Кофейные сигареты, киты и черешневые рыбы

Сынмин размазывал краску по палитре, что-то между ореховым и близким ему, серым. Прикладывает пальцы к стене, надо сказать, что та, уже давно знала о странном "увлечении" Птицы, особенно обостряющемся при появлении Хёнджина. Желтоватая, белая стена ужасающе бледна. И уже предвещала свое преображение, она выглядела напуганной, Мин видел ее такой. - Спасибо, что пришёл, - по-птичьему он обращается ко второму. Они похожи. Оба мало говорили, но любили болтать. И булочки с изюмом тоже любили. Оба с детскими сердцами, но не оттого, что маленькие, с детский кулак, скорре, от быстро затягивающихся царапин, недопитого молока и нелепых рисунком, которых родители Мина никогда не признавали за произведения детско-подсолнечного искусства. - Спасибо, что позвал, она бы, - он сделал глоток, некогда бывшего, кипятка из прозрачного стакана и ткнул пальцемв стену, - уже не выдержала бы, без меня и твоих, ээ, красок, да. - Ага. - Где у тебя кисточки, нет ни одной. - Ах, точно. Сейчас. Мин вырвал свою ладошку из объятий Хёнджина и побежал в родительскую комнату. У Хёнджина руки большие, но щуплые, везде видны венки и кости, хрящики и красные кровяные пятнышки под кожей. - А я вчера шары надувал, - он выныривает из коридора, держась рукой за косяк в дверном проеме. - У Ликса день рождения, завтра, да, - отвечая на безмолвный вопрос Птицы, Джин загадочно улыбнулся в душе. Заинтересовнанно наблюдал за бысторыми движениями рук второго, что рылся в ящике комода, перебирая все, что попадется. Родительская комната самая последняя в доме и самая южная, поэтому тут всегда было жарко, но Хёнджин этого, не знал. Ликси учил его сторонам света, это было так давно. Он чертил тогда ново-найденной палочкой по сухой, немного высушенной замле, юг, уже находился на песке, поэтому его было видно четче всего. И Хёнджин запомнил. Ликс же, в отличие от других дворовых, из-за своей болезни не ходил в школу и часто зависал дома, с книгами которые читал тоннами, пазлами или компьютерными играми. На прошлый день рождения ему подарили компьютер, игры были похожи на звёздные войны. А завтра, надо напомнить, его (последний) день рождения. Не первый, но никто не в силах сказать, а последний ли. А Ликси знал, но не говорил, он верил в чудеса и любил ириски, что липли к его зубам. На Хёнджине очки с желтыми стеклами, в черной массивной оправе. - Все, нашёл, пошли. Мин довольно поднял руку вверх, демонстрируя страшное оружие, применяемое против скучных белых стен его комнаты. - Стой, - Джин остановил его, подходя к Мину и рядом стоящему комоду. Там все интересно. Он заглянул в ящик - чисто и ухожено, и пыль кажется, вытирали совсем недавно, хотя влажную уборку мама Птицы проводила только по субботам. В небольшой котобочке лежали мамины кисти для макияжа: длинные и короткие, совсем тонкие, большие и пушистые. А рядом несколько помад похожих оттенков. - А эти? Они такие красивые, - синяки под глазами наливались краской при виде этого склада "драгоценностей". - Хочешь возьми что-нибудь. Второй удивленно поднял взгляд. Морским почудило в нос, кожа стала мягкая и гладкая, немного влажная. Сынмин посмотрел сторого и разбосадованно, глаза закатились в орбиты. Птичьий взгляд зацепила, как оказалось, ярко красная помада, которая уже оказалась в его тонких руках. Он сделал шаг вперед, прямо к Хёнджину, закатал его рукав до локтя и приставил помадный стержень к руке. Он пах лёгким, сладостным ароматом, будто свежими розами и золотыми рыбами, а ещё сухим печеньем. Провел один мазок, другой, более длинный, тягучий, масленный. Получилось сердце. Кривое, но все же. - Что это? - Джин понюхал то место с рисунком. - Подари его. На руке появился ещё домик. Он закрыл золотистой крышечкой алеющую помаду, положил на место и закрыл ящик комода. В квартире пахло теплом. Сынмин размазывал краску по палитре, что-то между ореховым и близким ему, серым. - Она говорит, что боится. Почему же? Ее голос нежный и чувственный. - Я тоже, - Хёнджин сжимает свои пальцы в замочке, сплетая их, словно длинные щупальца и пряча в изгибах ладоней чужую. - Что? - Я говорю, что тоже боюсь одиночества, - он шмыгнул носом. - Что когда-нибудь стану лишь прошедшим сюжетом, боюсь потеряться, потерять. Сынмин кивнул. Он все понимает. - А Феликс, где он сейчас? - На процедурах, в больнице, ты же знаешь, он.. В ответ Мин, опять молча кивнул. Он приложил палец в чужим губам, убрав свою вторую руку из чужих двух и принялся раскрашивать невидимые ирисы, что успели распуститься на поверхности стены. Те грустно качали головами, гладя по плечам и спинам. И все таки стену они решили оставить все такую же бледную до ужаса, оставили до неизвестного срока. Вместо нее краской заполнились серые камни, собранные со двора. Особенно привлекали на себя внимание плоские, так, как на них было удобнее малевать потерявшимися кисточками. Трясущиеся руки Хёнджина выводили доброго гуппи на одном, из маленьких плоских булыжников. Краска, как и памада на его руке кровянного цвета. Красиво. У вечеру Джин уснул на мягком кресле дома у Мина. Ему снился Кристофер и Феликс, помадная рыба и большой осьминог, совсем не страшный. И ещё, кажется, что-то, но оно забылось в памяти. Джину часто снились сны, самые разные. Иногда он боялся засыпать, и вместо этого перелезал через окно на улицу, оттуда смотрел на звезды, млечные пути и многое другое. Но когда небо чистое - сидел в объятия Ликса, который согревал холодные руки и тело. Они часто ночевали вместе, сидя на пушистом ковре в комнате Ликса, глубокой ночью, казалось никто об этом и не знает, в ночном сумраке их самих - тоже никто не знает. К вечеру Хёнджин проснулся, обнял Мина, попросил отнести Ликсу сделанный ими "подарок". Сынмин только растянул уголки губ в нежной улыбке: - Иди уже. Небо стеклится и отдает лазурным. Тэхён сидит на той самой скамейке, наблюдая за падающими звездами, он гладил по темным гладким волосам Гю, лежащего головой на его коленях. Тому, кажется, нравилось. Холодный ветерок проносится быстро и незаметно, Джин трет подошвы кед о землю, одаривает сидящих своей улыбкой. Те, машут рукой в ответ. Глаза искрятся у обоих. Гитара стояла рядом в черном чехле, оперевшись на деревянную седушку скамьи. У дворовых было много всякой интересной всячины. Обычно, это были вещи единственные и неповторимые, редкие, которые были любимыми, может, немного нереальными. Вот как эта гитара, которая сейчас принадлежала Тэ. Красивая, но совсем старая, видно что прошлый ее хозяин активно ею пользовался, отец Тэ. Он то и учил старшего сына. Уже поздно, но домой идти не хочется. Хенджин сел рядом, слева Тэ, сначала посмотрел на небо, потом по дворовых очереди, затем тихо произнёс: - Звезды смотрите? - Звезды классные, - шепчет Бомгю. - Мне тоже нравится. Джинни бы танцевал по ним вместе с Ликсом, он знал, почти точно, где и какое созвездие можно увидеть, услышать взрывающиеся и совсем маленькие звёздочки. - И давно вы тут? - у Джини уставшие глаза. - Да, ой, то есть, нет, - Бомгю сел, подогнув одну ногу под себя, а Тэ, в этот момент, тихо захихикал. - Понятно, - он подмигнул. - А мне сон снился. Хороший. - А мне уже давно ничего не снилось, уже так месяца два. - Ты ещё маленький, - шепчет почти в ухо брата Тэхён. А дальше Джин не помнит, как он дошел до дома, тихо открыл дверь в квартиру, пытаясь никого не разбудить, но надо сказать, мама даже и не ложилась, ждала его, а по приходу тихо обняла, совсем не ругалась, только спросила где он был и поцеловав в лоб, отправила спать. Джин не помнит, как долго-долго лежал в кровати и много думал. О Ликсе, о Кристофере, о космосе, о киселе и черешево-кровянных рыбах. Все та же ночь, все то же ночное небо. Все тот же родной двор. - Эй, полегче.. - Хо засмотрелся на, со свистом проезжающего мимо Хана, а тот, четко ехал на своем скейте, и прямо на полном ходе, развернув корпус тела помахал ему рукой. - Давай сюда, - подбадривал его Хан, мило хихикая. Минхо, который придерживал скейтборд рукой, уверенным движением поставил его на асфальт, с разбегу отталкнулся правой ногой, плавно помчался на равне с Джисоном. Потоки воздуха обдували тела, чувствовалось, будто они совсем обнажены перед ним. Глаза в глаза. На ресницах появились капельки - слезинки, но это только от ветра. В полуметре друг от друга их скейты мчались, почти на всей скорости. В затылочной части головы стало совсем туманно, да и вообще сейчас было мало что понятно. А Минхо думал, что Хан совсем поехавший, раз решил остаться с ним до самого конца. Не сказать, что его это не страшило, по Джисону это было, парой, видно, Хо это понимал и было это, совсем нормально, его чувства. Хан хотел пройти этот путь жизни вместе с Хо, чтобы ни происходило с ними и где бы они не были. - Я попробую прыгнуть, - расплываясь в улыбке прошептал Джисон. Слишком много чувств сейчас скопилось в теле. Нужна была разгрузка и, возможно обезболивающее. И у Хо тоже. Слишком тяжело было нести все на плечах и шее, до того, что хотелось молча утонуть, где-то посреди океана, держась за руки, и утопиться вместе со всей этой тяжестью и трещинами на сердце. Но это лишь внутренние страницы истории, глядя на человека, сразу их, возможно и не прочтешь. - Ага, - Хо похлопал второго по худому плечу. Хан улыбался душой, губами, всей грудью, пусть будет так. Он размахнулся одной ногой, вторая же ровно стояла на доске, и вот Сон уже славировал через время, оно текло реками, ручьями, а после и вовсе остановилось где-то на западе - прыжок. Мнгновение и дыхание замирает. Всего на мнгновение, будто воздуха критически нехватает. Прыжок. Под ногами проносится скейтборд, кажется, он повис в пространственной тишине. Нога легко касается поверхности доски и соскальзавает. Хан крутанувшись, упал на темно-сереый асфальт, а скейт покатился совсершенно в другом направлении. Кофейный молниеносно подбегает к Сонни. Его руки кружат над телом, а Хан садится, поджав под себя одну ногу, смотря на червонную царапину на коленной чашечке. - Эй! Ты как.. - голос слегка дрожит. Ладони сжались, глаза и тут, и там, осматривают белесую, почти прозрачную кожу. Лоб цел, колено тоже. И первое и второе губы Минхо долго целовали. Бантик срывается с губ, на которых уже отпечалась румянная кровь, что сочилась из царапины. Царапины, всего лишь цврапины. Но.. Хо слишком дорожит им, целиком и полносью. - Ты чего.. Хо.. - ему щекотно до чертиков, он смеётся, пока второй, сидя на коленях, нацеловывает то место, с разодранной кожей. Щекотно и хорошо. Старший поднимает на него свой взгляд. Глаза большие, кошачьи и кофейные, верхняя губа, четко выраженная на лице - будто кровоточит. Сон тянет к нему свои руки, обвивает контур лица, большими пальцами гладит четкие скулы, целует, но уже в губы. Медленно и нежно. У Хо длинные ресници, заметные только при близом ракурсе, точно ракушки. И блестят. Вся кровь с цапины на его губах и он заберет всю его боль, обязательно. Оставит в тепле, комфорте и родных объятиях. - Все хорошо, Хо.. - он смотрел прямо в глаза напротив. - Точно? Тучи белеют на фоне темной, выглаженной простыне космоса. - Да, - улыбается. Хо, завалившийся на Сонни, встает, Джисон поднимается и прямо наблюдает за вторым. Тот, машет рукой и одна ложыжка снова на доске, второй отталкивается, подпрыгивает. Ромашки над гортанью. Доска прокручивается по его ногами пару раз и удачно приземляется на землю. Получилось. Джи, подъезжая к нему захлопал в ладошки и поцеловал в клубничную щеку. - Джисон! - радостно схватил его за шею Хо и повиснул, находу спрыгивая со скейта. - Братец Кролик, эй, не души, - только и счястлив тот. Запах вишневых волос и кофейных губ запомнили легкие. - Как скажешь, - промурчал Хо где-то в изгибе шеи. Хо непереставая целовал за ухом, линию челюсти, щеки, кадык, радуюсь за них обоих. Он заваливается на Хана, а тот в травяной комок. Вечер, когда можно побыть вместе, побыть "дома", почуствовать уют. Им обоим. - Мне так хорошо с тобой, Сонни, - он прикрыл глаза. - Хочу очтаться с тобой навсегда. Здесь с тобой и навсегда. - Я знаю, малыш, - бледно ответил Хан, закусив губу до больной крови, лишь бы снова не потекли слезы. Трещины заживают не быстро, ведь он только и делает, что жует свои губы день за днём, но сейчас это не самое противное. Ночи летом все-таки глубокие, но светлые.