, что в переходе не было людей.              У Джисона был один явственный колдунский дар. Он ощущал улицы и четко понимал, где находится, но все равно терялся.              Джисон огляделся по сторонам, и тут же в него врезался какой-то верзила.              — По сторонам смотри, — верзила огрызнулся.              — Кто бы говорил, — Джисон шмыгнул носом, и верзила тут же упал как подкошенный. — Что, ножку подвернул?              Джисон юркнул в переулок. Проковылял по улочкам целый квартал и добрался до метро. Карточка к турникету, суета на лестнице, мощенная платформа, стук колес, покачивание вагона.              Джисон мог бы попытаться вновь переместить себя — на этот раз чуть ближе. Но ему нравилось делать вид, что он такой же, как все те люди, что спешат по делам, отправляют сообщения боссу «я опоздаю» и читают утренние новости, скроля ленту.              Он не хотел прятаться от всего, что происходит с людьми, как то делали остальные.              Справедливости ради, Хенджин иногда вылезал из норы, и Джисону удавалось затащить его в какой-нибудь бар или в кофейню. Однажды он сводил Чонина в парк развлечений, а Чанбина — в торговый центр. Им все понравилось, но без подначиваний Джисона в новую жизнь они бы не перешагнули.              Джисон был их маяком. Проводником к миру душевных существ, маятником шагов людского прогресса.              Он вышел на нужной станции, перебежал дорогу на красный и оказался напротив небольшой коричневой вывески с золотистым италиком «Ad modum».              Джисон не взглянул на вывеску, намекающую повернуть направо. Спустился вниз к цокольному этажу, преодолев лестницу с витыми перилами, и вошел внутрь.              Трель колокольчика ласково коснулась воздуха, и Джисон оказался в небольшом мглистом помещении. Его каменные стены были заставлены полками с различными скляночками и заоблачными ценниками. На длинной дубовой столешнице, утроившейся напротив входа, стоял графин с чем-то гранатово-красным и слишком прозрачным для вина.              Джисон взвалил сумку на столешницу и пару раз нажал на золотистый звонок для вызова персонала.              — Вам что-нибудь подсказать? — из дверного прохода, завешанного плотной гардиной, показался складно сложенный мужчина. Его крупные темно-каштановые кудри были вразброс, розовая рубашка немного помята и спрятана под жилетом с нелепым ромбическим узором.              — Привет, Чан.              — А. Это ты, — Чан улыбнулся — радостно, но немного разочаровано. — Ты сегодня припозднился.              — Я поплутал по городу, — Джисон начал выкладывать на столешницу чанбиновские баночки. — Боюсь, что-то могло разбиться. Какой-то идиот врезался в меня.              — Вычту из сегодняшней платы.              — Само собой, — Джисон наблюдал за тем, как Чан досконально просматривал каждую склянку. Стоило только ему взять в руки баночку, как она тут же подсвечивалась чем-то изнутри. Чан оценивал плотность, мутность, осадок и цвет. Иногда он вскрывал баночку и вдыхал аромат.              — Чанбин не плошает, — удовлетворенный Чан начал переносить баночки куда-то в сокрытое гардиной пространство.              Джисон покорно наблюдал за ним, ожидая оплаты.              Колокольчик вновь издал трель, и внутрь вошел мужчина лет тридцати в идеально сидящем костюме, с дипломатом и с зонтиком-тростью в руках. Рубашка с воротником-табом была расстегнута на верхние пуговицы, а галстук — расслаблено спущен. Мужчина удивленно осмотрел помещение, встретился взглядом с Джисоном и хотел было что-то сказать, но не вымолвил и слова.              Он подошел к одной из полок, и Джисон заметил маленькую прядь проседи, тянущуюся от виска, — в копне вороно-черных волос она казалась серебристой нитью. Взгляд Джисона заскользил ниже — к левой руке, держащей зонтик. Вокруг запястья была повязана красная нить — обычное дело для людей. Странно было бы ее не найти.              Джисон вздрогнул.              Человек. Самый обычный. В лавчонке Чана.              — Вам что-нибудь нужно? — спросил Джисон.              — Мне показалось, что вы здесь не работаете, — мужчина обратил на Джисона короткое внимание и вновь вернулся к разглядыванию отвара из волчьего лыка и крыльев бронзовки.              — Не работаю. Но могу подсказать. Кажется, вежливость так устроена?              — В таком случае я воспользуюсь этим устройством, — уклончиво улыбнулся мужчина. Будто слегка натянуто. — Я ищу гадалку.              — Вы ошиблись этажом. Вам надо было подняться на крыльцо, а не спуститься ниже.              Мужчина растерянно взглянул на Джисона и кивнул. Джисон заметил покрасневшие кончики его ушей.              — Здесь легко заблудиться, — Джисон попытался сгладить неловкость, которую испытал, очевидно, кто-то строгий, серьезный и важный, потому что только соответствующие эти параметрам личности носят пиджаки. — Люди часто теряются в подобных местах. Вы не первый и не последний.              — Надеюсь, что вы не пытаетесь меня этим утешить, — мужчина хотел было развернуться, но отчего-то застыл. — А вы, случаем, не знакомы с той гадалкой, раз уж знаете, где она принимает?              — Вы из налоговой?              — Я из клиентов.              Джисон замер, пытаясь скрыть недоумение. Он предполагал, что этот человек — кто-то из арендодателей, или банковский работник, или кто-нибудь еще, но никак не клиент. Потому что его образ никак не вязался с душной, накуренной благовониями комнатой, с раскладом на таро и хрустальным шаром (жалкие техники-обманки для эффектности; тот, кто видит будущее, простыми стекляшками не пользуется).              — Тогда скажу честно, — аккуратно проговорил Джисон. — У этой гадалки нет смысла просить рассказать про любовь или про работу.              — Жаль. Именно про это я и хотел спросить. Но все равно загляну.              Джисон хотел было выяснить, «именно это» — что вообще такое: любовь или работа, но мужчина кивнул ему и вышел прочь.              Его образ выветрился вместе со свежим воздухом, растаявшим в общей подвальной сырости, и все, что мог вспомнить про него Джисон, — это зонт, смоляные волосы с лентой седины, расстегнутый таб и оборванная красная нить.              Джисон часто встречал таких людей. Он не понимал человеческих чувств в полной мере, но предполагал, что порванная нить не вызвала бы ни у кого восторга. То, что люди не могли видеть некоторых вещей: нитей, чрезпространственных существ, заплутавших душ — в какой-то мере спасало их от страшных знаний. И если оборванная нить была приговором, то невозможность найти «своего человека» — просто периодом в жизни. Люди верили, будто все наладится, и, Джисон полагал, что эта вера делала их чуточку счастливее.              — Кто заходил? — Чан появился за стойкой спустя минуты, которых Джисон не замечал, — побочный эффект чрезмерного долгожительства.              — Да забредший. Человек. Хотел попасть к гадалке.              — Нужно ли мне повесить на двери табличку «не гадаю»? Такое уже не в первый раз, и вечно кто-то странный. Даже для колдовского уровня.              — Он не был странным. Скорее, так, интересный персонаж, — Джисон поймал вопросительный взгляд Чана. — Слишком серьезный для гаданий. И у него порвана красная нить.              — Да уж, тут одной гадалкой не обойдешься. Может, его прокляли? Но даже для проклятия слишком жестоко.              — Почему?              — Пока не побываешь человеком, не поймешь, — Чан отсчитал купюры и протянул их Джисону.              Чан тоже никогда человеком не был, но он слишком часто слушал людей и, хуже того, слышал.              Джисон вышел из лавочки. Взглянул на вывеску «Гадаю. Таро. Ленорман. Кости.»              Прошел мимо.              Гадальной гильдией в этом районе заправлял некий Феликс. Он преподносил себя как иностранного специалиста, а на деле был просто Ёнбоком, съебавшимся из Кореи перед войной и вернувшимся уже после переформирования культур. Джисону нравился этот парень. Даже те его черты, которые обычно отталкивали. Ёнбок — то есть Феликс — был лукавцем и улыбчивым любезником. Он строил из себя угодливую плюшку и тщательно поддерживал этот образ.              Добрых людей любят больше, чем злых, даже если обмана в них поровну с благими делами. Но такова уж индустрия гаданий.              Джисон забрел в ближайший гипермаркет. Взял Хенджину кофе, Чанбину — рисовую лапшу, Чонину — какую-то лютую сладкую хрень и продублировал его набор для себя. Для Сынмина захватил какие-то заебенистые специи, чаи и миндальное молоко. Все плотненько уложилось в сумку, и та вновь оказалась на плечах Джисона.              Распогодившийся день свернулся в ракушку дождливо-серого неба, и Джисону показалось, что нечто собирается накрапать.              Гроза сверкнула молнией, притянутой к громоотводу.              Джисон тяжело вздохнул.              Перемещаться колдовством в такую погоду было сравни самоубийству: если магический цикл войдет в резонанс с молнией, Джисона расщепит на разум и ауру, а потом растворит в небытие.              Люди бегали по улицам, прикрывшись зонтами. У Джисона зонта не было. Все-таки прогноз погоды лучше, чем расплывчатые предсказания Хенджина.              Джисон увидел витрину кафе, перебежал через улицу и зашел внутрь. Он забросил сумку около столика в углу, занимая себе место. На кассе заказал чизкейк и два холодных американо, планируя один выпить сейчас, а второй — по возвращении.              В кафе было на удивление тихо. Половина столиков пустовала.              Джисон, усевшись и потягивая кофе, обвел посетителей взглядом и заметил знакомое лицо.              Мужчина с зонтом сидел через два столика от него и, надев очки-половинки на кончик носа, что-то печатал в ноутбуке. Он слегка хмурился. Его раскрытый влажный зонтик стоял подле столика — сушился.              Джисон, поджав губы, пробежался взглядом по его рукам. Мужчина снял пиджак, закатал рукава рубашки, и теперь красная нить была видна столь же четко, как во сне Джисона. Она окольцовывала запястье, а после обрывалась, немного пушась на конце.              Мужчина прекратил печатать. Поднял взгляд поверх ноутбука и уставился прямо на Джисона.              Джисон, сглотнув, поднял со стола оба стакана, встал и направился к растерянно вздрогнувшему мужчине.              Джисон жил долго, и его страх начал уступать место мыслям о том, что люди — существа временные. Джисон перестал бояться их мнений, перестал считаться с их словами и научился не гадать, о чем думают люди, смотря на него.              Но Джисон ощущал каждый удар своего колдовского сердца. Он делал шаг, и сердце ударялось о ребра. Делал шаг, а легкие не впускали вдох.              Джисон сел напротив мужчины, и тот закрыл свой ноутбук. Снял очки.              — Вы что-то хотели? — он с непониманием разглядывал Джисона, пододвинувшего к нему нетронутый стакан с кофе.              — Мы с вами виделись. В лавке.              — И? — мужчина приподнял бровь.              — Хотел спросить, как вы сходили к гадалке. Удачно?              — Не то чтобы. Вы смеетесь надо мной?              — С чего вы взяли?              — Потому что разумные люди обычно не ходят к гадалкам, а я, надеюсь, выгляжу как разумный человек.              — Я тоже пару раз ходил к гадалкам, так что не вижу в этом ничего зазорного, — Джисон чувствовал на себе сосредоточение чужого внимания.              — Но я бы не сказал, что вы выглядите разумно. По крайней мере, не в рамках стандартной разумности.              — А кого еще вы хотели встретить в таком странном месте?              — Я вообще не собирался никого встречать в странных местах. И не собирался их посещать.              — Вы ходили к гадалке, — Джисон издал короткий смешок. — Вы спрашивали про работу?              — Про любовь, — мужчина впился в него взглядом, и Джисон заметил, как его уши вновь покраснели. Вот те на. А спеси-то было.              — Я могу посоветовать вам своего друга. Не для любви. Для гадания.              — А кого посоветуете для любви?              — Себя, — Джисон ответил ровным тоном и рассмеялся. — Простите. Мне кажется, что я не могу воспринимать подобные разговоры серьезно.              — Думаю, в этом мы схожи, — мужчина издал короткий смешок, и Джисону показалось, будто его нутро вскипело от этого смеха. — Минхо, — он наконец-то взял принесенный Джисоном стакан и отпил из него.              — Джисон.              — Теперь я знаю, на кого гадать, — Минхо широко улыбнулся. Джисон глуповато приоткрыл рот.              Дождь прекратился. Лед в стаканах растаял.              Джисон познакомился с человеком впервые за сотню лет.              У человека была душа и был теплый смех, похожий на крошащуюся карамель. Были холодные руки и пемзовый цвет глаз. Растрепанная после давно прошедшего дождя укладка, небольшая дальнозоркость, черные шутки и закрома безобидных колкостей. Острый кончик носа и маленькая родинка, бледные пухлые губы, тонкая ранка от неаккуратного суетливого бритья, рубашка из сегмента чуть выше среднего, работа с девяти до шести, ноутбук с западающей клавишей пятерки и порванная красная нить.              Быть может, когда-то давно, прежде дела обстояли иначе, но сейчас этот человек никому не принадлежал.              Человека звали Минхо. Джисон не хотел, чтобы Минхо принадлежал ему. Это было невозможно и неправильно. Но Джисон хотел остаться с ним рядом, и пока Минхо смеялся над всеми его шутками — даже над самыми нелепыми и несмешными, это желание казалось вполне выполнимым.       ____________________              Джисон — под подозрительными взглядами окружающих — как штык сидел за кухонным столом уже к девяти. Это нарушение привычного строя жизни уже так давно вклинилось в их расписания, что можно было бы свыкнуться, если бы время для колдунов — существ относительно бессмертных — не текло иначе.              — Куда ты постоянно пропадаешь? — Хенджин, подбочившись, стоял в фартуке с кривоватой цветочной вышивкой собственного рукоприкладства.              Джисон осмотрелся, прикрыл глаза. Он старался прочувствовать движение материи, чтобы определить, нет ли рядом подслушивающих ушей.              — По делам, — он подорвался с места.              — У дел есть имя? — Хенджин скептическим взглядом осмотрел Джисона.              — Там посмотрим.              Джисон был в полете, на взводе. Он не так часто прибегал к магии, но теперь она искрилась от каждого его вздоха. Шнурки на кедах завязались сами собой, и пятно пыли на джинсах стряхнулось и осело на пол под возмущенный возглас Хенджина.              Кепка устроилась на голове Джисона козырьком назад, солнечные очки уселись на переносицу и наушники зацепились за его шею.              — Ты занесешь Чану отвары? — Хенджин вытер руки о фартук и суетливо бросился вслед за Джисоном.              — Завтра, — Джисон неопределенно махнул рукой и запустил обе ладони в карманы джинсов. Он чуть покачивался, перекатываясь с носка на пятку, и тут в миг исчез.              Его тело возникло в кабинке туалета — в том самом кафе, где Джисон узнал имя Минхо. Теперь каждый раз его переносило именно сюда, что было довольно удобно, когда возникала потребность завести товар Чану, но отвратительно несуразно, когда Джисон хотел просто увидеть Минхо, а это случалось чаще, чем Чанбин успевал закручивать склянки.              Джисон пешком добрался до метро, проехал девять станций до центра и заморосил шагами по деловым улицам. Время близилось к обеду, и когда солнце слегка перевалило за пик неба, Джисон добрался до высокого офисного здания с бесконечным застеклением — до такого же, как и сотни окружавших его строений.              Джисон вошел внутрь, бесцеремонно выталкивая двери, и быстрым шагом добрался до турникетов, к которым суетящиеся сотрудники прикладывали пропуска. Он встал около привычно косящегося на него охранника, спрятанного в маленькую коробочку, и поджал губы. Начал шуровать взглядом по толпе.              Джисон громко зевнул, прикрывая глаза, и до его плеча дотронулись знакомые руки.              — Что ты здесь делаешь? — Минхо попытался сдержать улыбку, которую он прятал за фальшивым удивлением.              — Пообедаем вместе? Я нашел классное место совсем неподалеку, — Джисон завороженно уставился на Минхо.              — Если неподалеку, думаю, я там уже бывал, — Минхо снисходительно оправил воротник джисоновской толстовки и поднял на него взгляд.              — Но это не отменяет того, что место классное.              И Джисон смело сделал шаг вперед, будучи уверенным, что Минхо идет за ним.              «Классное место» оказалось непримечательным ресторанчиком в половине квартала от офиса Минхо. Здесь было тихо, и Минхо велел Джисону выползти на небольшую террасу уличного зала.              — Как на работе? — Джисон, раскачиваясь на стуле, задавал этот вопрос каждый день.              Минхо приподнимал бровь, всем видом показывая, что Джисону будет не интересно, но все равно рассказывал.              Минхо был заместителем кого-то-там в крохотной фирме, занимавшейся печатью всего на свете: мелкие листовки, принты на кружках, баннеры по десять метров в ширину, выпускные альбомы — в общем, всякая дребедень. Иногда Минхо рассказывал, как сотрудники вместо отчетов присылали ему фотографии клиентов — все, от татуировки апельсина на голой заднице до копий каких-то старых семейных фотографий, причем вперемешку.              Факты о Минхо всплывали так же странно и вразнобой, как ему присылали отчеты.              Джисон много узнал о Минхо — столько, сколько не узнавал о колдунах за годы общения.              Джисон не составлял мысленный список вопросов и не интервьюировал Минхо, стараясь выяснить как можно больше. Все нужное выуживалось само собой, отсеивалось из неоднородного потока информации.              Минхо был единственным ребенком в семье. Он родился в небольшом городке под Сеулом. Пытался обучиться танцам, даже перебрался в столицу, но не сложилось.              С университетом тоже не пошло. Минхо плохо переносил конкуренцию и шепотки за спиной, но так получилось, что и того, и другого на него наваливалось с лихвой. Людям не нравилось, что Минхо становился чрезмерно громким и общительным, а после — тихим и замкнутым; не нравилось, что иногда он не мог заставить себя и пальцем пошевелить, а потом не спал сутками, в маниакальном потоке нагоняя все упущенное. Он назначал встречи и забывал про них; он проявлял чуткую внимательность к собеседнику, имя которого не мог вспомнить даже после долгого знакомства; он пропускал праздники, путался в датах, терялся во времени и дедлайнах. Его упрекали за излишний цинизм и за неразумно глубокую эмпатичность. Поэтому у Минхо не сложилось ни с преподавателями, ни с однокурсниками.              Минхо просто не вывез, а пытаться начинать что-то заново в той же среде уже не хватало сил.              Тогда Минхо решил все бросить и, несмотря на протесты близких, совершил последний рывок туда, откуда все хотели сбежать.              И вот к полусчастливым почти тридцати Минхо перебрался в город, который своими размерами заметно уступал его родному городку.              Зато здесь он стал уважаемым человеком на высокооплачиваемой — по крайней мере, для данных мест — должности. А всю его забывчивость и нерасторопность легко прикрывала терпеливая секретарша.              У Минхо не было хобби как такового. Иногда он вспоминал, что умеет танцевать, и с неделю ходил в какой-нибудь зал. Вспоминал, что умеет читать, и скупал книги в букинистском магазинчике на углу. А после забывал, что не умеет рисовать, и брался за холст. Но даже на это не хватало времени.              Минхо слушал всю музыку на свете. Когда в торговом центре или кафе начинал играть недавний хит, взгляд Минхо загорался, и Джисон видел, как Минхо сгорал от желания начать подпевать, но ему не хотелось выглядеть странно и неподобающе. Зато Минхо часто пел, когда они задерживались у него дома и Джисону удавалось включить что-нибудь из своего плейлиста.              Минхо стеснялся своего пения, своего голоса, но почему-то хотел убедить Джисона в обратном и по-напускному беззастенчиво пел. Когда его голос срывался, Минхо начинал кашлять, а какой-нибудь из его котов сочувственно мяукал.              Котов у Минхо было аж три штуки. Когда-то даже четыре, но очень давно, и Минхо до сих пор не оправился от потери, поэтому он бегал к ветеринару по каждому кошачьему чиху. Минхо в принципе боялся смерти.              Он очень тщательно всматривался в дорогу, прежде чем через нее перейти. Не любил ездить на машинах, потому что поезда безопасней. Он обходил люки стороной, а не перешагивал через них. Когда шел по тротуару, всегда старался держаться середины: вдруг водитель не справится с управлением, и машина выскочит с проезжей части? А вдруг горшок упадет на голову? Или кирпич с карниза?              Минхо боязливо пересекал мосты, потому что не умел плавать. И даже стол в своем офисе поставил дальше от панорамного окна, потому что не переносил высоты.              Кто-то говорил, что Минхо поседел от своей нервозности, но серебристая прядь проклюнулась у него еще под конец старшей школы. Минхо был рад, что седина не затронула остальные волосы. Наверное, все-таки виноваты переработки.              Если Минхо работал, то работал по полной. Он мог увлечься чем угодно — даже тем, что раньше ему казалось неинтересным. Просто надо было потратить больше времени и вникнуть в процесс.              — …и затем нам пришлось все перепечатывать, — Минхо накручивал лапшу на палочки. — Зато после обеда я могу не возвращаться в офис. Только если звонки приму, но это можно и из дома. А у тебя как на работе?              — Нормально, — Джисон хмыкнул.              Это означало, что стоит сменить тему. Джисону нравилось, что Минхо это понимает.              Ему вообще все нравилось в Минхо.              На него невозможно было злиться, раздражаться, сердиться — просто таким вот он был. Что бы Минхо ни спрашивал, что бы ни делал, что бы ни говорил, когда бы ни молчал.              Минхо умел создавать беседу и уютную тишину, умел создавать комфорт. Возможно, так у него получалось лишь с Джисоном — по крайней мере, точно не со всеми.              Джисон видел, как Минхо разговаривает с другими людьми. В общении он не казался высокомерным или напротив слишком приниженным. Он просто был каким-то другим. Не вовлеченным, отстраненным, но улавливающим все до единого слова и полутона, до каждой запрятанной подковырки.              Иногда Джисону казалось, что эта внимательность была в Минхо от того, что он боялся своего собеседника, кем бы он ни был: случайным знакомым на улице, коллегой с равным статусом, консультантом в бутике или официантом, принесшим им счет.              Они вышли из ресторанчика, и Джисон дернул Минхо в сторону, предлагая свернуть к парку.              Ровно столько же, сколько Джисон знал о Минхо, Минхо о Джисоне не знал.              И вообще получалось как-то странно, потому что они постоянно о чем-то говорили или о чем-то молчали. Джисона удавалось ощутить как человека, как человека понять. Минхо столь точно его чувствовал, и ему казалось, что он полон Джисоном, но стоило только заглянуть чуть дальше своих ощущений, чуть глубже бытовых разговоров, как вдруг Минхо понимал, что Джисон словно возникал перед ним из неоткуда и в то же самое неоткуда возвращался затем.              Они шли по затененной аллее, и Джисон очень бодро говорил о каком-то актере. У него была яркая, экспрессивная жестикуляция, а в ответной жестикуляции Минхо чувствовалась его эмпатичность.              Они прошли мимо фонтана и свернули к озерной набережной. Угрюмые ивы с играющим в их гривах солнцем склонились над водой и набросили на дорожку тень. Джисон шел ближе к озеру, Минхо брел в более глубокой тени.              И Джисон вновь всплескивал руками, будто накатывающая волна, пока Минхо неотрывно следил за ним и за резкой сменой тем в его монологе. Теперь он говорил про альпак.              — Джисон? — Минхо остановился и подхватил его под локоть, удерживая на месте.              Джисон замер с невнятным словом на губах. Он видел, что Минхо хотел что-то спросить. Джисон всегда боялся вопросов. Солнце прокралось в тень сквозь зашелестевшие ветви и мазнуло сусальной краской по седой пряди Минхо.              Минхо приоткрыл рот, и Джисон впечатался в его губы поцелуем.              Ему не было стыдно. Но он не хотел, чтобы все вышло так смазано. Будто наощупь и немного нелепо, несвоевременно.              Джисон притянул Минхо ближе и, стоило только ему ответить, отступил.              Джисон смотрел Минхо в глаза, щурясь от солнца и взглядом извиняясь то ли за поцелуй, то ли за то, что разорвал его. Минхо мягко улыбнулся и потянулся рукой к Джисону, озираясь по сторонам. Он взъерошил Джисону волосы и, надавив на затылок, грубовато склонил его голову вниз, чтобы поцеловать в макушку.              — Так откуда взялись альпаки? — Минхо отвернулся и пошел дальше.              Джисон, замерев от неожиданности, нагнал его и выровнялся в скорости шага.              Такие вопросы Джисон считал сносными.       ____________________              Минхо жил в небольшой квартире студийного типа. Ремонт в ней, судя по всему, был сделан еще до въезда Минхо, а он решил не менять мебель, но притащился со своими вещами, поэтому дизайн отличался некой неясностью.              Черно-белая кухня с минималистическими столешницами, шкафчиками и всем прочим вмещала в себя огромное количество кривоватых глиняных кружек ручной работы. По полкам были расставлены ряды ярких тарелок с пестрой арабеской и набор кастрюль с изображением мухоморов.              На черном кожаном кресле лежали подушки в разноцветных наволочках и плед с витиеватой цветочной вышивкой. Он был покрыт шерстью, и нередко внутри него прятался кто-нибудь из котов. Но предпочитали коты, естественно, подоконник, заставленный горшками с кактусами — Минхо боялся покупать иные цветы, потому что забывал их поливать. Все его внимание тратилось на котов и теперь — на Джисона.              Коты — впрочем, как и Джисон — так же предпочитали книжные стеллажи, полные нелепой беллетристики и красивых переплетов.              Джисону нравилось бывать у Минхо.              Минхо нравилось, когда Джисон бывал у него.              И Джисон видел его радость, сметливо забегавшую бликами по радужке, когда Минхо вышел с работы и столкнулся с ним на крыльце небоскребного офиса.              — Ты зайдешь? — спросил Минхо, и его голова чуть склонилась в бок.              Стоило только им переступить порог его квартиры, как коты тут же бросились к ногам Минхо, а после неотступно завились вслед за Джисоном. Коты, чуткие и чудны́е, ощущали его колдовское нутро, и тянулись к неведанной самому Джисону силе.              Минхо подвернул рукава рубашки — Джисон проследил за этим его движением. Чей-то полосатый хвост змеился вокруг его ног. Минхо поймал взгляд Джисона, отвернулся, и Джисон заметил бледный кармин, окрасивший его уши.              Минхо смешно краснел. Его смущение всегда начиналось с мочек, затем пятнило по шее и лишь после расплывалось по лицу. Это не зависело от того, что именно смущало Минхо — Джисон, его поведение, слова и взгляды или неловкая ситуация, нелепый диалог, чья-то чужая драма.              Джисон подошел к стеллажу, вытянул книгу. Минхо читал много японских авторов. У него были книги в оригинале, и иногда Джисона подмывало взять хоть один том в руки, с хрустом заломить корешок и пробежаться по строчкам, но родной корейский он любил больше всех тех языков, которые знал, а за свою жизнь он успел выучить их несколько десятков.              Джисон выбрал книгу, плюхнулся на кровать и подложил под спину подушку.              Сейчас надо было дать Минхо немного времени и не трогать его. Минхо успокаивало присутствие Джисона — это чувствовалось. Будто ему для уюта был необходим кто-то еще, но тихий и безмолвный в те часы, когда Минхо отходил после особо тяжелого дня.              Он нуждался в простом человеческом присутствии, и пускай Джисон не был человеком в полном смысле этого слова, Минхо об этом не знал, а потому разницы, считай, и не существовало. Джисон мог удовлетворить потребности Минхо в участливой компании. Этого было достаточно.              Минхо включил музыку, поставил чайник и еще две мухоморные кастрюльки. Он начал мельтешить по кухне, и Джисон иногда поглядывал на него поверх страниц.              Коты устроились подле Джисона, монотонно замурчали.              — Когда ты приходишь, их даже кошачьей мятой не приманишь, — вдруг бросил Минхо через плечо.              Джисон ему улыбнулся. Пожал плечами. Перевернул страницу.              Суни и Дуни, уткнувшись мордочками друг в друга, легли ему под бок. Дори перелез через грудь Джисона, что-то мяукнул и лег на ноги.              Их мурчанье напоминало журчание ручья. Джисон прикрыл глаза, отложил книгу.              Минхо подпевал, но не слишком четко — лишь отдельным словам или их окончаньям. Джисон слушал его голос и не понимал, как так получилось.              Минхо был спокойствием.              Минхо был немного странным, но в той умеренной величине, которая выдавала в нем обычного человека.              Минхо был теплом.              Минхо был рядом.              Мгла перед глазами рассеялась, и Джисон широко распахнул глаза, которые казались уже открытыми. Минхо куда-то исчез, окно широко распахнулось, и вместе с порывом ветра в комнату влетела тьма. Свет в комнате задрожал, чайник начал свистеть, и лампа в абажуре, свисавшем над Джисоном, лопнула.              Джисон попытался подняться, но ощутил тяжелую беспомощность движений. Он с трудом оторвал себя от кровати. Все вокруг сделалось промозглым. Потянуло запахом влажной грязи, сырой травы и недавнего дождя. Джисон сел на кровати.              Чайник пронзительно выл, газ пускал фиолетовые зубья пламени. Джисон хотел было привстать, но всмотрелся в свои руки.              Она появилась вновь. Грубая красная нить поползла по его запястью, и выше — к предплечью, к плечу, к шее. Она слегка затянулась, Джисон попытался ее отодрать, но кольцо, наброшенное на шею, сузилось — получилось лишь просунуть под нить пальцы.              Нить резала, натирала, кололась.              Свист рвал перепонки.              Вдруг что-то упало со стеллажа, Джисон резко обернулся, поднял взгляд и увидел чернеющий туман — такой плотный, что даже стен не разглядеть.              Визг чайника превратился в стальной скрежет.              Джисон вздрогнул и ощутил боль в груди. Что-то внутри начало рваться от натяжения, затрещало. Джисону показалось, будто кто-то проломил его ребра, впился когтями; кто-то пытался заживо выдрать сердце, вгрызался в него, впивался, брал в руки и сдавливал с грубой беспощадной силой. Джисона выворачивало наизнанку. Легкие наполнялись чем-то тяжелым, вязким. Они раздувались, увеличивались в размерах, давили на сердце, на ребра, и Джисона разрывало изнутри. Он приложил обе руки к груди, повалился обратно на кровать, согнул колени.              Дышать стало тяжелее, и Джисон рыдал, потому что боль не давала кричать. Слезы и мгла застелили глаза, укутали Джисона в плотный саван.              Кто-то дотронулся до него, и Джисон с ужасом открыл глаза.              Минхо.              Мгла рассеялась.              — Джисон? — Минхо сел на кровать рядом с ним, протянул к Джисону руки, и Джисон, увидев красную нить на его запястье, отпрянул, оттолкнул, забился к изголовью.              — Блять, прости, — он выставил перед собой руку, отвернулся, уставился на кровать, — мне приснился плохой сон. Мне просто надо прийти в себя, — он поднял на Минхо взгляд.              Стало стыдно.              Растерянный Минхо, насупившись и угрюмо, смотрел на него и не понимал, куда себя деть в своем собственном доме. Рыжие коты, спрыгнувшие на пол, разбрелись по углам. Дори забился под стул. Кошачьи глаза неотрывно следили за Джисоном.              Коты настороженно выжидали.              Поднялся сквозняк, и распахнутое окно хлопнуло, закрываясь. Коты резко перевели на него взгляды, а после — вмиг, разом, как один — уставились на Минхо.              Джисон сглотнул. Попытался что-то сказать. Встретился с Минхо взглядами.              — Можно тебя обнять? — Минхо распростер руки.              Джисон, не отвечая, улыбнулся и заполз в его объятия. Они сели, оперившись спинами на изголовье. Джисон сполз чуть ниже, положил голову на грудь Минхо. Он вслушивался в удары человеческого сердца — оно билось чуть быстрее, чем сердце колдунов, но словно в сотни раз громче, и в тысячи — упорней. Наверное, сердце Минхо пыталось нагнать те удары, которые ему не позволит сделать длина человеческой жизни.              — О чем был сон? — Минхо поцеловал Джисона в макушку. Уткнулся носом.              — Бессмысленно страшный.              — Ты и меня напугал, — Минхо кисло рассмеялся. — Я там был? Ну, в твоем сне.              — Ты куда-то пропал. И коты исчезли.              — Ну да, коты — это самое главное, — Минхо издал смешок, теперь не столь зашуганный, сколь укоризненный.              — Сон был как дежавю, но со мной такого никогда не случалось. Типа, просто как ощущение прошлого.              — Хорошо, что не предчувствие, — Минхо вновь оставил поцелуй.              Они лежали молча. Джисон на краткий миг подумал о том, что у Минхо остывает ужин. Пробежался взглядом по комнате. Коты забрались на кухонный стол и, свернувшись цветными клубочками, устроились рядом друг с другом. Котам в этом доме позволялось все.              Минхо повел плечом. Он никогда не говорил, но это означало, что у него начинала ныть спина — подарок того прошлого, в котором он мечтал профессионально танцевать. Если бы Джисон не был более догадливым, они бы так и просидели, но колдунье чутье одарило его излишней проницательностью, которая исчезала всякий раз, стоило только Минхо пропасть из поля зрения Джисона.              Джисон выпрямился и сел. Минхо потянулся и, подложив подушку под голову, лег, устроившись головой подле Джисона. Сжал его руку.              Джисон удовлетворенно усмехнулся и поцеловал Минхо в краешек губ — Минхо притянул его обратно, поцеловал нижнюю губу, и еще, и вновь. Джисон прикусил, и Минхо, усмехнувшись, оттолкнул его.              Прикрыл глаза.              Джисон хмыкнул. Принялся перебирать волосы Минхо. Он накручивал на палец его пряди — те, что были длиннее и тянулись от пробора. Проглаживал серебристые нити, заправлял за ухо, иногда склонялся, чтобы поцеловать в лоб.              Джисону начало казаться, что Минхо уснул, и тогда Минхо заговорил:              — Где ты работаешь? — он распахнул глаза и цепко уставился на Джисона. Джисон отвел взгляд.              — Ты же знаешь, что я не…              — Джисон, я все думаю о твоем сне. Все это время. И ты не представляешь, насколько сильно я испугался. Тебя вдруг разметало и… У таких снов есть причины. Может, ты слишком устал? Или это твоя специфика.              — Поверь, у меня самая спокойная работа из тех, которые только можно вообразить.              — Тогда почему ты про нее не рассказываешь? — Минхо столкнулся с молчанием. — Хорошо. Не так, тогда иначе. Попробуй посмотреть на ситуацию с моей стороны. Я не знаю о тебе ничего. Ты понимаешь, как это странно? И прошлый я, наверное, взглянул бы на себя как на идиота, потому что посчитал бы, что я пустил к себе в дом незнакомца. Но ты не незнакомец. Ты мой близкий человек — сейчас, наверное, ближе тебя у меня и вправду никого нет. И поэтому я чувствую себя жалко. Потому что даже о самом близком я ни черта не знаю. Кто твои друзья, Джисон? С кем ты общаешься? Куда ты уходишь? Я думал, что у меня получится с этим незнанием смириться, но это не так. И, прости уж, но твое молчание кажется мне чем-то детским. Блять, извини, я не хотел указывать на разницу в возрасте. В смысле, это не так уж много. Блять. Это неважно. Важно лишь то, что ты молчишь. Ну хоть перебей меня, что ли.              — Я не могу тебя перебить. Я думаю.              — О чем?              — О том, как мне ответить на твои вопросы.              — По существу. Так, как есть.              — Если кратко, я действительно работаю курьером, но с небольшой ремаркой, — вдохнув, ответил Джисон и пожал плечами.              — Наркотики? — Минхо нахмурился.              — Что? Нет. Нет, ты с ума сошел? Как тебе это вообще в голову пришло?              — Ты слишком сильно скрытничаешь.              — Я работаю курьером для того магазинчика, куда ты случайно заглянул, прежде чем пойти к гадалке.              — Тогда это хуже, чем наркотики.              — Ну а сейчас-то что?              — Народная медицина. Если я правильно понял.              — Ты не можешь осуждать народную медицину, когда сам ходишь к гадалке.              — А вот эту тему проехали. Ну, что, я угадал? Нелегальная народщина?              — Эм, ну хорошо. Пусть будет так.              — Я не прав? — Минхо подорвался и выпрямился так резко, что почти влетел затылком в подбородок Джисона. Уставился на него.              — Не совсем. Но сочтемся на этом.              — Я могу приходить к тебе? — Минхо с подозрением сощурил глаза.              — Нет. Не можешь. У меня гибкий график.              — Ладно, — Минхо смиренно кивнул. — Тогда другой вопрос. Где ты живешь? Хотя бы район.              — В загородном доме.              — И тебе каждый день приходится ездить в город? Как ты добираешься?              — Своим ходом.              — У тебя же нет маш… Ты что, пешком ходишь?              — На велосипеде? — неуверенно протянул Джисон, стараясь выбрать меньшую из сотен зол.              — Все равно далеко, тяжело и долго. Может, я буду тебя подвозить?              — И отлучаться с работы?              — Это легко, когда ты начальник.              — Почти начальник. И долго ли ты им пробудешь с такой-то безалаберностью?              — Пока я сам себя не уволю.              — Я уж лучше своим ходом. Хоть какая-то физическая активность.              — Рассуждаешь не по возрасту.              — Ну уж с кем сошелся, — прокряхтел Джисон. — Хотя остальные наоборот упрекают меня инфантилизмом, — Джисон, осознав, прикусил язык.              — Остальные — это кто? Родители?              — Нет, — Джисон думал о том, как можно перевести разговор на другое поле, потому что врать — это то, чего Джисон не хотел. — Я родителей не знаю. Вот так по жизни получилось. Только не надо меня жалеть, все давно прожито и переработано.              — Как скажешь, — Минхо недоверчиво посмотрел на Джисона. Сжал его руку. — Тогда остальные — это друзья?              — Можно и так сказать, — Джисон нервно прикусывал губы.              — Познакомишь нас?              — Не думаю, что это хорошая идея.              — Я хочу влиться в твой круг общения, Джисон. Я хочу им понравиться. Хочу добиться их одобрения. Ты понимаешь, почему?              — На самом деле — слабо. Ты ведь со мной отношения строить собираешься, а не с ними.              — Но твои друзья — это часть тебя. Они влияют на твое мнение, создают твое сознание, даже если ты сам уверен в обратном. Тебе важно их мнение. И я не хочу быть для них просто образом, описанным тобой. Я хочу быть весомым физическим человеком.              Минхо пересекся с Джисоном взглядами, положил ладонь ему на щеку, и Джисону показалось, что глаза Минхо начали немного слезиться. Это действительно так важно? Может, просто познакомить Минхо с Чаном, и он отстанет? Но это тоже обман.              Джисон начал тяжело дышать, и ему показалось, что грудь спирает. Вновь эта боль.              Он завалился на бок, сжался, скомкался, побледнел. Его глаза покраснели.              Больно.              Минхо подлетел к нему, начал что-то спрашивать, попытался отнять руки Джисона от груди, но тот давил на ребра так сильно, будто зажимал зияющую рану, и разжать его ладони не получалось.              — Джисон, боже, блять, милый, — Минхо засуетился, начал судорожно осматривать квартиру и бегать по ней, нашел свой телефон. Вновь метнулся к Джисону.              Шея Джисона напряглась, изогнулась, вены выступили. Голова наполнилась болезненной пульсаций, и вся боль вновь стекла к груди. Не вдохнуть. Оно душило. Нечто внутри разрывалось и пробивалось сквозь ребра, выжигало на них извилистые червоточины, плескалось магмой в груди. Нутро пульсировало. Казалось, оно крошилось сквозь межреберья и зияло вскрывшейся плотью. Язык немел, присыхал к небу. Глаза закатились, и капилляры плотной красной сетью покрыли белки.              — Джисон, это сердце? — Минхо трясущимися руками пытался до него дотронуться. — Джисон, что болит?              Ладони Минхо вспотели. Сканер отпечатка не распознавал его. Минхо выдвинул шторку влево, открыл панель экстренных вызовов. Он зажал номер, приложил телефон к уху. Теплая слеза скатилась к экрану. Все липло. Минхо касался Джисона, гладил его по спине. Боялся дотронуться как-то не так и сделать еще хуже.              — Улица Собу, дом триста сорок…              Голос диспетчера на том конце запершил помехами. Раздался треск. Минхо вздрогнул от легкого удара током, выронил телефон из рук, и тот упал на кровать.              Джисон, все еще дрожащий, прикрыл глаза.              — Не звони в скорую, — он тяжело произносил звуки. — Мне сейчас станет лучше. Оно пройдет. Оно отступает.              — Заткнись, — Минхо взял телефон. Вновь попробовал набрать номер.              — Я сказал, не звони, — грузно вырвалось из Джисона, и экран телефона покрылся плотной сетью мелких режущих трещин. Минхо попытался вновь набрать номер — экран не работал.              — Какого… — Минхо начал шарить по кровати и искать телефон Джисона.              — Не звони, — Джисон хрипло крикнул, резко выдыхая, и окно вновь распахнулось. Яростный рваный ветер влетел в комнату и содрал шторы с карниза, повалил на пол какую-то мелочь со стола. Коты жалобно протяжно замяукали, заметались по комнате, бросились к Джисону.              Минхо испуганно приблизился к нему, встал поперек ветра, будто пытаясь закрыть от него.              — Да не звони ты, — простонал Джисон, и его телефон в руках Минхо смялся, выскользнул, будто утягиваемый безмерной силой, и врезался в стену, раскрошившись на осколки, микросхемы и пластик.              Джисон старался дышать ритмично, старался не думать о боли.              Был бы сейчас рядом Чанбин.              Минхо почти навалился на Джисона сверху, обнял. Они лежали, и Джисон не воспринимал время. Минхо считал его вдохи. Дышать стало проще. Боль отступила.              Джисон пытался разомкнуть ссохшиеся губы.              Минхо почувствовал спад напряжения, выпрямился, перекатил Джисона на спину. Он лежал и смотрел в потолок, и старался не думать о том, что только что натворил.              — Пиздец, — выдохнул Минхо. — Ты не просто курьер, да?              — Не совсем, — Джисон сипло рассмеялся, в его смехе улавливался скрежещущий страх.              — Не смей смеяться, — прошипел Минхо. — Не смей, блять, сейчас ржать. Потому что никогда в жизни мне не было так страшно. А ты, блять, хохочешь. Хули тебе смешно? — Минхо вытер слезу с щеки.              — Прости, прости, прости меня, — Джисон выпрямился, выдохнул. Он притянул Минхо ближе, коротко поцеловал его. — Со мной все хорошо. Я в порядке.              — А у меня, кажется, первый день съезда крыши, — Минхо крепко обнял его. Не позволил Джисону вырваться. — Что это было?              — Если расскажу, назад пути не будет.              — Я смотрел много фильмов, и ни разу после этих слов герой не отказался от правды. Так что я тебя слушаю, — он чуть ослабил объятия, и Джисон нехотя выбрался из них.              — Возможно, ты случайно зашел в колдунскую лавчонку. Вероятно, там были не отвары традиционной медицины, а колдовские зелья. Быть может, я лично знаком с теми, кто предсказывает будущее по-настоящему. Судя по всему, предположительно, я колдун. И наверняка, сто процентов, очевидно и несомненно, я тебе ничего не говорил.       ____________________              — Сколько ему лет? — Хенджин обомлело откинулся на спинку стула и чуть не повалился вниз.              Вечерняя кухня мельтешила огнями парящих свечей, остывающий чугунный чайник томился на подставке, и Хенджин в полумраке и в тенях желтого света казался чем-то ренессансно-древним, тягучим и рассыпчатым.              — Тише ты! — прикрикнул на него Джисон и подался вперед. — Ему тридцать. И я рассказал тебе не для того, чтобы ты меня осуждал.              — Джисон, у вас разница в возрасте больше ста лет, ты в своем уме? Мы ведь даже не уверены, сколько тебе на самом деле.              — Поверь, Минхо более зрелый, чем я.              — Это и пугает. Ты вообще подумал о том, что будет дальше? Твой Минхо начнет стареть. Или потеряет к тебе интерес. Люди ветрены, когда не связаны душами. Что ты вообще будешь делать, когда его красно-нитчатая судьба явится и околдует его?              — Она не околдует. Его красная нить порвана. И мне нужна помощь.              — О, нет-нет-нет. Каждый раз, когда ты просишь с чем-то помочь, это плохо заканчивается.              — Если ты мне не поможешь, все закончится еще хуже. По крайней мере, для меня.              — О чем ты?              — Видишь ли, походу, красно-нитчатая нашла его.              — То есть?              — Когда я встретил Минхо в первый раз, его красная нить была оборвана. Да, я знаю, что такое бывает. И, к сожалению, чем старее Вселенная, тем чаще. Но я подумал, не пропадать же такому славному, удивительному, потрясающему человеку? Не прозябать же в одиночестве, верно?              — И ты решил это одиночество скрасить?              — Именно. Ну, и мы, типа, счастливы.              — Как долго?              — Ну, знакомы мы года пол, или чуть больше, или многим больше. Ну ладно, год, вот и…              — Черт, Джисон! Как ты мог? Почему ты ничего мне не сказал? — Хенджин пододвинул стул поближе к нему. Налил себе чая, не глядя на чашку, и отпил. После чего чайник взлетел и наполнил вдобавок кружку Джисона. — Я тут прозябаю от скуки. Скука меня снедает, и я стал ее извечной жертвой. О, только не зови меня опять в город. Не поеду. Но почему ты не принес мне сплетен?              — Вот сейчас приношу. Ты клянешься, что никому не скажешь ни слова?              — Клянусь. Своей честью.              — Мог бы поклясться чем поценнее.              — Клянусь рецептом пирожков с имбирем и бататом, который разрабатывал восемь дней — самых неудачных в моей жизни.              — Тогда слушай, — заговорчески проговорил Джисон. — Недавно мне приснился кошмар. Я был у Минхо, и нечто в этом кошмаре начало меня душить — я сначала думал, что начал задыхаться сам по себе, но нет. Не думаю. Мне кажется, это была та тьма. А потом началась жуткая боль в груди. И теперь эти приступы повторяются. Я ужасно напугал Минхо, и я больше не хочу… Не хочу видеть этого ужаса в его глазах, понимаешь? Если бы ты видел его, то понял бы.              — Сомневаюсь, Джисон, — Хенджин покачал головой. — Мне очень жаль. Но я ничем тебе не помогу, ты же знаешь. Я самое бесполезное существо в этом доме.              — Думай о себе, что хочешь, но, когда мне понадобилась помощь, я пришел не к Сынмину, не к Чонину или Чанбину, а к тебе.              — И зачем ты ко мне пришел?              — Во-первых, ты должен погадать Минхо. Я ему обещал.              — Ты с ума сошел? Ты рассказал Минхо о нас?              — Точнее, показал. Мне пришлось. Он никому не скажет, а если и скажет, то ему никто не поверит. Я приведу его на днях, пока Сынмин будет плавать в своем трансе.              — А Чанбин и Чонин?              — Они не узнают. Я объясню Минхо ситуацию, и мы тихо прокрадемся мимо.              — А что во-вторых?              — Мне надо пробраться в комнату Сынмина и исследовать его библиотеку. Ты должен выманить его.              — Выманить Сынмина из комнаты? Не смеши. Проще будет получить все накопленные в его книгах знания заново.              — Хенджин, это пиздецки важно. Я знаю, что у него была книга про судьбы и нити. Может, я там ответ найду.              — А не проще все рассказать Сынмину?              — Ты же его знаешь. Он держит меня за идиота, — Джисон нахмурился, когда увидел, как Хенджин поджал губы, пытаясь не закашлять. — Он не скажет мне всей правды. Только то, что будет удобно ему. А я хочу знать все.              — И когда мне его отвлечь?              — Сейчас, — Джисон усмехнулся, огонь в очаге блеснул длинным языком, и кухню начало охватывать пламя.              — Что ты натворил, — Хенджин, почти взвизгнув, подорвался с места.              — Этот огонь не потушить водой и обычной магией, так что у Сынмина не будет иного варианта, кроме как прийти сюда, — Джисон пожал плечами. — Не волнуйся, он не сожжет ничего. А утром я скажу, что случайно наколдовал подобную неприятность во сне, — Джисон рванул к лестнице.              Он поднялся до самой мансарды. Замер. Достал из кармана маленькую бумажку — список продуктов, которые он покупал в прошлый раз. Сложил маленький самолетик и поднял его в воздух.              — Что вы устроили опять! — взвыл вылетевший из комнаты Сынмин. Самолетик тут же спикировал вниз по лестничным пролетам.              Джисон метнулся вслед за ним.              Самолетик заблокировал защелку двери, и Джисон, прислушавшись к происходящему внутри хаосу, проник внутрь.              Он пересек комнату, задев абажур и повалив его вниз. Он быстро вернул абажур на место — из него посыпались сушеные насекомые, накопленные за десятки лет отсутствия уборки: мотыльки, мелкие жучки, дневные бабочки и даже стрекозы.              Джисон добрался до маленького дверного проема, загороженного сетью плотных нитей и бусин. Прошел сквозь них, ощутив сопротивление мощного заклинания.              Джисон был в библиотеке третий раз в жизни. Неописуемо большая комната, подвергнутая заклятию сжатия, простиралась до бесконечности во всех существующих плоскостях.              Джисон аккуратно шагнул на пол и ощутил легкое жжение. Пространство осознавало, что проник незваный гость, но не могло его прогнать.              Тысячи шкафов, затянутых пылью, паутиной и какими-то полупрозрачными тканями.              Джисон вдохнул поглубже, прикрыл глаза.              Судьба. Красная нить. Повязанные. Вместе.              Судьба.              Он метнулся в сторону, пробежав три секции влево и одну вперед. Взобрался вверх прямо по полкам, роняя на пол старинные потрепанные переплеты. Джисон, кряхтя, вытянул нужную книгу и спрыгнул вниз, по-кошачьи приземляясь на пол, но столь изящно, будто все три лапы у кота, которым он стал, были переломаны.              Книга выпала из его рук. Джисон поднял ее и наткнулся взглядом на еще одну, раскрывшуюся где-то между двести тридцать пятой и двести семидесятой страницами, поскольку страницы, которым должно было находиться между ними, разлетелись по библиотеке и оказались утрачены в тот же миг.              Джисон поднял книгу, пролистал пару страниц. Замер, обомлев и не найдя в себе мыслей для иных движений.              Криво прописанный, неровно отрисованный, слегка выцветший портрет — и все же не оставалось сомнений в том, что этот портрет принадлежал ему.              Джисон смотрел на собственное отражение. Ничем не изменившиеся глаза, те же черты, те же пропорции — даже взгляд почти не отличался, и казалось, что человек с потрепанных временем листов смотрел на Джисона и вторил ему своим существом.              Джисон прижал книги к груди и бросился прочь из библиотеки. Сердце ходило ходуном, трепетало, жалось. Начало болеть.              Только не сейчас.              Только не это.              Джисон упал на пол библиотеки, и неприятное жжение прошлось по всему телу. Джисон жал книги ближе к себе, и считал. Раз. Два. Три. Больно. Четыре. Больно. Семь. Восемь. Больно. Девять. Пожалуйста. Десять. Одиннадцать. Не вновь. Двенадцать. Тринадцать. Больно. Четырнадцать. Дышать. Больно. Больно.              Дыхание неровно просачивалось внутрь. Джисон ощутил, что боль отступает, и с трудом поднялся на ноги. Его шатало. Время было на исходе.              Он вышел из библиотеки и услышал чьи-то шаги за дверью. Его взгляд метнулся к окну, и Джисон в то же мгновение спрыгнул вниз, вываливаясь из распахнутых стеклянных створок. Он приземлился в куст цветущего шиповника. Колко. Второй этаж. Но после той боли — ничто не значимо. Боль страшна сама по себе. Нет ничего ужасней, ничего невыносимей.              Пусть люди что угодно говорят о боли душевной, но она ничто перед физической — перед самым отвратительным, самым гнусным, что существует на свете.              Джисон вылез из кустов, прижался к стене дома, прополз вбок и скрылся за поворотом. Он услышал, как Сынмин захлопнул окна.              Обогнув дом, Джисон вошел с черного хода и поднялся по узенькой лесенке на второй этаж — дальше она не вела. Преодолев пару петель коридора, Джисон осторожно перешел на основные пролеты и прокрался до мансарды.              Он вошел внутрь.              Вечерело.              Сумрак и сумерки поползли по углам. Розовые отблески расплылись на стенах.              Джисон отбросил в сторону книгу, за которой он пробрался в библиотеку, и взял в руки ту, что была важней. Первые страницы выпали, название было стерто.              Джисон начал листать страницы, несмело вникая в происходящее.              Тысячи лет назад — раньше, чем появилось древнейшее семейство Ким — был рожден на земле колдун, и прозвали его Ханом. Хан был столь велик и могуществен, столь храбр и добр, что заставил моря подняться и омыть берега его любимой страны. Он создал озера, начертил реки — и самую великую, самую полноводную из рек народ назвал в его честь.              Но был Хан своенравен и переменчив, как погода поздней весной, как небо ранней осенью.              Разузнал однажды Хан, что божества сотворили промеж людей тайную связь и соединили красной нитью две созданные друг для друга души. Каждая нить имела свою длину, и у этой длины был предел. Потому и не могли переродиться связанные души в далеких странах, и судьба непременно сталкивала их вместе, заставляя проняться чувством, которое стало духовным близнецом любви.              За все те годы, что ходил Хан по земле, он испытал все доступные ему блага и счастья, да только не было у него радости обрести свою нить. Скручинился он, и столкнулся тогда со своею кручиной. Стала она толчком для того, чтоб изъять все обиды Хана, накопленные на людей.              Не было в роде человеческом благодарности, не было любви к колдунам, сострадания к их бездушной участи — и гнали люди колдунов, будто позабыли они, кто когда-то создал скалистые горы, кто оросил дождями, проростил густыми лесами и прорезал руслами рек их священные земли.              Одних лишь богов благодарили люди, а колдунов за бездушье порицали.              Принялся Хан карать человеческий род. Много людей погубил. Тысячи душ разлучил, перерезав красные нити. Одна душа оставалась привязанной к земному миру и продолжала циклы перерождения в забвенном одиночестве, вторая же оказывалась оторвана от материальности и исчезала в древних субстанциях, равных небытию. Считай, никогда и не существовала. Одному Хану среди всех смертных было доступно искусство пересечения нитей судьбы. Разлучая души, Хан пытался собрать нити и связать себя ими со своим любовником, но все нити истлевали, оставаясь жалкой лентой на запястьях разлученных.              Кто-то постучал в дверь.              Джисон вздрогнул и оторвался от страниц, которые далее были оборваны и являли ему собственное лицо. Он стер слезу с лица. Спрятал книги под периной.              Джисон думал о всех тех годах, которых он не помнил. О том, сколько великого он совершил, сколько зла натворил — и не верил самому себе. Это было не с ним, с кем-то другим. Но все сказанное — о Джисоне, все написанное — о нем.              Неужели он был на это способен?              Джисон чувствовал, что его сил, никогда не выпускаемых на волю, могло бы хватить на многое, но это было не то.              Это не Джисон создавал новый мир, это не Джисон его разрушал — тот человек ушел вместе с потерянными воспоминаниями. Он не мог вернуться, даже если бы память оказалась вдруг возвращена, потому что Джисон уже стал другим.              Он — совокупность того, что делал, как учился, о чем думал. И ни одного дела, ни одного умения, ни одной мысли не могло у него совпасть с тем человеком, что раньше жил в его теле. У Джисона в голове не укладывалось все, что творили эти руки. Он пытался осознать, что эти глаза, которыми сейчас он смотрел на свою маленькую конурку, раньше видели нечто иное — жестокое, неведомое Джисону. И его сердце билось иначе, и походка была иной, и чувства разнились с тем, что он ощущал сейчас.              Когда-то давным-давно, в годы своей разговорчивости, Сынмин рассказывал Джисону о подобном колдуне, да только не видел Джисон с ним ничего общего — ни тогда, ни сейчас.              — Джисон, открой дверь! — голос Сынмина звучал устало-раздраженно.              — Да иду я, — Джисон шмыгнул носом. Подошел к двери, открыл.              Сынмин обо всем узнал? Сынмин заберет свою книгу? Что будет с Джисоном? Сынмин знает о том, кто он на самом деле?              — Ты чуть не спалил кухню.              — Че? — Джисон потер глаза.              — Ты что, плакал? — Сынмин усмехнулся.              — Сон плохой приснился.              — А сейчас будет плохая реальность. Ты должен научиться контролировать себя. Это невыносимо. Мы полчаса тушили пожар, а после я не мог до тебя докричаться. Ты что, поставил звуковой барьер?              — Наверное, случайно, — виновато кивнул Джисон.              — Завтра убираешь кухню.              — Это все?              — Пока что да, — Сынмин смерил его взглядом. — И не забудь отвезти склянки Чану.              Дождавшись согласного кивка от Джисона, Сынмин вышел, и дверь тут же захлопнулась потоком воздуха.              Джисон дрожащими руками оперся о край кровати и сел. Не доверяя собственным движениям, он достал книгу из-под перины и перелистнул на уже знакомую страницу. Вгляделся в собственное лицо еще раз, пытаясь найти хоть единое отличие от себя нынешнего, но находил лишь сходства, и дышать становилось труднее.              Джисон опустил руку на портрет, сжал край страницы пальцами, и удушье тотчас же обвилось вокруг его шеи, сжало грудь, ставшую стальной.              Вновь та же боль. Вновь как прежде.              Глаза прикрылись, перед ними поплыл черный туман.              Джисон сжимался и ждал, когда боль отступит, а когда мгла рассеялась и нечто всколыхнуло ткань балдахина, Джисон лег на кровати, распластавшись руками и ногами в разные стороны. Он долго смотрел на потертый свод старой ткани, заменивший ему ночное небо. Кривенькая заплатка в углу — темно-синяя, пришитая красными нитями.              Быть может, тогда Джисону приснилась нить потому, что он видел ее перед сном. Так Джисону думалось прежде.              Теперь же все казалось слишком очевидным, и Джисон пытался разуверить себя в том, что ему представлялось реальным. Нить была действительной. Она существовала и оплетала запястье Джисона потому, что некогда Хану удалось победить богов и законы судьбы. Он связал нитью себя с тем, с кем хотел быть наперекор мирозданью. Интересно, Хан ощутил то, что хотел? Сейчас это было не важно. Потому что Джисон смог перерезать нить — это получилось лишь благодаря одной простой истине: Джисон был Ханом.              Новое знание не давало Джисону покоя.              Несколько дней после посещения библиотеки Сынмина он планировал вернуть книгу обратно, но не решался. Нечто удерживало его от этого, и книга продолжала прятаться под толщей пуха и вязаных покрывал.              Джисон пару раз полистал книгу о красных нитях, но ничего нового для себя не выяснил. Однако он попал под волну нового страха.              Душа, у которой Джисон отнял Минхо, могла мстить ему не только за него, но и за себя. За то, что Джисон — вернее, Хан — некогда лишил ее жизни и растворил в материях мира.              Но ни одна книга не давала Джисону ответов, лишь подкидывала вопросы.              Он начал ходить по улицам, с опаской озираясь.              Сумка со склянками бренчала на плече. Джисон шел к лавчонке Чана и замечал людей, видел их. Нити некоторых тянулись куда-то за грань горизонта, нити иных оканчивались совсем рядом — на запястьях их спутников. Джисон, переходя дорогу, заметил на перекрестке старика с оборванной нитью.              Быть может, это вина Джисона. Быть может, одиночество тысяч душ, так и не отыскавших в себе счастья, — это все его ответственность.              Джисон отдал Чану склянки, сел на метро, доехал до дома Минхо.              Не написал ему.              Джисон ждал его возле жилого комплекса и покачивался на качелях. Он считал. Двое до того, как Чан рассчитался с Джисоном, четверо в метро, один по дороге до минимаркета, в котором Джисон купил себе газировку. Семь человек. Столько одиночеств Джисон встретил за один день, а сколько встретил бы за десятки?              — Ты почему мне не написал? — Минхо склонился над Джисоном, осмотрел улицу и улыбнулся ему. Наклонился ниже, коротко поцеловал.              — Хотел сделать сюрприз.              — Давно тут сидишь? — Минхо потащил его под локоть на себя, поднимая с качелей.              — Не знаю. Солнце садилось.              — Это было часа четыре назад, — Минхо, подталкивая Джисона, довел его до подъезда.              — Я плохо ощущаю время, — Джисон замер, не переступая порог. — У тебя же завтра выходной?              — Целых два дня, — Минхо кивнул.              — Хочешь ко мне? Ну, э, типа, я же обещал, что мы тебе погадаем. И со своими хотел познакомить.              — Ты говорил, что лучше не стоит, — Минхо нахмурился.              — Я рассказал про тебя Хенджину. А там по ситуации.              — Я не знаю, Джисон. Я… Немного их боюсь? Мне до сих пор кажется, что я сошел с ума. И, быть может, сейчас мне все еще двадцать, соревнования на носу, и я выпил три энергетика залпом, а теперь лежу на полу в раздевалке и все это, — Минхо неопределенно хмыкнул, — предсмертная галлюцинация.              — Тогда какая разница? Смерть ведь уже не исправишь. Давай, Минхо. Неужели ты не мечтал о магии в детстве?              — В детстве я в нее верил. А сейчас — не верю, поэтому все происходящее — безумие, Джисон. Я боюсь окончательно свихнуться. Я не хочу снова стать сумасшедшим. Мне кажется, я окончательно потеряю себя, если бесповоротно поверю в твою правду.              — Так ты мне не веришь?              — Верю. Просто, скептически. И мне нельзя оставлять этот скептицизм.              — Минхо, просто возьми меня за руку, ладно?              — Я не… — он вдохнул глубже. Сжал ладонь Джисона в своей.              Огни в окнах многоэтажек расплавили бетонные стены, и серая тень неба расплылась за края горизонта. Джисон притянул Минхо чуть ближе, будто боясь, что тот потеряется в пути. Пролеты стен превратились в черные стволы, вставшие густым лесом. Серость горизонта растеклась в шелестящие кроны, и мрак переулков завис непроглядным небом, а фонарные отблески рассыпались гроздьями звезд.              — О, мать твою, ебана рот, чтоб вас, мамочки, помогите, — охрипше шептал Минхо. Он зажмурился и стиснул руку Джисона так крепко, что его хватку нельзя было разжать.              — Эй, все закончилось, — Джисон успокаивающе погладил Минхо по спине, обнял.              — Мне кажется, меня сейчас стошнит, — Минхо оперся подбородком на его плечо.              — Просто голова закружилась. Ты привыкнешь.              — Это что, повторится?              — Мне как минимум нужно будет вернуть тебя обратно, — Джисон выпустил его из объятий и, не отпуская руки, повел Минхо к дому.              Минхо завороженно рассматривал свет, бьющий сквозь занавешенные окна. Рассматривал кривые скаты крыш, пыхтящую дымовую трубу, рисовавшую петли с неясными изгибами.              — Я живу во-он там, — Джисон указал под своды самой высокой крыши и подтолкнул Минхо подняться на крыльцо.              — Что мне стоит им сказать?              — Тебе ничего не придется. Мы вряд ли встретим кого-то, кроме Хенджина.              — А ему?              — Сориентируешься на месте, — Джисон пожал плечами и толкнул дверь.              — Стой, я не… — Минхо влетел вслед за ним и оказался в небольшой прихожей.              Джисон провел его по коротенькому коридору до кухни, суетливо предложил снять пиджак, оставить дипломат в углу, а самому садиться за стол.              — А где они все? — шепотом спросил Минхо.              — Сынмин, ну тот, который типа строгий, тусит у себя, — столь же тихо проговорил Джисон, ставя чайник на плиту. — Чонин читает что-нибудь в своей комнате. Чанбин устанавливает калибровку для капель и как всегда, думаю, натирает свою любимую реторту.              — А Хенджин задается вопросом, что вы тут делаете и почему вы шепчетесь, — Хенджин, уперев руки в боки, стоял в проходе и с упреком смотрел на Джисона. — А что, если Сынмин узнает про него?              — Не узнает. У него на этой неделе цикл метасна.              — Что это значит? — более громко, но все еще слегка приглушенно спросил Минхо.              — Значит, что он прикрывает красивыми словами свое нежелание видеть кого-либо в ближайшее время и ебланит с закрытыми глазами, сидя на коврике для йоги, — пояснил Джисон. — Минхо, это Хенджин. Хенджин, это Минхо.              — Приятно, — Минхо, недоговаривая фразу, чуть склонил голову, здороваясь с Хенджином. — Я наслышан.              — Я, к сожалению, тоже, — тяжело вздохнул Хенджин.              Он сел на стул, и три чашки тут же взмыли в воздух. Минхо, сглотнув, проводил их взглядом, которого не мог оторвать, пока одна из чашек не опустилась на поставленное перед ним блюдце.              Джисон цокнул языком. Снял с плиты чайник, заварил какие-то травы, и кухня тут же наполнилась слабо-сладковатым ароматом.              — Ты только ничего не подумай, — замотал головой Хенджин. — Он про тебя всегда только самое хорошее треплет, правда, очень много. Ему ж больше некому высказаться, вот он на меня и наседает.              — А ты и рад, не строй тут из себя, — Джисон плюхнулся на стул рядом с Минхо. — Я лишь слово скажу, а ты и уши сразу развесил.              Минхо неловко смотрел на подрагивающую гладь чая и поднял чашку, припав к ней губами, только после того, как Джисон отпил из своей. Джисон нашел его взгляд, попытался смягчить своим присутствием непривычную обстановку. Минхо улыбнулся, и все внутри потеплело, разлилось, встало на свои места.              Минхо был в его доме.              Минхо знал о Джисоне столь много, сколько не знал еще ни один человек. И сколько ни один колдун не ведал.              Минхо ждал, Минхо было некомфортно в новой обстановке — всегда бывает, но ради Джисона он не сбегал. Оставался.              — Я напишу соседу, чтобы он навестил котов и чтобы еще утром зашел, — непривычно тихо проговорил Минхо. Джисон знал, что скоро эта непривычность пройдет, и Минхо почувствует себя хозяином этого места, даже не будучи им.              Минхо всегда прокрадывался в чужую жизнь тихо, прощупывал почву, захватывал территорию, все оценивал неким научным непредвзятым взглядом, а после его уверенность в себе угнетала все сущее и к этой уверенности неготовое. Джисон понимал Минхо. Это угнетение было не актом агрессии, а способом защититься и нащупать в бездонной тарелке чужого общества хоть частичку себя.              Разговор с Хенджином сначала тек однобоко.              Хенджин рассказывал всякие мелочи про то, как прошел день. Чонин вот, например, сегодня встретил в лесу заблудившегося туриста и до смерти его напугал, превратившись в синицу прямо у того на глазах. Рассказывал, как Чанбин заснул, оставив котел над огнем, и проснулся, когда уже запахло жареным — а ведь на прошлой неделе Чонин трое суток потратил, чтобы по волоску собрать мех черной лисы. Сынмин сегодня выходить из комнаты не собирался (собственно, если бы не этот факт, никакого Минхо сейчас в доме и не было бы), но если бы и вышел, то непременно из себя, увидев, какой беспорядок оставил Джисон на месте некогда прибранного дома. И бедному Хенджину весь день пришлось оттирать от потолка разводы персиковой настойки, которая взорвалась прямо у него в руках. Кошмары, снившиеся Джисону, пугали окружающих больше, чем его самого.              — Я думал, они тебе больше не снятся, — растерянно пробормотал Минхо, который за пару минут успел почувствовать теплоту странного дома и окутать себя ею как плащом невидимкой. Здесь все было не-таким. Буйным, но спокойным.              — Я просто тебе не рассказывал.              — Джисон, это утаивание.              — Было бы им, если бы я тебе соврал.              — Так, а вы же погадать хотели, да? — неловко вмешался Хенджин, и в его руке тут же возникла колода карт. Окольцованный палец пересчитал их, и камень, венчающий перстень, блеснул опасным светом.              Карты, которые раскладывал Хенджин, не походили ни на что из человеческого мира, и Джисон внимательно наблюдал за Минхо, завороженно следящим за каждым действием, за каждым взмахом и четким изгибом бледных колдунских рук.              Карты не имели изнанок и рубашек, не имели лиц и внятных обозначений. Символы на них менялись, когда карты, скользящие по столу, метались от Хенджина — к Минхо, от Минхо — к Джисону и обратно к хозяину колоды. Они напоминали картинки из детских книжек, на которых силуэты знакомых предметов смешивались между собой и опознавались напряженным взглядом. Но этих символов было не разобрать. Их линии двигались, сливались между собой, менялись в пространстве.              — Минхо, не смотри на них долго, — Хенджин, перемешав колоду, собрал все карты обратно на руку. — Иначе потеряешь ощущение времени.              — А Джисону можно?              — Джисон — не человек, — Хенджин мягко улыбнулся. — Минхо, что бы ты хотел спросить у карт? Что-нибудь про любовь? — он заговорчески понизил голос и демонстративно покосился на Джисона.              — Зачем? — он перевел удивленный взгляд на Джисона.              — Если ты хочешь… — Джисон неуютно поежился.              — Не хочу. Эти карты, они ведь действительно скажут правду?              — Вернее, покажут. Но только мне. Поэтому говорить буду я, — насупившись, Хенджин прокрутил карты в руке. — Ну так что?              — Расскажи мне про мое прошлое. Про то, кем я был. Каким.              — Про прошлые жизни?              — Да. Про них.              — Минхо, ты можешь узнать то, чего знать не хотел бы, — предупредил Хенджин. — Ты в этом уверен?              — Больше, чем в том, что хочу гадать на любовь.              Джисон сжал его руку под столом, переплел пальцы.              — Это уже не гадание, Минхо, — Хенджин взмахнул рукой, и карты разлетелись по столу. — Гадание — это про будущее, а вещание — это про прошлое. Будущее можно изменить и можно предположить, но прошлое останется неизменным и достоверным.              Он щелкнул пальцами, и десятки карт оторвались от поверхности стола. Слоеный воздух кухни распределил их в потоке невидимых ветров. Хенджин прикрыл глаза. Выдохнул, и из его рта потянулась струнка пара.              Минхо затаил дыхание, и Джисон сильнее сжал его руку.              Губы Хенджина сомкнулись, глаза открылись, и черный свет мелькнул по туманной радужке. Карты упали на стол. Хенджин смахнул их рукой, но лишь некоторые полетели на пол, а после, задрожав, вернулись в руки Хенджина, вновь собравшись в колоду.              — Ну что там? — Джисон нетерпеливо ерзал на месте.              — Каждая карта — это жизнь? — спросил Минхо.              — О, нет, — он рассмеялся. — Ты прожил столько жизней, сколько и карт у меня не наберется. Это лишь последние из них. Только те, что уцелели в духовной матрице. Так-с, посмотрим, — Хенджин склонился над столом. — Минхо, я могу говорить?              — Да. Да, конечно.              — Мне жаль, Минхо. Из всех этих жизней лишь одну ты был счастлив. Ту, которая дальше всего, если откладывать луч в прошлое от нынешнего мгновения. В плане, у тебя были свои радости, но нечто тяготящее не давало радостям слиться в счастье, — Хенджин взял одну из карты в руки. — Это твоя предыдущая жизнь.              — Что там?              — Помни, я не могу сказать ничего определенного. Судя по всему, ты родился в хорошей семье и прожил так долго, как живут лишь любимые кем-то старики. Ты любил своих потомков и оставил им много приятных воспоминаний.              — Я был хорошим человеком?              — Это… Это не мне судить, Минхо.              — Что я сделал? Прости, Хенджин, но я должен знать. Потому что я в чем-то провинился в прошлом, я в этом уверен.              — Не знаю, можно ли назвать это провинностью, но ты доставил им много боли, — Хенджин коснулся карты, и знаки на ней изменились. — Много боли тем, кого считал ниже себя. А таких людей было немало.              — Боли физической?              — В том числе, — Хенджин поджал губы.              — А здесь что? — Минхо протянул ему следующую карту.              — Не трогай их, — холодно попросил Хенджин, но тут же изменился в тоне. — Это твоя пра-пра-пражизнь. Ты был одинок, но ты не сам выбрал это одиночество. Люди выбрали его за тебя.              — Я что-то сделал?              — Не думаю. Они просто не захотели быть рядом. Я бы сказал… — Хенджин сощурился, карта в руке задрожала… — сказал бы, что ты умер от тоски.              — А что с пра-пражизнью?              — Посмотрим, — Хенджин взял карту. Символы начали меняться. — Это была совсем короткая жизнь. Скорее всего, она завершилась, когда ты был еще подростком. Может, чуть позднее.              — Почему? Я был болен?              — Да. Но погиб ты не из-за болезни. Ты сам оборвал свою жизнь.              — Из-за чего?              — Прости, я не могу понять.              — Давай следующую, — Минхо указал на другую карту, и Джисон перехватил его руку.              — Хватит, — он встретился взглядом с Минхо. — Хенджин, убери это.              — Тут есть еще карты.              — Пожалуйста, Хенджин, — Джисон заглянул ему в глаза. Он начинал винить себя за то, что хотел исполнить желание Минхо о гадании.              — Ладно, — Хенджин вдохнул через ноздри. Карты собрались обратно в колоду. — Что теперь?              — Джисон, можно посмотреть твои жизни? — Минхо осторожно подкрался к своему вопросу.              — Прости, но не выйдет, — прервал его Хенджин. — Джисон разве не рассказывал тебе, что у колдунов жизнь лишь одна?              — Нет, — Минхо перевел неясный взгляд на Джисона, и тому стало страшно. Нужно было свернуть с разговора, увести Хенджина от ненужных слов, но Джисон не мог придумать разумных внятных фраз. Он продолжал смотреть Минхо в глаза, ощущал себя виноватым и знал, что Минхо видит эту вину в его глазах. — Джисон ничего мне не рассказывал.              — У колдунов нет души, — пояснил Хенджин. — Есть разум, но разум живет лишь раз. Личность колдуна не предопределена с рождения, она является совокупностью прожитого опыта и внешних влияний. Именно они строят сущность колдуна. А поскольку начинать приходится с ничего, взрослеют колдуны многим дольше — эмоционально, телесно, умственно. У людей же душа является каркасом, на который наслаивается жизненный опыт. Каждый раз душа умыкает с собой нечто из прошлой жизни — то, что будет определять ее и в последующих существованиях. Это лишь малая частичка, но чем больше циклов перерождений, тем и душа становится более великой в размерах. Поэтому можно определить, сколько циклов пережила та или иная душа, сравнив ее со стандартными изначальными размерами и…              — То есть, после этой жизни у меня будет следующая? — Минхо нетерпеливо перебил Хенджина.              — Все верно. И еще бесчисленное множество жизней. Ты успеешь побывать бедняком и императором, глупцом и ученым, но нечто в тебе все равно будет иметь тебя, поэтому мне кажется, что человек — существо неизмеримо удивительное.              — Это будет длиться бесконечно?              — Столь же долго, сколько продолжит свое существование вселенная. А она, поверь, просуществует дольше, чем длится бесконечность.              — Ясно, — сухо выдавил из себя Минхо. — А что случается с колдунами?              — С колдунами? — Хенджин непонимающе уставился на Минхо. — Как и всех бездушных существ их ждет лишь один финал — ничто. Бум, — Хенджин неопределенно взмахнул руками, — и все. Но ты не волнуйся. Все это компенсируется длинной жизни. Сынмину вон, например, уже точно тысяча лет пошла.              — Спасибо, что успокоил, — Минхо с неопределенной подоплекой посмотрел на Джисона и перевел взгляд на Хенджина. — А можешь погадать мне на будущее?              — Это будет именно погадать, Минхо. Я уже предупреждал. Будущее — та часть временного пути, которая еще может быть изменена.              — И все же.              — Минхо, это не лучшая идея. Ты можешь расстроиться, а все в итоге сложится иначе.              — Со своим будущим я разберусь сам, спасибо, — Минхо обратил все внимание к Хенджину. — Ну что, погадаешь?              Хенджин опасливо взглянул на Джисона. Тот растерянно кивнул.              Джисон боялся расстроить Минхо, боялся его потерять. Он понимал, что после вскрывшейся правды последует непременный разговор, но он не хотел предоставлять Минхо еще больше преимуществ в будущем в споре — например, то, что Джисон изволил ему что-то не разрешить. Великая наглость и неизмеримая глупость.              Хенджин, исполняя все те же движения, что и в прошлый раз, подкинул карты над столом и смахнул все лишние.              Узоры на картах принялись бесконечно меняться и перетекать в неизведанные линии, размазываться кляксами, растекаться по углам.              Джисон опустил руку на бедро Минхо, и тот положил свою ладонь поверх его. Нервно сжался, напрягся.              Абрисы силуэтом на картах стали чернее, чем были прежде. Они разрослись в размерах, размылись, затянули мглой чернил все полотно и замерли, оставив на картах лишь черный туман.              Хенджин затаил дыхание.              Карты продолжали чернеть.              Минхо потянулся к одной из них, перевернул и обнаружил с обратной стороны ту же тьму, что и с другой.              — Не трогай! — почти взвизгнул Хенджин, и карты тут же собрались в веер в его руках, а после запали в колоду, растворившуюся в воздухе.              — Что это значит? — спросил Минхо.              — Что будущее неопределенно, — отрезал Хенджин.              — Ты врешь, — уверенно, четко выговорил Минхо.              — Не смей обвинять меня во лжи.              — Я не обвиню невиновного.              — Ты из прошлой жизни не согласился бы с этим утверждением, — кисло усмехнулся Хенджин и тут же упал с исчезнувшего под ним стула. — Ты че творишь? — Хенджин метнул взгляд на Джисона.              — Следи за словами.              — А ты бы за собой последил, — Хенджин поднялся с пола. Встретился взглядом с Минхо. — Ты здесь гость, но мне хотелось бы, чтобы ты стал другом. Поэтому, пожалуйста, не заставляй меня изменить свое желание.              — Это было лишним. Прости, — Минхо поднялся со стула, вновь не зная, куда себя деть.              — Извинения принимаются, — Хенджин выпрямил спину. — На этот раз.              Он бросил последний взгляд на Джисона, который извиняться не собирался, и ушел прочь с кухни.              — Зачем ты так с ним? — Минхо растерянно уставился на Джисона. Он ощущал себя чужаком, нежданным гостем, посмевшим внести раздор в идиллию, длившуюся долгими годами.              — Он сам виноват. Думаю, ты понимаешь, почему я хотел, чтобы он прикусил язык, — Джисон поднялся со стула и кивнул головой в сторону теплящегося тьмой коридора, указывая Минхо следовать вслед за ним.              Они шагнули в теплую вату незыблемого воздуха. Их движения всколыхнули муть духоты и плотных пряных ароматов, доносившихся из подвала и из-под крыши, где сушились собранные Чонином травы.              Джисон провел Минхо по лестнице со скрипучими шершавыми половицами. За годы те стерлись столь сильно, что в некоторых местах появились безлаковые выемки. Перила совсем износились и, сбросив скорлупу лака, теперь обнажали мягкую хвойную древесину со смолистыми прожилками.              Они поднялись на два пролета вверх, затем ровно на столько же ниже. Прошли по коридору, протиснувшись сквозь узкий проем и через пелену бусинных занавесок. Вновь этаж вниз. Три вверх. И вниз сквозь тюль. По извилистому коридору — до увесистой дубовой двери, покрытой прижившимися потертостями.              Джисон потянул за чугунную ручку со стершимися цветочными узорами, и Минхо впервые увидел его комнату.              — Нам надо поговорить, да? — Джисон суетливо перебирался по комнате, подбирая с пола разбросанные подушки и сваливая их на кровать. Казалось, это он стал гостем в собственном доме и теперь не мог найти себе места в незнакомой обстановке. — Ты можешь сесть везде, где захочешь. О, нет! Только не на этот стул. Он немного заговорен на случай нежеланных гостей.              Минхо заторможено кивнул. Наконец-то снял пиджак и бросил его на ивовую корягу, служившую подобием вешалки — вероятно, это стало ее предназначением по воле растяпистого Джисона. Минхо снял запонки, небрежно скинул их в карман и закатал рукава. Ослабил галстук, расстегнул ворот.              Переодеться бы.              Минхо посмотрел на Джисона, такого странно близкого, такого естественно родного, скопившего от Минхо сотни недоговоренностей. Но Джисон оставался человеком с самым честным взглядом. Его нельзя было понять превратно или неверно, он ощущался как постоянство, как покой, как незыблемая неизменность. Будто он всегда был рядом и смотрел на него так, как смотрит сейчас. Будто всегда пытался взять Минхо за руку.              Джисон оправил покрывало на кровати, сел, и Минхо опустился на кровать рядом с ним.              — Ну, в общем, как-то так, — Джисон глубоко вдохнул.              Замер.              Минхо выжидательно наблюдал за ним и от этого становилось спокойно. Джисону казалось, будто Минхо не ищет в нем ответы, не требует их, не упрекает, а просто ждет и наощупь выискивает слова, пытаясь прочесть подсказки в ответном взгляде. Его зрачки метались по лицу Джисона, он поджимал губы и словно собирался что-то сказать, но губы вновь смыкались в плотную линию, напряжение проходилось по челюсти, и Минхо почти стыдливо, отчаянно непонимающе опускал взгляд, поднимал его, ловил ответную неясность в Джисоне и все вновь повторялось.              Джисон впервые осознал, насколько Минхо — серьезно.              Он всегда знал про эту серьезность. И, если бы Джисон не ощущал ее в собственных намерениях, не решился бы ни на единый шаг.              Но сейчас серьезность прояснилась, превратилась не в нечто маленькое и постоянно трепещущее на периферии, не в трезвонящее тревогой напоминанием, а в огромный шар, раздувшийся до размеров необъятной проблемы, поглотивший их с головой и рискующий лопнуть в любую секунду.              Джисон боялся дышать слишком громко.              Боялся испортить все лишним движением, лишним шагом. Он осторожно дотронулся до руки Минхо и ощутил, как переплетаются их пальцы. Минхо сжал его руку в ответ. Вторую ладонь положил на щеку Джисона, и тому показалось, что Минхо был готов расплакаться по неизвестной Джисону причине.              Сердце клокотало в груди, стремилось вырваться.              Это из-за того, что Джисон врал Минхо? Из-за того, что Минхо увидел в своем будущем или в прошлом?              — Прости меня, — пробормотал Джисон.              Минхо слабо улыбнулся, придвинулся ближе и поцеловал его, отстранился, сгреб в объятия, прижал к груди, и последний вдох вырвался из Джисона нежной тревогой. Минхо забрался ему на колени, вдавил бедрами в кровать и принялся расцеловывать макушку, пока Джисон обнимал его, опускал ослабевающие руки и давил ладонями на его лопатки. Минхо тянулся хаотичными поцелуями, покрывающими лоб, щеки, кончик носа, висок и вновь макушку. Он на миг отстранился и взглянул на Джисона покрасневшими глазами.              Его губы вновь разомкнулись в бездумной немоте.              Задумавшись о чем-то, он скользнул расфокусированным взглядом по разморенному Джисону и резко схватил его за плечи, потянул на себя, вжал и вжался.              Минхо прижал его голову к своей груди. Джисон слушал его сердцебиение, ощущал каждый вздох вздыманиями грудной клетки. Минхо спрятал его под объятиями, скрыл под хваткой рук, и Джисон самому себе показался безмерно маленьким.              Минхо не отпускал его. Больше не шевелился.              Он дышал сначала быстро, не завершая сделанных вздохов, затем — более размеренно.              Джисон не ощущал времени. Оно текло мимо, стекленело, трескалось, плавилось.              Джисон не мог покинуть этих объятий, не хотел. Он пытался понять отчаянье Минхо, но вместо этого наслаждался теплотой его присутствия и корил себя за то, как ему становилось хорошо от этой тревожной нежности, пока Минхо, очевидно, было хуже некуда.              — Поговорим, Минхо, — тихо произнес Джисон, и его голос потонул в плотности сцепки их тел. — Давай поговорим.              Минхо будто не слышал его. Все держал, ждал.              Джисон не мог взглянуть на него, не мог увидеть его лица, поймать его взгляд и понять, что с ним.              Джисон, прикрыв глаза, ждал отлива.              — Что будет со мной? — спросил Минхо, собрав разрозненные мысли в приемлемо четкие слова. — Пока ты молчал, ты хоть раз подумал об этом?              Его объятия ослабли.              Джисон выпутался из них, выпрямился и слегка поднял взгляд, чтобы увидеть Минхо. Тот сидел, склонив голову, и Джисон увидел слезу, скопившуюся на кончике его носа. Она капнула вниз.              Джисон выбрался из-под Минхо, обнял его вновь и завалился в этих объятиях на бок, после чего они рассыпались.              Минхо лежал на спине. Джисон сжимал его руку и, повернув голову, смотрел на Минхо.              — Ты знаешь, что значит быть человеком? Ты знаешь, что такое одиночество, Джисон? Я даже не уверен, что это было оно. Нет. Нечто большее, тягучее, бесконечное. Я не знаю, не понимаю, как я прожил все эти годы. Это чувство — я не смогу к нему вернуться. Это будто пустота, но такая плотная, такая тяжелая, и ты живешь в ней и не думаешь о том, что когда-нибудь она исчезнет, хотя очень этого хочешь. Ты не ищешь, потому что никто тебя не найдет. Не ждешь. Потому что тебя не ждут. Этого не описать, Джисон. Мне было так плохо. Всю мою жизнь. Это плохо не физическое, это плохо — отвратительное вязкое я. Все время страшно, все время этот испуг. Тоскливый ужас, накрывающий каждый раз, когда ты остаешься один и все вокруг затихает. Вперед и назад — одно и то же. Вчера и завтра — разницы нет. Все смешано, границы размыты, и ты даже себя не ощущаешь. Только нечто склизкое, промозглое, обволакивающее тебя изнутри. Я пытаюсь рассказать об этом чувстве, Джисон. Я пытаюсь его описать, но слов недостаточно. Это нужно ощутить, чтобы понять, но я бы ни за что на свете не пожелал тебе этого.              — Прости…              — Не извиняйся, ладно? Только не ты. Потому что в тот день, когда я увидел тебя впервые, мне стало легче дышать. В тот миг все нутро стремилось остаться в пыльной лавчонке, но я давно перестал себе доверять. И я ушел. И мне тут же стало в сотни раз хуже. А когда ты подсел ко мне тем же вечером в кафе, я понял, что ничто уже не сможет оставаться прежним. Мне нужен был такой человек, как ты. Ты был мне нужен. И ты меня нашел. Я благодарен тебе за это. Я бездумно, безмерно благодарен. Я так тебя люблю, Джисон. Я люблю тебя настолько сильно, что не могу и слова поверх этого сказать, чтобы ты хоть немного меня понял.              — Я понимаю, Минхо. Или ты думаешь, что я не ощущаю того же? Иногда меня успокаивает лишь один факт твоего существования. Пусть не со мной, но ты есть, и этого достаточно, чтобы мне стало проще. И я не хотел ничего от тебя утаивать, но я побоялся, что ты уйдешь или типа того.              — Я о другом, Джисон.              — О чем тогда?              — О смерти. Ты когда-нибудь думал о ней? О том, что будет дальше?              — Никогда. Потому что у меня дальше не будет.              — Но оно будет у меня.              — Вот именно. Все еще будет.              — Джисон, это не то…              — Еще есть шанс, что мы встретимся и в следующей жизни. Я доживу до нее. А когда меня не станет, ты найдешь еще кого-нибудь. И ты даже не будешь знать о том, что я когда-либо был. У тебя будет жизнь после смерти, Минхо. Настоящая жизнь. Такая же, как эта.              — Жизнь после смерти? — Минхо усмехнулся. — Это ужасная идея. Просто отвратительная. Я уже жил без тебя однажды. Прежде. И я не вынесу этого вновь, я не смогу без тебя. Чувство абсолютного отсутствия. Чувство, будто меня нет. Пожалуйста, не заставляй меня снова проходить через это. Не заставляй меня снова в этом жить, — Минхо весь как-то сжался. Слезы потекли по его лицу, и Джисон понял, что сам разрыдался. — Джисон, ты не понимаешь. Ты не можешь понять, потому что ты никогда не жил дважды, но я прошу тебя попытаться.              — Ты — моя вторая жизнь, Минхо, — Джисон сжал его руку, придвинулся ближе и положил голову на грудь Минхо. Он глубоко дышал, и ребра приподнимались, впуская тягучий воздух. Джисон слушал его сердце.              Минхо успокоился, высвободил ладонь из хватки Джисона и положил ему на спину. Начал водить ладонью по спине, и его пальцы нежно вырисовывали неясные концентрические узоры. Минхо прижался губами к макушке Джисона.              Джисон думал о словах Минхо, но не мог ничего ответить. Потому что он действительно не понимал. Его колдунский разум не вмещал в себя человеческое чувство, будто то был неясный язык, впервые услышанный глухонемым. Но и Минхо не мог понять Джисона, потому что колдовское сердце было чуждым для людской мысли.              Джисон не знал, как описать то чувство, когда он увидел Минхо. Он этого не понимал и боялся. Это не было влечением, не было таинством мысли. Ощущение не пронзило его осознанием, не заставило шире распахнуть глаза. Оно скопилось внутри, плотно сжалось в сердце, а потом единым его биением разлилось по всему телу. Пропитало дрожью кончики пальцев, заставило ноги потерять твердость, и зрачки расплылись к краям радужки, словно Джисон окунулся во тьму.              Все это с ним случилось, все это заставило его сделать неровный вдох, когда Минхо уже ушел. Это чувство не проходило, оно не отпускало. И физические его проявления не могли сравниться с той зыбкой нечеткостью мыслей, с которыми боролся Джисон.              Он был благодарен судьбе за вторую встречу.              Он был благодарен всему сущему за шанс.              Руки Минхо вдруг замерли на его спине. Минхо сделал вдох.              — Это всегда был ты. Только ты и никто другой.              — Что?              — Во всех моих перерождениях и воплощениях. Я не мог провести их счастливо, потому что когда-то прежде, в одной из сотен предыдущих жизней, я уже встречал тебя. И со мной случилось то же, что происходит сейчас. Моя душа запомнила это, Джисон. Она запечатлела тебя. Твоя жизнь длинная. Ты не помнишь даже ее начало. Должно быть, где-то там же воспоминания обо мне.              — Это не мог быть я, Минхо. Твоя нить оборвана. Вот откуда это чувство. Таковы законы богов.              — Прекрати. Я себя знаю лучше, чем любой из этих божков. Ты был однажды и теперь будешь всегда.              Джисон приподнялся. Развернулся лицом к Минхо, и Минхо тоже привстал. Выпрямился. Оперся спиной на изголовье и улыбнулся так, как улыбался всегда, глядя на Джисона: с надрывной нежностью, с чем-то скованно рвущимся, с радостью под бликом страха и тоски. Джисон любил его улыбку, любил этот взгляд, и он был готов сделать все, что угодно, лишь бы Минхо продолжал смотреть на него так.              Минхо опустил ладонь ему на щеку, и оборванная нить, струящаяся вниз с его запястья, колыхнулась в воздухе. Минхо провел большим пальцем по разгоряченной коже щеки.              — Мы связаны, Джисон.              — Нет, — Джисон прикрыл глаза. Обидные и горькие слова, тошнотворная правда.              — Посмотри на меня.              — Нет.              — Взгляни хоть разок, — заискивающе попросил Минхо, и по шороху простыней Джисон понял, что он придвинулся ближе. Открыл глаза.              Минхо завораживал.              Джисон знал каждую его морщинку: когда Минхо улыбался, в уголке правого глаза их появлялось четыре, а в уголке левого — пять и еще связующая половинка. Когда Минхо хмурился складка пролегала промеж его бровей. Но сейчас Минхо расплывался в улыбке, поджав губы, и две маленькие полулунные морщинки проявлялись рядом с уголками его губ.              Джисон любил его родинку на носу. И две родинки на шее.              Любил маленький шрам за ухом — такой незаметный, что даже сам Минхо о нем не знал. Любил прядь с серебристой проседью, любил смоляной шелк его волос. Любил его глаза, которые окрашивались в темную сиену, когда поверх радужки падал свет. Любил его взгляд. Любил запах чернил и новой бумаги от его рук, запах имбиря и белого мускуса от его одежды. Любил то, как краснеют его уши, когда он смущается, и то, как краснеет нос, когда он долго ждет на морозе.              Любил его сухие руки и небольшие ладони, любил выступающие косточки у запястий и неровные линии вен. Любил его гордую прямую спину, любил уютную расслабленную сутулость. Любил ласковый смех и саркастичные смешки. Любил аккуратные мочки ушей, любил любые прикосновения, слегка приоткрытые губы, кольца Венеры на шее, мягкий и четкий изгиб кадыка.              Любил его слова, его интонации, мимику, жестикуляцию. Странные выражения, прямые взгляды.              Джисон любил в нем все. По-тихому, чуть приоткрыв рот и всегда в неосознанном восхищении.              Джисон перестал бездумно смотреть Минхо в глаза, перевел взгляд на губы, и те приоткрылись.              — Связаны, — Минхо утвердил очевидную ему аксиому, выискал взгляд Джисона и обратил обратно все его внимание в глубину своих глаз. Минхо по-прежнему не отнял руки от его щеки.              — Связаны, — произнес Джисон одними губами, и вышло как-то слишком обрывисто и низко.              Минхо потянулся к нему второй рукой, опустил ладонь на затылок, и Джисон подался вперед. Он целовал Минхо и ощущал, как мир вокруг начал плавиться, стал известковым, восковым, ненастоящим. Все настоящее было внутри, было между ними.              Джисон ловил скользящие прикосновения рук Минхо, и ему всегда нравилась его наглая нежность. Все вокруг слилось в успокаивающий шум, все ощущения теперь были касаниями.              Джисон подталкивал к небу язык Минхо, ощущал его острый кончик, скользящий по слизистой. Минхо превратился в волны прикосновений, в жар по всему телу. Его губы мягко впечатывались в шею, в висок, в кончик носа. Скользили поцелуями по ключицам, по груди и напряженному животу.              Джисон не осознавал длины секунд и минут, все они превратились в месиво ощущений. С Минхо никогда не бывало иначе.              Джисон доверял ему во всем и упивался тем доверием, которое оставлял ему Минхо. Закрыв глаза, ждал. Распахнув их, жался ближе.              Руки. Губы. Язык. Зубы. Волосы. Висок. Шея. Ладони. Пальцы. Запястья. Губы. Шея. Грудь. Плечи. Губы. Шея. Губы.              Джисон склонился над ним, упавшим на спину и сцепившим руки над шеей Джисона.              В Минхо было тепло, узко, влажно.              Джисон медленно целовал его, медленно двигался, и бедра плавно, четко подавались вперед. Член Минхо скользил головкой по его животу. Джисон смотрел ему в глаза, и Минхо безмысленно тянул его к себе. Дышал через рот, и Джисон зависал над его полуоткрытыми губами, почти касаясь поцелуем, но не допуская его расстоянием в считанные миллиметры.              И дыхание Минхо ударялось в его губы, и Джисон подавался бедрами назад, пока Минхо делал вдох.              Джисон ощущал скольжение мягких стенок, их тянущую упругость и входил до упора, вжимался в Минхо. И Минхо тянул его ближе, и Джисон повторял их дыхание вновь бесчисленное количество раз.              Минхо запрокинул голову и потерял взгляд в своде балдахина. Джисон ускорил темп, и ладони Минхо скользнули с его шеи на спину. Джисон чуть выпрямился, сменил позу, и руки Минхо упали на простыни. Джисон опустил ладонь на его член, выровнял темп с ритмом бедер. Минхо не любил нечеткостей, только выверенность движений, только правильный угол толчков — все иное могло выбить его из того состояния, к которому Джисон стремился его привести.              Минхо нечеткими движениями плыл по простыням. Джисон не мог отвести от него глаз, и волна накатывала, когда Минхо ловил его взгляд, она вбивалась в предыдущие волны прибоем, копилась, грубела, росла.              Минхо глубоко вдохнул, и со следующим толчком Джисон ощутил, как Минхо сжался, его глаза прикрылись, простыня между пальцами захрустела накрахмаленным шорохом.              Пульсация заглушала скрип деревянных ножек о пол.              — Давай, милый, — Минхо потянул Джисона на себя.              Джисон вжал себя в бедра Минхо еще два с половиной толчка, и Минхо рванул его за плечо. Джисон вышел из Минхо, лег ему на грудь, немного нелепо, вжавшись в нее смазанной щекой и кончиком носа. Минхо тяжело опустил на него одну руку, второй, будто воровато, потянулся к краю простыни и вытер им живот и руку Джисона.              Джисон натянул на них одеяло, занежился под рукой Минхо. Во всем теле силы остались лишь где-то в отдаленных закромах, и Джисон смог бы отыскать их, но тепло Минхо рассеивало последнее желание пытаться хоть как-то пошевелиться и сдвинуться с места.              Джисон лежал и думал о Минхо, и не думал ни о чем, и не загонял свои чувства в очерченные структуры мыслей.              — Я не буду вставать и не стану предпринимать никаких телодвижений, пока ты хотя бы примерно не охарактеризуешь ситуацию с ванной, — тихо пробормотал Минхо.              — Она за занавеской, — Джисон привстал, указывая рукой куда-то к занавесочному пространству возле книжного шкафа. Он попытался подняться, но Минхо притянул его обратно.              — Лежи пока. Потом суетиться будешь.              Джисон невозражающе пристроился обратно.              Минхо больше ничего не говорил. Вновь вырисовывал круги по спине, по влажной остывающей коже.              Джисон вник в монотонность его сердцебиения и понял, что засыпает, но пообещал себе проснуться, когда Минхо начнет его будить.              Джисон понял, что Минхо будить его не стал, когда проснулся на краю кровати, покрытый тонким хлопковым одеялом. За окном лесные макушки чертили изгрызанный горизонт, и лучи тепло-ржавые — с персиковыми прослойками — ползли по стенам, пробравшись сквозь лазейку полупрозрачного тюля.              Джисон встал с кровати, взмахнул рукой, и окно с полутихим скрипом распахнулось, впуская свежий прохладный воздух. Льняная рубашка заползла на его плечи, и ремень обвязался вокруг талии, продевшись сквозь шлевки медно-коричневых брюк.              Джисон босыми ногами пошлепал по мягким коврам и потертому паркету, отвел в сторону занавесь ванной комнаты и оказался в небольшой каморке со старой фаянсовой ванной и медным умывальником, над которым висело серебряное зеркало, странной призмой искажающее отражение.              — Ты проснулся? — Минхо, сидящий в ванне, полуобернулся. Джисон прошел глубже в комнату и сел на край ванны. — Я тебя разбудил? Опять сон?              — Да нет, просто, — Джисон склонил голову и дотронулся до кромки воды. Теплая. Почти горячая. — Ты победил смесители?              — Ага. Они у тебя совсем проржавели, но вода вроде нормальная, — Минхо, кряхтя, выбрался из ванной, и по его руке тут же поползла шелковая ткань. Минхо ойкнул, и халат взобрался по его рукам, захлопнул свои полы и подвязался поясом. — Спасибо, — Минхо боязливо дотронулся до каймы рукавов.              — Ты меня благодаришь или халат?              — А это ты или он сам?              — Я, — прыснул Джисон. Он опустил взгляд, уткнувшись им в витиеватые узоры керамической плитки. Возле ванны лежала книга. Джисон узнал ее. Никто не должен был ее видеть, а Джисон не должен был забирать ее из библиотеки.              — Джисон, я не… Я просто хотел сменить белье, а она была под матрасом, и она упала, и… — Минхо сделал шаг к Джисону, и Джисон отпрянул назад, поскользнулся на краю ванны и рухнул в воду. — О боже, блять, Джисон.              — Да пресвятые ж духи, чтоб вас боги переебали, — Джисон суетливо и не без помощи Минхо выбрался из ванной и встал посреди комнаты, стекая водой. — Если вода натечет на пол, то с нижнего этажа прибежит Хенджин жаловаться. Ну уж этого мне не надо, — Джисон начал суетливо ходить по комнате и что-то искать, сам не понимая своей цели.              — А нет какого-нибудь заклинания, чтобы все это высушить? — Минхо с опаской отступил к стене, будто боясь, что Джисон действительно сейчас наколдует нечто в порыве и остатки магии заденут Минхо.              — Да тут без заклинания можно справиться, но не все так просто, — Джисон поджал губы. — У меня не получится.              — У тебя-то? — Минхо усмехнулся.              — Ненавижу чужую шибкую уверенность во мне. Я… я еще не до конца научился сплавляться с силами и все такое.              — А ты давно учишься?              — Да вот сколько себя помню, — хмыкнул Джисон и встретился с многозначительным взглядом Минхо. — Ладно, ты прав. На всякий случай держись за что-нибудь тяжелое.              — Зачем? — только и успел вымолвить Минхо, как комната тут же затрещала от вихря, круговыми потоками поднявшего с пола какую-то ванную мелочевку.              Вихрь снес баночки с туалетных полок, и зеркало покосилось в бок, а вода из ванной вовсе исчезла. Минхо вжался в стену, боясь, что вихрь, превратившийся в маленький смерч, утащит его внутрь. Джисон стоял посреди штормового ока и растерянно смотрел, как его вещи поднимаются с пола. Вдруг ванна приоторвалась от земли. Джисон испуганно вскрикнул, и ванная рухнула обратно, как и все, что успело подняться в воздух.              Скляночки попадали на пол, но Джисон успел их подловить, и часть из них тут же выстроилась обратно на полках.              Книга, пролетевшая по комнате вместе с остальной мелочевкой, рухнула к ногам Минхо. Он поднял ее, протянул Джисону.              Тот молча принял книгу из рук.              — Кажется, у тебя получилось высушиться, — Минхо улыбнулся и вышел из ванной. Джисон, прижав книгу к груди, последовал за ним.              Он, не смотря на Минхо, усевшегося в потрепанном кресле, вернулся к кровати и подложил книгу обратно под матрас.              — Ты не виноват, — тихо проговорил Минхо. — Это был не ты.              — Я знаю.              — Джисон, вы разные люди.              — Я знаю, Минхо, — Джисон начинал раздражаться. Он сел на край кровати и уставился на Минхо. Ветер, струящийся сквозь окно, перебирал его по-прежнему влажные пряди.              — Между вами нет ничего общего.              — Я. Знаю. — Джисон поджал губы.              — И ты себя не винишь? — Минхо вкрадчиво всмотрелся в Джисона.              — Тут дело не в правых и виноватых.              — Это не твоя вина.              — Минхо.              — Не твоя вина, Джисон. Не твоя.              — Я знаю. Я, блять, знаю, я знаю, я знаю, — Джисон всплеснул руками и подорвался с места, принялся ходить по комнате. — Что ты еще от меня хочешь?              — Ты знаешь, но не чувствуешь этого, — Минхо встал с места и схватил Джисона за руку, заставляя его остановиться. Сжал в объятиях, и Джисон упал подбородком на его плечо. — Не твоя вина.              — Знаю.              — Опять не то слово, Джисон. Но мы подождем, да? — Минхо любовно заправил ему волосы за ухо.              — Ты ведь понимаешь, что это скорее всего я оборвал твою нить? Я нарушил твою связь с родственной душой. С душой, Минхо.              — Я думаю, что я был соучастником. Думаю, что прошлые мы тоже нашли друг в друге это, но судьба и ее нити распорядились иначе, вот так все и получилось. Может, эта нить вокруг моего запястья вообще не моя. Понимаешь, о чем я? Я соучастник, Джисон. И если ты продолжишь себя винить, я взвалю часть этой вины на себя.              — Глупые догадки, — Джисон подался назад.              — Ну и пусть, — Минхо уткнулся кончиком носа в нос Джисона, улыбнулся, ярко щурясь глазами, и поцеловал его.              Джисон хотел было что-то сказать, но боль, впивающаяся в грудь, не дала ему выдохнуть звуки. Руки пронзило судорогой, глаза заслезились. Минхо подхватил Джисона и усадил на кровать, уложил на край, сел рядом.              Джисон не хотел, чтобы с ним вновь случалось такое на глазах Минхо. Не хотел вновь испытывать эту боль. Не хотел ее терпеть.              Он пытался дышать глубже, прижимал колени к груди. Слезы застилали ясность взгляда.              Все по новой. Боль опять.              Минхо гладил его по спине, по рукам. Целовал в висок. Ждал. Он давно понял, что эту боль ничем не унять и просить помощи бесполезно, и Джисон хотел извиниться перед Минхо за то, что он столько раз вынужден был видеть его таким.              — Милый мой, — Минхо лег рядом, обнял его со спины, прижал к груди. — Все пройдет. Все пройдет, родной.              Теневая мгла вновь застыла перед глазами. Она стояла напротив Джисона и не решалась подойти, а ее мрачные тени не касались Минхо, избегая его как ясного света. Но в тот миг Джисон не думал об этом. Все, что было внутри, — оставалось болью, превращалось в нее, переживало уродливые метаморфозы, обращаясь в истязающее тягучее чувство, в безысходность и страх.              Когда боль отступила, Джисон по-прежнему не мог сказать и слова.              — Кто это был? — аккуратно спросил Минхо, и Джисон перевернулся в его объятиях, оказавшись лицом к Минхо.              — Ты о чем?              — Ты просил кого-то уйти и не подходить или типа того. Но никого не было, Джисон. Мы ведь честны друг с другом, да?              — Это была тень.              — Смеешься?              — Куда уж. Типа, черная такая, смоляная и клубящаяся. И едкая, как дым от хвойного костра.              — Что это за тень?              — Я думаю, что это душа, — помедлив, ответил Джисон. — Точнее, не совсем душа, а то, что от нее осталось после того, как саму душу растворила материя. Жалкая частичка, отчего-то ненавидящая меня всей… эм, ну ты понял.              — А душа-то чья? Что из тебя все тянуть приходится?              — Твоя родственная, Минхо, — резко ответил Джисон. — Та, которая пропала, когда нить оборвалась. По крайней мере, я так думаю.              — Ты советовался с кем-нибудь из своих насчет этого?              — Никто, кроме Сынмина, в таком точно не разбирается, а по пустякам объяснять, что в прошлом я был колдуном-терроризатором, как-то не хочется. У Сынмина не спросишь, потому что это Сынмин.              — Это отговорки, Джисон.              — Ты не понимаешь пока что всей ситуации.              — Хорошо, но с чего ты взял, что эта тень вообще как-то со мной связана?              — Потому что она появилась после нашей встречи. И приступы бывают, когда тебя нет рядом, но тень приходит только тогда, когда мы вдвоем.              — Блять. Я не… Мне уйти?              — Не смей.              — А если она вернется?              — Это того не стоит.              — Ты собираешься терпеть это до конца моей жизни?              — А есть иной вариант?              — Это я должен у тебя спросить. Неужели нет способа? Может, эту душу, — Минхо понизил голос, — может, ее можно окончательно того? Ну, типа, рассеять в материи и все такое.              — Не получится, пока у тебя есть на руке остаток нити. Вы по-прежнему, пускай и не столь сильно, но связаны.              — Тогда и остаток отрежь. Ты же можешь, — Минхо прикусил язык.              — Могу, но не стану. Узел нити — это сосредоточение души, понимаешь?              — Не совсем.              — Ты лишишься души, Минхо. Останется лишь разум.              — Как у тебя?              — Как у меня. То есть никакой внутренней памяти, никаких врожденных талантов, дежавю и циклов перерождений. Понимаешь?              — Вроде того. И я готов.              — На что? Прожить эту жизнь как свою последнюю? Из-за меня? — Джисон усмехнулся.              — Это идеальный вариант, — Минхо был предельно оживлен новой идеей.              — Нет, Минхо. Я так с тобой не поступлю.              — Если не хочешь поступать со мной по-скотски, так перережь эту ебучую нить, — выдавил из себя Минхо.              — Подумай об этом. Просто, еще раз, хорошо? И в конце концов ты согласишься со мной.       ____________________              — Ты не мог скрывать его от нас, — злым воодушевленным шепотом щебетал Чанбин.              — Мог, но только как, — шипел Чонин, склонившись над столом. — И почему ты вообще рассказал, ну, Хенджину?              — Что это за «ну, Хенджину»? — передразнил Чонина Хенджин.              Они сидели за круглым кухонным столом в полутьме и говорили так тихо, как только могли, опасаясь попасться на глаза Сынмину и быть им услышанными. Джисон молчаливо отсиживался, отнекивался от беседы. Все вполне мог рассказать Хенджин.              Вообще, Джисон, может, и не раскрывал бы Минхо до последнего, если бы тот не зачастил к Джисону. Когда период опасения перед новым и коварным — то есть перед колдовством — истек, Минхо нашел в способностях Джисона, в его доме, в обстановке, в атмосфере, в окружающем дом лесу какое-то очарование, которое само по себе безумным не было, но сводило Минхо с ума. И он выспрашивал Джисона о все более мелких деталях их мироустройства, о хоть каком-то прошлом Джисона и Чанбине, Чонине и Сынмине.              Хенджин же радостно сам все вываливал как на духу.              Он соскучился по общению хоть с кем-то, кроме привычных лиц, и его интерес к Минхо теперь казался заразительным.              Ровно два часа и тридцать семь минут назад Джисон переместил Минхо на крыльцо, удостоверившись в том, что они были не замечены. Минхо заранее обговорил с соседом рацион котов и частоту поливов кактусов, надеясь провести у Джисона две ночи минимум, но уже на подходе к двери Джисон почуял нечто неладное.              Когда же Джисон дверь открыл, то сразу смекнул, что неладным был подгоревший пирог Хенджина. Это событие чуть ли не десятилетия, потому что у Хенджина вообще редко подгорало, если, конечно, учитывать исключительно кулинарию. Данное событие сильно поразило жителей дома и заставило Чонина вывалиться из своей комнаты, а Чанбина вкатить свою тушу на кухню, стряхнув подвальную плесень с рабочей шляпы.              И в какой-то неожиданный момент оказалось, что участников события на одного больше, чем должно было бы быть. Все взгляды тут же оказались устремлены на Минхо, который криво поклонился и испуганно уставился на Джисона. Джисон, тяжело вздохнув, затолкал Минхо в свою комнату и спустился обратно, чтобы теперь выслушивать выяснения отношений между тремя головами одного инвалидизированного дракона.              Джисон предпочел бы так и закончить этот диалог, не вникая в него, но Чанбина озарил момент мудрости и он, прокашлявшись, спросил:              — А когда ты скажешь Сынмину?              — Скажешь Сынмину что? — прозрачный стеклянный голос зазвенел над кухней. Джисон поднял взгляд на хмурого Сынмина, одежды которого струились по полу, будто ткань на нем была не шелком, а текучим льдом.              — Да вот тут у нас котел забарахлил, — проговорил Чанбин, сглатывая ком.              — А почему мне это должен Джисон говорить, а не ты?              — Потому что его комната выше и ему по пути, — наощупь ответил Чанбин.              — На вашем месте, я бы сначала спросил, как долго я здесь стою, — Сынмин поджал губы и перевел взгляд на Джисона. — Кто такой Минхо и что он делает в моем доме?              — Сынмин, давай не будем, — Джисон встал из-за стола и вскинул руки в примирительном жесте. — Тем более дом-то лишь номинально твой, — он тут же пожалел о своих словах, когда пространство вокруг начало растворяться, и Джисон оказался на крыльце — без куртки, без обуви, прохладной ночью.              Джисон попробовал зайти внутрь дома, подергал ручку, подвигал окна, но ничего не вышло. Сынмин поставил защитное заклинание, предотвращающее попадание Джисона на территорию дома.              В принципе, ничего иного от Сынмина он и не ожидал. Даже если бы Джисон преподнес ему новость в мягкой интеллигентной форме, Сынмин все равно выгнал бы его на пару дней и закатил бы грандиозный скандал, вспоминая свои давнишние нравоучения о таинстве колдовских сил и о надлежащем хранении колдовства от сознания людей.              Сынмин тяжело принимал появление в его жизни новых существ — особенно людей. Он считал, что люди доставляют слишком много неприятностей, и даже косвенный контакт с ними обязательно приводил к тому, что в жизни Сынмина — размеренной и выверенной — что-нибудь да рушилось.              Поэтому он относился к людям с презрением, подозрением и неприятием, но скорее как к существам, а не как к личностям. В его картине мира все, кто имел красную нить, оказывали глупцами с запудренными мозгами и перепутанными нитью мыслями.              Поступок Джисона Сынмин счел бы непростительным.              Мало того, что новое знакомство с человеком, так еще и отношения.              Нутром Джисон понимал, что рано или поздно рассказать о Минхо пришлось бы, но ему хотелось оттянуть момент конфликта. Сынмин мог обижаться десятилетиями, уж Джисон-то знал.              Но сделанного не воротишь, а узнанного не скроешь.              Джисон, тяжело вздохнув, поплелся вокруг дома и наметил примерное место, где находилось окно в его комнату. Сегодняшним утром мансарда решила переехать на второй этаж, и с десяти утра она болталась во внешне-визуальной части дома где-то на полпути от третьего этажа.              Джисон подобрал камень с земли и метнул его в окно. И второй. И третий.              Окна распахнулись, и наружу выглянул Минхо.              — Ты что там делаешь?              — Тебя жду. Вылезай давай. И прихвати с собой мои кроссы и куртку. Пожалуйста.              Минхо пожал плечами, собрал все нужное Джисону и сбросил это из окна.              — Слушай, я отсюда вниз не полезу.              — А если так? — Джисон приподнял бровь, и поток вихря тут же снес Минхо вниз, перебросив его через подоконник. Минхо, взвизгнув, почти приземлился ногами в землю, но завис над палыми листьями и аккуратно опустился на них.              — Больше так не делай.              — Надеюсь, мне и не придется. Я поживу пару дней у тебя? — в лоб спросил Джисон.              — Разве я могу сказать нет? — Минхо слегка покраснел ушами. — А зачем тебе это?              — Меня, кажется, только что выгнали из дома.              — Надолго?              — На сколько Сынмина хватит. Никто, кроме меня, в город не сунется, а к Чану как-то ходить надо. И продукты покупать. И ненужную мелочевку для кухни Хенджина. В общем, я незаменимое колесико в этом часовом механизме. Главное, чтоб без меня они совсем не отбились от цивилизации и не перешли на солнечные часы.              — А они могут?              — Было пару раз, — Джисон насупился. Взял Минхо за руку, прикрыл глаза. — Блядский Сынмин! — он подорвался с места и начал ходить из стороны в сторону, шурша преловатой опавшей листвой. — Он расширил зону запрета на мои колдовские перемещения. У него пакости вечно какие-то мелкие.              — И что теперь?              — Чтобы перенести нас в город, мне придется в глубь леса хреначить и искать, где эта зона заканчивается. Да твою мать, — Джисон пнул камень, и тот с треском ударился о ствол. — Тебе придется идти со мной. Прости.              — Будем считать, что это прогулка?              — Притворись, будто романтик до мозга костей, когда услышишь волчий вой и уханье сов, — Джисон беззлобно усмехнулся и отодвинул еловую лапу, почти задев ею лицо Минхо.              Минхо, озираясь по сторонам, нагнал Джисона и вновь схватил его за руку.              Лес казался живым, дышащим. Птицы перелетали с ветки на ветку и шелестели крыльями о кроны ветвистых дубов. Ели пахли пряной смолой, и тяжелый туманный воздух вился промеж их темно-бурых, шершавых стволов. Ветви скрипели, и Минхо вздрагивал, опасаясь отходить от Джисона на лишний шаг.              Иногда Джисон замирал и пытался ощутить границу. Они меняли направление, и Минхо несколько раз переспросил Джисона, не потерялись ли они. Джисон лишь отмахивался от него и упрямо ступал ногами по мягкой земле.              Они вышли к небольшой опушке, и до них донесся звон ручья, змеившегося где-то совсем рядом, но в то же время неизмеримо далеко. Воздух стал более влажным, туман сгустился. Джисон сел на ледяной валун, покрытый угрюмо-зеленым мхом маслянисто-болотного цвета. Он вновь пытался прощупать магическую почву.              Минхо запрокинул голову.              Звездное небо над ними было столь черным, что казалось неотличимым от самых мрачных теней. Россыпи звезд не сливались друг с другом, и каждая звезда походила на звонкую маленькую бусинку, тонущую ко дну бездонного колодца. Луна была четкой и аляповатой, слишком огромной и будто слепленной из мягких снежных перьев. Минхо никогда не видел такого неба. Он не ощущал себя стоящим на земле. Небосклон сворачивался вокруг него, обволакивал со всех сторон, и где-то на периферии Минхо почудился блеск падающей звезды.              Джисон смотрел на завороженного Минхо и не мог отвести от него глаз.              А потом разум сделался столь же непроглядно темным, как и небо. Джисон схватился за голову — в виски ударила пульсация и тут же отступила, с новой силой ударившись о ребра.              Боль в груди сжала его сердце.              Минхо резко повернул голову, и Джисон заметил тень, выплывшую из-за его спины. Тень отплыла от Минхо, сгустилась, стала больше в разы и вихрем кинулась на Джисона. Он хотел было что-то сказать, но тень обволокла его, и мысли распались прежде, чем смогли стать словами.              Джисон потерял ощущение тела. Он осознавал лишь эту боль, и биение, и скрежет внутри. Когда боль отступила и Джисон открыл глаза, он обнаружил себя лежащим в сырой траве с прижатыми к груди ногами. Он весь промок от росы, и лоб взмок от холодного пота.              Минхо сидел рядом.              Он был бледнее, чем выплывшая из-за тучи луна. Минхо пытался разомкнуть ссохшиеся губы, он смотрел на Джисона с жалостью, с укором, с непониманием, с чем-то тяжелым, свинцовым, с боязнью.              — Ты должен порвать нить, Джисон, — Минхо помог ему сесть, придерживая за плечи. — Ты должен. Обязан. Я могу уйти, и тогда тень больше не появится, да? Но даже если я уйду, останется боль. Поэтому порви нить. И дело с концом.              — Я не могу, — Джисон почувствовал тепло катящихся по щекам слез. Он хотел больше никогда не ощущать этих приступов, каждый из них он боялся не пережить, но лишить Минхо шанса на следующую жизнь? Минхо говорил, объяснял, что для него будет значить этот шанс. Но вдруг все не так? Вдруг он ошибается, и в следующей жизни у него все сложится?              — Джисон, пожалуйста.              — Я не уверен, что у меня получится.              — Внутри тебя есть то, что может порвать нить. Мы оба это знаем. Попытайся, — Минхо протянул ему правую руку.              — Нить на другой, — глухо усмехнулся Джисон, и Минхо тут же исправился, опасаясь спугнуть согласие Джисона на преступление против законов миросоздания.              Джисон опустил руку в карман куртки — это было бездонное, безразмерное хранилище, в котором вполне поместился бы платяной шкаф и пара шифоньеров со всеми пожитками. Джисон долго рылся в кармане и вытащил складной нож с серебряной гравировкой в виде двух узких крестов, обвитых стершейся лозой.              — Это какие-то магические символы?              — Не знаю, — пожал плечи Джисон. — Вряд ли. Этот нож дал мне Хенджин, — тихо проговорил Джисон. — Еще давно, когда я только пришел к ним в дом. Он сказал, что этот нож принадлежал его близкому человеку и что я могу помочь Хенджину вернуть его владельцу. Когда я спросил Хенджина, как именно я должен буду это сделать, он сказал, что это таинство гаданий и мне не стоит совать свой нос куда не надо. Знаешь, я нечасто этот нож использовал. Только яблоки им резал, когда помогал Хенджину готовить. Я хотел, чтобы он видел, что я храню его подарок. Такая ненужная вещь, а сейчас пригодился. Если я не пользовался им раньше, может, это знак?              — Джисон, пожалуйста, сделай как я прошу, — Минхо устало взглянул на него.              Джисон кивнул. Он взял ладонь Минхо, склонился над ней, чтобы поцеловать запястье, а потом отнял губы и завел лезвие ножа под нить. Резко дернул. Нить натянулась, и Джисон услышал ее треск — ему показалось, что нить вот-вот лопнет, но лезвие ножа треснуло и осыпалось, оставив лишь рукоятку с гравировкой.              — Черт, — выдохнул Минхо. — Она не порвалась, да?              — Не порвалась.              — Есть другой способ?              — Только если просить у богов, — нахмурился Джисон.              — Тогда пойдем и попросим. Прямо сейчас, Джисон, — Минхо поднялся с земли. — Вставай. Ну, чего ты? Снова думаешь, что это знак? Да если бы я все подобные случайности принимал за знаки, никогда бы тебя не встретил.              Джисон встал, отряхнулся.              Он знал, куда идти, но не понимал, стоит ли.              — Пойдем, — он потянул Минхо за край рукава. — Тут часа пол пути.              Джисон шел по лесу, сжимая в одной руке рукоятку ножа. И ладонь Минхо — во второй. Чем глубже они ступали, тем плотнее друг к другу вставали стволы и тем меньше листьев оставалось на кронах. Оголенные ветви черными молниями переплетались между собой, путались, вились, создавая столь плотное плетение ветвей, будто те собирались в грубое волокно, заслонявшее небо.              Земля казалось выжженной, безжизненной. Она была плотной, черной и грубой. Корни, которые ползли по покровам леса, пузырились и гнулись под неясными углами. Минхо спотыкался о них, и Джисон успевал подхватить его прежде, чем он мог бы упасть в колючий бесцеточный кустарник.              Джисон вывел Минхо к краю обрыва, и Минхо затаил дыхание.              Небо здесь не было ясным. Оно клубилось едкой пепельной взвесью. Внизу, у подножия обрывая, текла темно-бурая река, и воды ее ударялись об острые сколы черных мраморных осколков. Высокие куцые деревья сливались с мглой, и ни один филин не зашелестел крыльями, ни один ворон ни гаркнул над ними.              — Что с лесом? — осторожно спросил Минхо, поняв, что дальше Джисон идти не собирается и это место — то, куда они держали путь.              — Магия. Колдовство. Помнишь, я говорил тебе о законах? Ничто из ничего. И нечто из сущего. Если ты созидаешь, то ты отбираешь. Та магия, которую мы используем, питается лесом. И нет ничего более затратного, чем создать что-то магией в своих руках. Поэтому я хожу в город, поэтому мы по-прежнему ценим людскую валюту, поэтому Сынмин просит научить меня контролировать себя. Использовать природные силы — это одно, но видоизменять их, создавая предметы, — нечто совсем иное.              — То есть?              — То есть я могу призвать ветер и не корить себя за это, но совесть не позволит мне создать вентилятор, как бы смешно это ни звучало.              Джисон оглядел истощенную равнину.              — Что теперь? — Минхо подошел к краю обрыва.              — Я попрошу помощи у кого-нибудь из богов. Я никогда раньше этого не делал, но я об этом читал. Боги нынче народ незанятой. Быть может, сразу отзовутся.              Джисон, смотря прямо перед собой на исчезающие за горизонтом обрывки неба, сложил руки, прижав ладони друг к другу. Он глубоко вдохнул, и между ладонями запестрел свет. Джисон свел ладони, сложив их маленькой чашей, и жидкий свет, похожий на медную ртуть, заколыхался промеж его пальцев. Джисон развел руки, и свет упал вниз, растаяв в продроглом воздухе прежде, чем успел коснуться воды.              — Остается только жда… — начал Джисон, но тут лес позади них захрустел, загудел, звонко надломился ветвями.              Джисон обернулся и сделал шаг вперед, прикрывая Минхо спиной.              Из-за широкого ствола показалась высокая фигура в бледной хлопковой одежде, покрытой россыпью муки.              — Ну кто опять? — абрис сделался четче, и совсем рядом с собой Джисон увидел Хенджина, стряхивающего с рук муку. — Ты? — Хенджин замер, а после растянулся в улыбке.              — Пришел просить богов, чтобы пирог наконец пропекся? — Джисон расслабился и выдохнул.              — Не-а. Я пришел по твоему зову, идиот, — Хенджин размял шею. — Чего ты хочешь? — он снял кольцо и положил его в нагрудный карман.              — Что?              — Ну, ты же не просто так пролил свет? И не просто так попросил кого-нибудь из богов явиться. Ну, вот он, собственно, я. Получите, распишитесь и сформулируйте запрос, чтобы я понял, могу и хочу ли его исполнить.              — Ты смеешься, — Джисон сделал шаг ближе к Хенджину.              — А похоже?              — Джисон, — Минхо положил ему руку на плечо, — я, конечно, не разбираюсь в ваших реалиях, но, по-моему, он это серьезно.              — Послушал бы ты Минхо, а, Джисон, — лукаво улыбнулся Хенджин. — Он мне сразу понравился, как только ты о нем заговорил. И я сразу его узнал, как только встретил.              — Мы не были знакомы, — Минхо нахмурился.              — Ошибаешься. Ты просто этого не помнишь. Впрочем, как и Джисон. Ты что ж это, я погляжу, сломал наш клинок? — Хенджин бросил взгляд на руку Джисона, и рукоятка в ней тут же нагрелась так сильно, что Джисону пришлось ее отпустить и выронить на землю. — Он был выплавлен из земного нутра. Как ты умудрился-то, Джисон?              — Он пытался перерезать ей красную нить, — Минхо решил говорить за Джисона. — Но у него не вышло. Поэтому мы пришли к тебе. Или к кому-либо другому, кто может ее разорвать.              — Ты сам хочешь этого, Минхо?              — Да. Всей душой.              Хенджин, услышав его слова, коротко рассмеялся, и нить на руке Минхо вмиг расплавилась, осыпавшись пеплом на чугунную землю.              Джисон тут же рухнул, глухо ударившись головой о земную твердь. Минхо сел, втащил его голову себе на колени и уставился на Хенджина.              — Это скоро пройдет, — Хенджин цокнул языком, и нечто темное всклубилось из груди Джисона. Его кожа на миг покрылась черным блеском, затем он померк и превратился в плотный туман. Поднялся ветер и подхватил вихрями тьму, унося ее вглубь увядшего леса, дальше от Джисона, открывшего глаза.              Хенджин подошел к ним. Поднял рукоять с земли, взглянул на гравировку и метнул рукоятку вниз с обрыва. Дождался всплеска мутных вод реки и протянул Джисону руку, помогая подняться.              — Не проведи эту жизнь впустую, Минхо, — Хенджин встретился с его острым взглядом. — А теперь идемте-ка домой.              Джисон растерянно переглянулся с Минхо. Ему хотелось спросить, каково ему сейчас. Есть ли новые ощущение, есть ли чувство, что Минхо потерял что-то?              — Все хорошо, — тихо пробормотал Минхо и первым сделал шаг вслед за Хенджином.              Они шли в тишине.              Хенджин ступал первым, раздвигал ветви, и те, смыкаясь, норовили хлестко ударить кому-нибудь по лицу.              Джисон думал о Хенджине. О его мотивах, о всех словах, которые они когда-либо друг другу говорили. О мыслях, которые посещали Джисона касательно него.              Джисону всегда было немного жалко Хенджина.              Все признавали отсутствие у него магического потенциала, и иногда даже среди друзей ощущалось некоторое пренебрежение к его силам. Джисон считал себя немного лучше него. Да, Джисон не справлялся с колдовством, но у него оно было. А у Хенджина так — пустяк какой-то.              Зачем Хенджин так поступал с ними? Зачем ему понадобилась жизнь в доме Сынмина, поначалу неприветливо встретившего Хенджина, судя по рассказу остальных, и оставившего его на птичьих правах. Почему Хенджин провожает их? Почему просто не вернется в дом так, как исчез из него, — разрушив барьер Сынмина? Почему он притворялся не тем, кем являлся? Почему чай у него всегда получался вкуснее, чем у Чанбина?              — Ты хочешь что-то узнать, так спроси у него, — Минхо толкнул Джисона в плечо. — Ну же.              Джисон сжал губы, нерешительно нагнал Хенджина и выровнял с ним шаг.              — Мы все еще друзья? — спросил Джисон.              — Если ты не против, — Хенджин улыбнулся. — Люди говорят, что недосказанности портят любые отношения. В том числе и дружбу. А я малость утаил от тебя.              — Малость? — Джисон усмехнулся. — Ты бог этого леса?              — Когда-то нас было много, но теперь я остался один, — Хенджин кивнул.              — Зачем ты пришел к Сынмину?              — Потому что мне было одиноко.              — Почему остался? Почему не рассказал, кто ты?              — Потому что я избавился от одиночества, но не хотел никого спугнуть. Чонин боится богов, он поклоняется им не как дружелюбной, но как угрожающей силе. Разве принял бы он меня? Чанбин в богов никогда особо не верил, но вот Сынмин мнит себя одним из их потомков. А предков он почитает больше, чем друзей. Мне не нужны были ваши страхи и почтение. Если ты понимаешь, что я имею в виду. Есть ведь еще что-то, что ты хочешь спросить?              — Что значили черные карты Минхо?              — То, что у него не будет следующих жизней.              — Ты знал?              — Я чувствовал. Потому что так было бы правильно.              — Его связанная душа, она простила меня?              — Не знаю. Лучше ты мне ответь.              — Мне уж тем более неизвестно. Мне надо тебе кое-что сказать, раз мы теперь друг к другу без утайки. Это я разорвал их связь, разорвал связь многих и…              Хенджин рассмеялся так сильно, что деревья заскрежетали по небу. Джисон обернулся назад и пересекся взглядом с ничего не понимающим Минхо. Пожал плечами, вернулся взглядом к утирающему слезы Хенджину.              — Ну и насмешил. Ты, Джисон, разорвал лишь одну красную нить, да и то свою собственную.              — Это был сон.              — Это было начало мая, — покачал головой Хенджин. — За кого ты себя принимаешь? Неужто за самого Хана?              — А он — не я?              — Ты, да не совсем. Я знал его. Очень близко.              — Расскажи мне о нем.              — Рассказать? — Хенджин задумался. Замолчал. Нерешительно продолжил. — Никогда я еще не встречал такого понимания, такой преданности, сокрытой в колдуне. Но Хан боялся одиночества, боялся того, что, раз его оставили все, его оставлю и я. Он попросил меня об одной услуге. Тот клинок. Я сделал его по просьбе Хана, — Хенджин слабо улыбнулся, и Джисон понял, что те символы все время были инициалами, спрятанными под извитостью лоз. — Я не знал, зачем он ему, но Хан принялся разрывать души, пытаясь украсть их нить. Я не стал его останавливать. Возможно, тогда я хотел, чтобы у него все получилось.              — И как?              — Почти вышло. Он попросил меня о встрече на этой реке — на той, откуда мы только что ушли. Она ведь не всегда так выглядела. Думаю, ты понимаешь. Когда я пришел на реку, рядом с Ханом было двое. Люди в церемониальных одеждах. Они стояли и не могли пошевелиться. Хан сказал, что до этого все делал неправильно. Никакие заклинания, никакой нож не были нужны, а все оказалось гораздо проще.              — То есть?              — Он сказал, что сначала ему нужно связать себя нитью с человеком, а потом оборвать ее вновь и повязать вокруг моего запястья — тогда все точно выйдет. Я согласился. Он оборвал их нить, повязал один конец вокруг своего запястья, и когда душа, оставшаяся в теле, потянулась за исчезающей душой, что-то со мной случилось. Тело растворяющейся души погибло в тот же миг, когда была перерезана нить, поэтому я втолкнул эту душу в тело Хана. Так появился ты, Джисон. От слияния души с телом колдуна появилась волна, сила которой всколыхнула небо. Меня отбросило в чащу. Я долго бродил по лесу, пытаясь понять, что произошло.              — А потом ты пришел в город?              — Да, — Хенджин кивнул. — Я хотел посмотреть, что сталось с теми душами, связь которых не оборвалась, а преобразилась. Я пытался отыскать ваши следы, но даже богам не уследить за юркостью людей. А после я встретил Чанбина, и нашел Сынмина, и познакомился с Чонином. Спустя годы появился ты. Мне было тяжело смотреть на тебя, узнавать в тебе его черты. Но лишь поначалу. Я не понимал, осталось ли в тебе хоть что-то от Хана. Никто из богов еще не решался на ту дерзость, которую совершил я. Прости уж, что я питал к тебе некий, кхм, исследовательский интерес. Вскоре мне стало ясно, что ты потерял свою душу. Она и без того стала размытой, неполноценной, но ты не просто утратил ее. Ты обменялся ею с Ханом, заперев его разум в расколотой душе, а свой разум — в его теле. Ты утратил все человеческое, однако не мог справиться с колдовской силой. Иногда твоя душа пыталась вновь поглотить твой разум и вытеснить из себя отравляющее сознание Хана. Ты не замечал этой борьбы, пока не увидел нить.              — Это был не первый раз, когда она появилась?              — Честно говоря, я устал считать. Но никто не замечал, кроме меня, потому что им и в голову не пришло бы. А ты не ощущал, что в те моменты Хан отвоевывал свое тело обратно. По крайней мере, он пытался. Поэтому у тебя и получилось оборвать нить в ту ночь.              — А тень?              — Это была изъеденная Ханом частичка души. Она все равно не смогла бы переродиться и лишь тщетно цеплялась за телесное воплощение жизни. Но теперь все разрешилось. Ты можешь быть спокоен, Джисон.              — Почему ты молчал? — с обидой спросил он. — Почему ничего не говорил?              — Потому что я ведаю законы мира, Джисон. Я знал, чем все это закончится. Ну, примерно. И я не мог вмешаться. Один раз я уже натворил дел. Много раз.              Джисон больше не задавал вопросов.              Ему надо было подумать.              Хенджин понимал его и не лез с тем, что хотел ему рассказать. О кольце, помогающем сдерживать силы. О желании стать чуть меньше, чем он был на самом деле. О том, как он хотел больше никогда не пересекаться с колдунами, но нашел себя среди них. О том, как он силился забыть Хана, а потом появился Джисон.              Хенджин внутренне обещал себе, что расскажет об этом. Джисон не знал, о чем Хенджин собирался рассказать, но хотел его выслушать. Хотел понять.              Когда они дошли до дома, Хенджин постучал в дверь, и Сынмин впустил его.              Они долго о чем-то говорили, а потом Сынмин открыл дверь и для Джисона. Для Минхо. Они склонили головы в немом почтении друг к другу. Хенджин засуетился, заварил чаю, усадил всех за стол.              Сынмин долго всматривался в Минхо, долго мучал его расспросами, и Джисон уже был готов взорваться, но Минхо нашел его руку под столом и зацепился о его мизинец своим.              Джисон смотрел в чашку чая, на подрагивающие волны в ней. На чаинку, повисшую на дне. На блестящую каемку.              Он думал об еще одних словах Хенджина, которые тот успел сказать ему в лесу. Там было про карты, про гадание и про Минхо. Про то, что Хенджин увидел в его нынешней жизни. Три хвоста, задевающие занавеси в комнате Джисона, и когти, царапающие балдахин с синей заплаткой, обвитой красной нитью.              Может, это Минхо переедет к нему?              Джисон услышал его смех и удивленно поднял голову. Сынмин шутил. И Минхо смеялся над его шутками — не фальшиво, а очень искренне, и Сынмину это безмерно нравилось.              Джисон потянул руку Минхо ближе к себе, крепче сцепляя мизинцы.              Никаких больше душ. Никаких нитей судьбы и предназначений.              Крепче, чем оковы тел; сложнее, чем колдовские мысли; сильнее, чем людские чувства — связь.