Дышу твоим прошлым

*** К вечеру состояние немного улучшается. Во всяком случае… туман в голове появляется не с такой частотой, как утром и днем. Удается даже передвигаться до ванной, самостоятельно держась за стену. Слушать, как совершенно по-ланьски ругается Лань Сичэнь, помогает добраться и… ни капли не раздражаться. Потому что слова у него пусть и притворно сердитые из-за беспокойства, а руки – ласковые. И струи воды – горячие. Цзян Чэн абсолютно не возражает, что его не оставляют одного в душе. Пусть при этом и неустанно говорят, что так нельзя. Если он упадет где-то, то может удариться. Цзян Чэн только говорит что-то вроде «угу» и удивляется, насколько же может быть приятно, когда о тебе так заботятся. Ведь делают это совершенно искренне, касаются бережно, будто ты из фарфора. Странно. Смешно. Смущает до жути. Только вот отказаться, оттолкнуть – совсем не хочется. — Ты знаешь, что у тебя нет совести? – говорит Лань Сичэнь и хмурится. Почему-то хочется протянуть руку и разгладить эту появившуюся складочку между бровями. Цзян Чэн вовремя останавливает собственную руку, не понимания, откуда это желание. Ему не нравится, что этот мужчина хмурится? Или же это вовсе не его порыв? — Вы с Вэй Усянем решили теперь вместе хулиганить? – Разговор отвлекает, а полотенце уже укутывает, словно ребенка. — Мне далеко до него, — ворчит Цзян Чэн. Выпутаться из полотенца не получается. Судя по довольному лицу Сичэня, он к этому и стремился. — Будешь наплевательски относиться к своему здоровью – мне придется тебя привязать к кровати. — Маньяк, — фыркает Цзян Чэн, делает шаг вперед, но не удерживает равновесие и утыкается носом прямо в грудь Лань Сичэня. Сильные руки мгновенно подхватывают, не давая упасть. А потом выносит в коридор, как делал это утром. — Что-то не помню, чтобы ты сильно протестовал раньше, — настолько вкрадчиво произносит Сичэнь, что у Цзян Чэна вспыхивают от смущения скулы. И уткнуться в шею – сейчас самое лучше. Правда, стоит только это сделать, как он вмиг замирает. Этот жест кажется таким привычным… Естественным. Лань Сичэнь же ведет себя так, словно это и правда всё привычно. — Ты закончил с работой? – спрашивает невпопад Цзян Чэн, осознавая, что за окном уже стемнело. Он не совсем понимает, как себя вести, но, кажется, это всё же можно спросить. — Скоро заканчиваю, — говорит Сичэнь, когда Цзян Чэн оказывается на постели. – Тебе что-то принести? И снова этот взгляд. Почему он смотрит, будто готов принести весь мир? Глупости. — Нет, всё нормально, — заверяет Цзян Чэн. У него получается выдохнуть только тогда, когда Сичэнь уходит в другую комнату. Цзян Чэн вдруг понимает, что понятия не имеет, что делать, когда он вернется. Вдруг начнет задавать вопросы, на которые нет ответа? — К такому жизнь меня не готовила, — бормочет он и тянется за ноутбуком. Возможно, тут будут какие-то подсказки, как быть дальше. Когда экран зажигается, Цзян Чэн молится всем богам, чтобы он работал. Пусть и из ремонта, но бывает всякое. Он бы ни капли не удивился насмешке судьбы: при мастере всё работает, но стоит вынести из сервиса – всё. Удача явно на стороне Цзян Чэна. Он обнаруживает практически пустой рабочий стол, на котором стоит фотография озера, усеянного лотосами. Обнаруживаются папки с документами и пометками «Лотос-Тех». Так, что тут… Множество договоров и файлов с расчетами. Ремонтные ведомости. Снова ремонтные ведомости и… Да. Опять ремонтные ведомости. Это одновременно смешно и невероятно. Неужто тут он тоже работал в той же судоремонтной сфере? Манера составления таблиц, педантичное выравнивание данных, подробный просчет итогов… Если бы сейчас нужно было бы продолжить хоть что-то, он бы беспроблемно это сделал, не тратя время, чтобы разобраться в ситуации. — Надо же, — выдыхает он и переключается на другие папки. Там фотографии… До ужаса много фотографий, словно сюда перенесли их за несколько лет. Цзян Чэн открывает одну из них и замирает. Это какой-то курорт, но определить, где именно находится – невозможно. Но… первое фото и – он стоит на фоне озера с Вэй Усянем. Тот закинул руку на плечо и хохочет, запрокинув в голову. Сам Цзян Чэн фыркает, но при этом готов рассмеяться и сам. Солнце за их спинами стоит высоко, наполняет все удивительным светом. Они такие счастливые, полные радости и какой-то совершенно необъяснимой безалаберности, но не пакостной, а слегка шаловливой. Цзян Чэн листает дальше. Вот тут Вэй Усянь стоит с Лань Ванцзи. У того привычный эмоциональный диапазон табуретки. Но при этом черты лица словно мягче. Или это потому, что он смотрит на черно-красный ураган, который даже с фотографии выглядит так, словного готов потрясти планету от северного до южного полюса. Чёрная косуха, красная лента в волосах, улыбка как прожектор. Как будто из прошлого. Время идет, а он совершенно не меняется. Внезапно пальцы Цзян Чэна замирают над клавиатурой. Не стареет. Только сейчас до него доходит, что собственное отражение в зеркале всё же было несколько иным. То есть… Без сомнений это было именно его лицо, но… моложе. Или не так… Дело не в возрасте. Будто изнутри шла какая-то внутренняя сила. Цзян Чэну резко делается жарко. Он откидывает одеяло. Что за дрянь? Этого не может быть. Наверное, всё же кажется. Но внутренний голос намекает, что всё происходит на самом деле. Цзян Чэн резко переключается на следующее фото и замирает, не в силах пошевелиться. Потому что здесь он с Лань Сичэнем. Щеки начинают предательски гореть. Они целуются. Жарко. Самозабвенно. Вычеркнув весь мир. Одна рука Сичэня на талии Цзян Чэна, вторая – на затылке. Хоть мозг толком и не осознает увиденное. Потому что одновременно это и он, и не он. Да Цзян Чэну бы в голову не пришло фотографироваться во время поцелуя! Что это вообще такое?! Кажется, он даже знает, кто это сделал! Пусть и нельзя услышать смех Вэй Усяня, но он точно там был. В этот момент в комнате появляется Лань Сичэнь. Он подходит ближе, а Цзян Чэн так и не может отвести взгляда от экрана. — Тебе тогда так понравилось на горячих источниках Циндао, — тихо говорит он. – Хочешь поехать? Цзян Чэн молчит. Чем больше всё это продолжается, тем сильнее он путается в событиях и собственных чувствах. Тёплая ладонь ложится на его щеку. — Посмотри на меня, Ваньинь.