Дышу твоим прошлым

И нужно поднять глаза, но Цзян Чэн прожигает несчастную фотографию, которая ни в чем не виновата. Но не может даже сдвинуться, потому что это всё как-то неправильно и неуместно. Всё сильнее ощущение, что он не на своём месте, а появился здесь по какому-то недоразумению. Ну нельзя же быть настолько чужим в собственной жизни, правда? Мысли мечутся как сумасшедшие, поэтому он совершенно упускает момент, когда Сичэнь решительно приподнимает его лицо за подбородок и прижимается к губам. Цзян Чэн замирает, выбитый из колеи. От неожиданности он впускает его, даже не думая противиться. Что там противиться… Дышать тоже не получается! Лань Сичэнь целует так, что можно и позабыть собственное имя. С мягкой настойчивостью, будто не желая, чтобы Цзян Чэн сейчас думал о чем-то другом. Думать невозможно, зато потянуться к Сичэню – без вопросов. Ноутбук съезжает с колен, но сейчас не до него. Пальцы путаются в волосах Цзян Чэна, надежно удерживая затылок и не давая отвернуться. Надо признать, он сейчас об это даже не думает. От поцелуя кровь горит огнем, полыхает под кожей безумием и жаждой. В какой-то миг Цзян Чэн обнимает его и отвечает так жарко, что сам от себя не ждал. Если это безумие, то пусть оно будет безграничным хотя бы на это короткое время. Удержать. Почувствовать. Не отпускать. Потому что у него никогда такого не было. Да и вряд ли когда-нибудь ещё будет. Когда Лань Сичэнь всё же разрывает поцелуй, потому что обоим надо глотнуть воздуха, и прижимается лбом ко лбу Цзян Чэна, тот тяжело дышит, будто был на чудовищной глубине. — Так лучше? – шепчет Сичэнь, обжигая дыханием. Членораздельно ответить не получается. Да и вообще может ли быть какой-то четкий ответ на этот вопрос? Поэтому у Цзян Чэна входит только промычать что-то полуутвердительное, но, кажется, несносного Ланя это устраивает. Он коротко целует Цзян Чэна в переносицу. — Не перенапрягайся. Ещё рано. — Не буду, — наконец-то обретя способность говорить, бурчит Цзян Чэн. Правда, мысли его сейчас совсем не в беседе. И когда Сичэнь приносит ужин, то и не о еде. Ему удается что-то отвечать, радует, что вопросы в основном касаются его состояния, самочувствия и какой-то окружающей ерунды. Перед сном звучит предложение посмотреть фильм, и Цзян Чэн быстро соглашается. Конечно, странно пытаться через это разобраться в чем-то, но так можно хоть немного отвлечься. Только вот он никак не рассчитывал, что смотреть-то они будут, лёжа на кровати, и Сичэнь по-хозяйски привлечет его к себе, обнимая за талию, так, что ничего не останется, как прижаться щекой к груди? И какие теперь, нахрен, воины света, летающие на мечах, если Цзян Чэн ничего не слышит, кроме стука сердца Сичэня? Правда, потом удается смириться с положением делом, хотя слово «смириться» не совсем подходит. Потому что Цзян Чэн быстро расслабляется, ему тепло и комфортно. В руках Лань Сичэня спокойно. А ещё есть ощущение, какой-то необъяснимой защиты, хотя никто Цзян Чэну не угрожает. Как ни странно, сюжет на экране даже увлекает. Там нет ничего такого, что удивило бы нестыковками. Фэнтези-история про демона и небесное царство. Любовный интерес главного героя неприступен и прекрасен, а пейзажи просто восхитительны. Пальцы Сичэня нежно перебирают прядку за прядкой, и эти прикосновения изумительно убаюкивают. Цзян Чэн начинает дремать ещё до конца фильма. Он сквозь сон слышит, как Сичэнь выключает телевизор и свет, после чего немного сползает вниз, так и не выпуская из рук. Цзян Чэн шумно выдыхает, чувствует губы на своей макушки. — Спи, — будто гладит шёпот, обласкивает невесомо и мягко. Спи. Просто спи. Цзян Чэн неосознанно улыбается и проваливается в сладкую колышущуюся тьму. Дышать получается через раз. Что-то ввинчивается в грудь, раздвигает кости, мерзко скребет по рёбрам. Каждый удар вспыхивает болью под веками. Горло сдавливает от дикого крика, который не может вырваться и вытекает кровью изо рта. Кожа горит. Как же ей не гореть, если её медленно сдирают лоскут за лоскутом? А внутри такая дикая пустота, что хочется выть. Потому что там только пепел, оставшийся на обгоревшей плоти. Там ничего нет, больше никогда не будет… Остался только обжигающий холод, и от него не убежать, не скрыться. Обломанные ногти скребут по сухой земле, но зацепиться не получается. Цзян Чэн куда-то соскальзывает и даже не может обернуться. Каждый звук – будто звон колокола. Сколько раз он прозвонит, столько и получится дышать. А вот потом… Сильная рука зверски хватает его за волосы и делает рывок. Цзян Чэн захлебывается собственным криком. — Что, щенок, нравится? – хриплый шёпот вгрызается в висок. – Думал, что-то получится? Слабые не живут. А потом встряхивают, как тряпичную куклу. Слабые. Не. Живут. Сла… — Ваньинь, Ваньинь! – словно через толщу воды он слышит испуганный голос Сичэня. – Проснись, слышишь, проснись, пожалуйста… Глаза с трудом открываются, веки кажутся неподъемными. Голова тяжелая, кошмар не отпускает из своей безумной хватки. Цзян Чэн видит страх в глазах Сичэня, с трудом соображает, шепчет пересохшими губами: — Плохой сон… — Ты кричал, — говорит Сичэнь, но потом выдыхает и сгребает Цзян Чэна, вжимая в постель. – Всё позади, ты в безопасности. Со мной. Нужно, наверное, что-то сказать, но сердце ещё бешено колотится, поэтому выходит только уткнуться в шею и довериться рукам и голосу Сичэня, которые сейчас помогают не потерять связи с реальностью. — Всё хорошо. Я рядом, — продолжает шептать тот, обнимая ещё крепче. Цзян Чэн не сразу понимает, что дрожит всем телом. Что это было? Как-то слишком реально. Слишком… Сичэнь целует его в висок и гладит по волосам. Цзян Чэн вдруг осознает, что ему становится легче. Его ни в чем не упрекают, а наоборот успокаивают и обнимают. И наконец-то ледяные тиски отпускают, позволяя сделать расслабленный выдох. Только вот когда Сичэнь пытается поменять положение, руки сами цепляются за него. — Я здесь, — повторяет он. – И не отпущу тебя. Цзян Чэна накрывает ощущение непривычной защищённости, от которой внутри разливается тепло. Некоторое время он так и лежит, после чего и сам не замечает, как засыпает, пригревшись в крепких и таких надёжных объятиях.