Пси?!.

      — Это бедствие. Он обманул и слинял, — прорычал раздражённо Арсений, слезая с повозки. Он остановился с ней рядом и подал Антону руку, чтобы тот легко сошёл вниз следом. — Я бы нашёл этого мужика и прострелил бы ему голову.       Антон вздохнул. Состояние мужа оценивалось им как паршивое. Притом накапливалось оно уже несколько дней, а сегодня, перед самой поездкой, он получил письмо от своего подчинённого с дурными вестями и на эмоциях чуть не разорвал свой новенький костюм, в который тогда одевался. В итоге намочил обувь, когда скинул со стола чашку с успокаивающим травяным сбором. И обозлился ещё больше. Антон понадеялся, что в дороге, в наслаждении видами и подальше от дел, он успокоится, но к его несчастью этого не произошло.       С непродолжительного начала семейной жизни крутой нрав Арсения, по правде, стал значительно мягче. Он всё чаще держал себя в руках, многие пустяки, которые раньше ему не удавалось пропускать мимо, перестали вызывать в нём ярких чувств, и посуда в их доме намеренно билась лишь раз за несколько месяцев. Успокоению способствовал и находящийся рядом Антон, требующий ласки и примиряющий своим тонким смешанным запахом, кротким голосом, домашним видом и игривым нравом, и возросшее до шести поголовье собак, и пропавшая необходимость вести хозяйство в одиночку, ведь у него появился муж вместе с несколькими дворовыми, включая повариху, дворецкого и возничего, и подаренный Серёжей рысак, и постепенное исполнение собственных амбиций, и даже резко подобревшее к нему общество. Всё вместе способствовало успокоению его нервов, хотя и не исключало всплески агрессии совсем.       Не так давно Арсений связался с некоторыми предприимчивыми людьми в городе, но двое из них оказались неблагонадёжными, с тех пор проблемы ожидали его каждую неделю. То склад сгорел, то цены неожиданно возросли, то оборудование отказалось работать, то наёмного человека перекупили. Андрей Андреевич по возможности помогал, зачастую полезными знакомствами, с ним впрягался и Сергей Сергеевич, забывая о некоторых своих делах и часто встречаясь с сыном для обсуждения дальнейшей стратегии развития их дела. В общественных волнениях он видел большое горе для империи и большой плюс для заводов и любой торговой деятельности. В мечтах Арсения на перспективу были покупка и содержание собственного театра, но это были планы не ближайшего времени, а намёки на счастливую старость.       В целом на предприятии дела шли неплохо, параллельно он ещё успевал помогать Серёже с разросшимся заводом лошадей и с недавно открывшейся ямой, в которой тот стал пропадать чуть ли не сутками. Крупные ставки всегда сопровождались большими рисками. Со стороны, особенно спустя время, становилось понятным, что задумки в целом удавались, и зарубежное оборудование окупалось, но в процессе всё то приносили кучу нервов — Антон уставал ублажать мужа в постели, одёргивать от конфликтных ситуаций и уводить домой раньше, чем тот выпьет больше положенного и полезет играть в карты так же безрассудно, как его младший брат Виктор.       Сначала Антон ещё удивлялся, как старший брат, вечно блюстящий за младшими и старающийся не позволять себе опрометчивых поступков, вдруг переменился на ребёнка, за которым только глаз и глаз нужен, не то влипнет в неприятную историю и на утро проснётся без денег в кошельке. Но затем он понял, что таким муж становился только рядом с ним, тогда он, можно сказать, перекладывал ответственность взрослого рассудительного человека на него и позволял себе подурачиться, забыть про чувство меры, расслабиться. И с одной стороны это Антону льстило, даже безмерно льстило, с другой же он до сих пор не мог совладать полностью с характером мужа и до конца не понимал, как именно того следует успокаивать, уводить домой и до какой степени его нужно отрезвлять, чтобы не получить в ответ на эмоциях сделанную глупость. И, конечно, они потом помирятся, но самого конфликта он допускать никак не хотел, слишком привык жить в умиротворении и любил быть обласканным мужем, а не обруганным.       — У тебя очень горячий нрав и острый язык, — мягко заметил Антон, кивая кучеру, чтобы он заводил лошадей в конюшню. — Ты ведь не хочешь лишние проблемы с законом из-за такой глупости?       — Это не глупость. Простить можно всё, кроме предательства, — сквозь зубы ответил Арсений, встряхнувшись, но не сбросив с себя напряжение. Таким грузным быстрым шагом он один отправился в усадьбу.       Антон тяжело вздохнул, поправил причёску, кольца, жилетку и поторопился за ним. Он толком не успел полюбоваться оранжереей матери и заметить все появившиеся в ней изменения, следовательно упускал возможность с ней об этом со знанием дела поговорить. Удивительным образом, но это увлечение передалось и Антону. Когда он обжился в имении Арсения (а произошло это, стоит заметить, быстро), ему показалось там недостаточным количество растительности, и, подражая матери, он завёл собственную небольшую теплицу, в которой ему помогала верная теперь компаньонка Жужжа, и та лишь своей прелестной компанией дарила улыбку, но не облегчала всех хлопот. К тому же недавно в последний раз, как оценил ветеринар, ощенилась одна из перевезённых к ним борзых, и много времени Антон проводил не с цветами, а с щенятами, играясь с ними, воспитывая, вычёсывая. На всё его просто не хватало. Тут и с мужем прокатись, и домом распорядись, и матушку навести, и другую матушку не забудь, и за настроением бесед следи, новости все знай, на людях бывай, дома уют создавай, в делах мужьиных помогай. Совсем забегался, не знал куда себя деть и применить нормально, раньше у него весь день проходил в ненапряжённой вольности, а теперь отдыхал он только по ночам и утрам, и то, вымотавшись в постели от пошлой любви.       — Любимый мой, успокой свой пыл, прошу, — убедительно попросил Антон, возле самых дверей поймав мужа за плечо. — Расслабься, выпей. Мы давно не собирались вместе. Поверь, твоему недругу воздасться, он не стоит и крошечной доли тех нервов, что ты на него тратишь.       — Твоя истинная вера в небесное правосудие поразительна, но я предпочитаю решать всё на земле, когда в результате мне не придётся сомневаться, — ответил Арсений, тем не менее несколько сбавляя пыл.       — Это слова праведного грешника, — осудил его Антон. — Надеюсь, я смогу отмолить перед Богом всю твою несдержанность и дурные помыслы.       — Дурные помыслы у меня только во время гона, — оскалился, точно дикий голодный зверь, Арсений и прошёл мимо всех собравшихся в столовой в сторону кухни. В дороге он запачкал руки и давно желал утолить свою брезгливость, хорошенечко их обмыв и поправив на себе новенький наряд. Антон же поприветствовал всех собравшихся и ненароком предупредил, что «муж сегодня не в духе», после чего опустился на своё место.       Когда все собрались, стали ужинать, обсуждать привычные вещи, делиться наболевшим. Внешне Арсений выглядел собранным и холодным, отчасти спокойным, миролюбиво отвечающим на все вопросы, лишь иногда уходящим в резкость, но его феромон, выученный Антоном вдоль и поперёк, так и не пришёл к спокойному состоянию, а на любые неприятные вопросы моментально искажался удушающей тяжестью.       На очередном подобном витке Антон потёр метку на шее. Их связь из-за такой небольшой детали усилилась многократно, и теперь расставание даже в сутки казалось обоим болезненным и нестерпимым, они преимущественно передвигались вместе или находились на одной территории, с возможностью без препятствий оказаться рядом. Из некоторых мужских компаний Антона негласно выписали, он несколько оскорбился таким отношением, зато крепко сдружился с омегами своего возраста и постарше, помимо того продолжал поддерживать тёплые отношения с Наташей, правда, стал видеть в ней младшую сестрёнку, а не настоящую свою подругу. Сейчас она сидела по его вторую руку и с увлечением рассказывала об одном симпатичном альфе, который вчера оказал ей неоднозначные знаки внимания. Говорила она негромко, чтобы и матушка не услышала, и строгий старший брат, по-прежнему ревностно смотрящий на любого пристающего к ней кавалера.       Он упустил, когда Арсений сцепился языками в словесной баталии с Маргаритой Николаевной и уже огрызался на замечание отца немного смягчиться в выражениях. Зато первым почувствовал, как напряжённые нотки в феромоне стали уверенно подниматься вверх, притом так стремительно, что от испуга у Антона защемило сердце. Он попытался оказать ему внимание, взял нежно за руку, но этот жест оказался отвергнутым брезгливым одёргиванием плеча.       — Ну не знаю, от Павла Николаевича я слышала совершенно другое, — отвечала Маргарита Николаевна величественно обмахиваясь веером.       — Мама́…       — А уж Павел Николаевич, разумеется, самый первый эксперт в подобного рода делах?       — Ну не самый, конечно, но и он что-нибудь да знает. Сыночек, что такое?       — В наше время отчего-то всем всегда всё известно, и на любого человека найдутся те, кто будет обличать в нём идиота, и так пока круг не замкнётся.       Хватать Арсения было нельзя, тот бы взорвался, обращать внимание матушки — тоже указывать таким очевидным фактом на его несдержанность, но и сидеть без действий для Антона было сущей пыткой. Он весь извёлся, хотя вида старался не подавать, и только бросал печальные взгляды на мужа, молясь Богу, чтобы тот даровал им обоим терпения.       Увидев настроение Арсения ещё перед самой поездкой, Антон честно попытался отговорить его ехать, сославшись на болезнь или занятость, но тот настоял, ведь не каждый день они собирались полной семьёй. Помимо этого он собирался пообщаться вдоволь с отцом, проверить матушку и договориться с Андреем Андреевичем о каких-то поставках. Антона подобные вещи не интересовали, так что всех деталей забот своего мужа он не знал, помогал скорее улыбкой. Ему было приятно, что его мягкотелый папа пригождался и оказался ценным союзником, становясь полезным хотя бы так, он начинал и Антоном восприниматься, как человек надёжный, порядочный, деловой и все подобные положительные качества, хотя раньше он смотрел на него со стороны матушки и видел сплошные недостатки.       Лёгкость беседы изначально ещё была упущена неверным тоном и придирчивостью Маргариты Николаевны, по-прежнему не особо долюбливающей Арсения и считающей, что Наташенька во много раз лучше смотрелась бы в паре с сыном, чем какой-то пси. Хотя вслух она так никогда не говорила, не при семье Поповых точно, особенно не при Василисе Олеговне, с которой держала тесные дружеские отношения, но вот за глаза, мужу, маме да порой и сыну она проговаривалась о истинных своих чувствах. Впрочем, их нельзя было не заметить по её придирчивой речи.       — Арсений, не называйте Павла Николаевича идиотом! Боже правой, Вы чего! Он благородный мужчина, одарённый прекрасным умом.       — Вы, как всегда, цепляетесь не к тому, Маргарита Николаевна, — отчеканил Арсений.       Антон уже на этих словах и этих нотках понял, что бури было не избежать, потому закрыл лицо ладонями. Наташа положила ему на плечо руку, сочувственно заглянув ему в спрятанные между пальцев глаза.       — Да вот уж я виновата?! Но позвольте, недавно, говорили, предприятие горело. Вот уж умельцы делали, раз пожар поднялся?       Маргарита Николаевна обрисовала ситуацию без чётких лиц и имён, однако каждый за столом прекрасно понял, о каком пожаре шла речь, а этого женщина и добивалась. В тот момент она ощущала свой триумф, потому что очень метко ткнула зятя в его ошибки, она была уверена в собственной правоте и давно уже хотела как-то особо хорошо указать тому на своё место, чтобы не задавался перед старшими, потому более умными людьми. К тому же она искренне верила, что так помогает сыну и обучает его, как следует вести себя с мужем.       Свой итог это поимело, и пожар случился уже не на предприятии, а у них в доме. Арсений стукнул по столу кулаком с такой силой, что попрыгали тарелки с бокалами, что-то пролилось, что-то опрокинулось, а одно блюдечко даже упало на пол и разбилось. Звук от одного удара прозвучал страшный, все сидевшие в столовой разом подняли плечи и опустили голову. А грозный «бздынь» бокала о соседний бокал отозвался в теле Антона холодными мурашками. Ему было не в новинку всё это ощущать, но каждый раз был точно первый. Желаемого им привыкания никак не наступало.       Покинул их Арсений быстро, по пути задев чей-то стул. Вышел на улицу, где спустя непродолжительное время раздался ещё один мощный удар, на тот раз о что-то деревянное.       — Что это с ним? — искренне удивилась Маргарита Николаевна. — Он же мне так цветочки потоптать может! — испугалась она, схватившись за сердце.       Удивительным образом, но общительные сыновья Поповы при нахождении со старшим братом в одном помещении начинали преимущественно молчать и становились до того кроткими послушными, что нельзя в них было различить их черт, одни лишь с годами выработанные тактики — не привлекать лишнего внимания — и говорили за них. Но стоило Арсению покинуть усадьбу, как они облегчённо выдохнули и стали шептаться друг с другом, то и дело поглядывая на дверь и в окно. Наташа присоединилась к ним, она была опущенной духовно, улыбалась грустно — поджатыми губами, что совсем её не красило. Поповы старшие только головой покачали да приобняли друг друга — для них подобные сцены были слишком естественны и по-прежнему болезненны, чтобы что-то ещё говорить о них.       Антон услышал топот подъезжающей повозки, подошёл к окну и увидел за ним бабушкин экипаж.       — Я пойду встречу, — сказал он уходя.       — И мужа своего успокой, — наставила его матушка.       — Было бы это так легко сделать, — огрызнулся негромко Антон, впрочем, оказался услышанным, и поскорее направился к воротам. Там он крепко обнялся с вылезшей Людмилой Васильевной, поговорил с ней, обрисовал недавнюю сценку, и они вдвоём, с её наставления, пошли искать исчезнувшего Арсения.       Найти его было несложно по звукам. Он ломал остатки недавнего деревянного ведра, растаптывая их ногами и кружа вокруг крепкого давно здесь росшего дуба. Кулаки обеих рук у него толком не разжимались, на костяшках выделялась яркая кровь. Лицо у него исказилось острыми чертами, а взгляд стал такой дикий, что Антон побоялся долго на него смотреть. Бабуля не побоялась, но скривилась и закрыла нос рукой.       — Боже, зятёк, как несёт-то от тебя. Дуру дочку ты мою не слушай, а пыл свой не в дерево отдавай, а в жену свою ненаглядную. Оно с одного на другое хорошо переходит.       — Бабуль, ты меня совсем не любишь, — осуждающе сказал ей Антон.       — Пора бы тебе научиться уже так ублажать, чтобы и ему, и себе хорошо делать.       — Мне по-прежнему неловко с тобой вести подобные разговоры, — пробурчал он в ответ, — но моя претензия не в том, что ты меня не бережёшь, а в том, что не думаешь обо мне, как о приличном человеке. Неужели ты хочешь, чтобы мы повязались прямо на нашем совместном ужине? Чтобы все присутствующие прекрасно знали и слышали, что происходит в спальне?       — Есть тебе дело до них? У тебя забота одна. А за спокойного умного собеседника они тебе ещё спасибо скажут. Да выведу я их воздухом подышать. То же мне, о всяких пустяках переживаешь.       Не успел Антон ей ответить, как Арсений резко схватил его за руку и потащил за собой в усадьбу. Людмила Васильевна появилась за ними, проследила за тем, как они почти что взлетели по лестнице вверх и радушно сообщила всем заседающим в столовой, что во избежание конфузов лучше прогуляться минут десять-пятнадцать по свежему воздуху. Со стола Лизонька с помощницей в одночасье перенесли всё на улицу в как раз подходящую по размеру беседку.       Антон спотыкался не единожды, несколько раз чуть не упал, но всё же благополучно добрался до своей бывшей спальни. Не отходя от двери, Арсений прижал его к стене и стал голодно целовать, не глядя стараясь снять с него одежду. В состоянии злого возбуждения он крайне плохо ориентировался, чудом только комнаты не перепутал, поэтому с вещами ему помогал Антон, умудряющийся и раздеваться, и мужа раздевать, и шею на ненасытные поцелуи-укусы подставлять.       — Арс… Ну, Арс, кровать, — бормотал Антон, стараясь выпутаться из хватки и легонько подтолкнуть их обоих в сторону постели.       Но Арсений только прорычал ему в шею, в место метки, широко лизнул её, прикусил ему подбородок и вдруг подхватил его под попу. Подняв в воздух, не обращая внимания на мычание с полувскриками, он перенёс его на кровать и придавил своим весом. Антон прикусил себе запястье, чтобы слишком громко не стонать. От тяжёлого феромона он уже не мог думать, перед глазами всё плыло, и в голове под капе́ль звучали только собственные непотребности.       — Кусаю тебя — я, — прорычал Арсений, прижимая его руку к постели.       В состоянии злобы, смешанной с возбуждением, он становился одновременно груб, невнимателен, ненасытен и спешен, из-за чего и проявлялись в последствии на теле Антона неприятные следы, и сцепка проходила не так, как должна была проходить при естественных обстоятельствах. Но, намучившись в самом начале их отношений, — хватило не так много времени, ведь стресс из-за толков от их брака, из-за развития собственного дела и скверных отношений с тёщей был крайне силён, и помогать его снимать приходилось крайне часто, — Антон научился, как утешать мужа с наименьшими для себя неприятностями.       Во-первых, он был послушен. Послушен до одури, и не двигался, если только его не вертели. Он становился полноценной куклой в чужих руках. А если держать его начинали слишком сильно, то главное становилось не сопротивляться, а выражать неприятные звуки и щебетать под нос недовольства, порой, в редких случаях, помогали лёгкие укусы в чужую шею или плечо, но они не должны были быть слишком сильными, а то произвели бы совершенно другой эффект.       Во-вторых, требовалось быть громким и отзывчивым, незаметно подбадривать, способствовать толчкам, стонать в своё удовольствие и сверх меры, потому что в такие моменты гневно-возбуждённое состояние постепенно переливалось в обычное возбуждение, и чем ярче он излучал немыслимую похоть, тем скорее происходил переход.       В-третьих, пожалуй, самое для него неприятное — следовало не терять собственной головы. Во время обычной вязки главной думающей, хоть и весьма относительно, силой был именно пси, он присматривал за процессом, руководил им, ускорял, укорачивал, а омега только плавилась и нежилась под ним. Но во время подобной практики роли переменялись, и следящей силой становился уже нижний. Именно от Антона зависело, как долго у них продлится секс, насколько будет приятной сцепка и когда всё следует заканчивать.       Член в себе Антон научился не просто понимать, а истинно возжелать, потому что чувства он приносил ему потрясающие, и именно в те моменты свою природу он любил безумно, ведь одно лишь вхождение уже связывало его с любовником чем-то душевным, одно становилось продолжением другого, и лишь от этой незначительной, казалось бы, мысли у него сжимались пальцы на ногах и руках. Но помимо самого понимания единения, бесспорно приятного для влюблённой пары, организм от природы имел странную зависимость от подобного соединения. Именно поэтому, не получая высших по блаженству ощущений, Антон всё равно стремился получить хотя бы маленькую их часть, к тому же он знал, что после предварительного этапа шла сцепка, которая через боль и страдания приносила ему такое умиротворение, что он определённо решал страдать каждый последующий раз.       В порыве страсти, избавляясь от последних приступов злобы, Арсений всё же ударил его несколько раз по располневшим бёдрам, и стал входить под не совсем приятным углом, но двигался настолько быстро и безжалостно, что Антон при всём желании едва ли мог что-то поменять. Он покойно лежал на спине, расслабив руки вдоль тела и отдав свои ноги в чужое пользование, потому что знал прекрасно — двигаться самостоятельно ему в такой позиции нежелательно. А когда Арсений уже остыл немного, сексуально раскрепостился и прижался к нему крепкой грудной клеткой, в которой даже через кожу и кости чувствовалось жаркое сердцебиение, Антон едва не пропустил самый важный момент. Тогда и толчки пошли как надо, и заполненность стала исключительно приятной, и грубость схлынула, и лицо приблизилось к шее. Только вот поза была неверной. Антон едва успел прошкрябать Арсению полосы по груди в попытке оттолкнуть и укусил его напряжённое плечо, так быстро оказавшееся рядом.       Это помогло. С рыком Арсений поднялся на колени, а его потащил за собой, бесцеремонно переворачивая по пути. Но Антону только и в радость было повернуться да встать перед ним по-собачьи, немного прогнувшись и разведя ноги, точно вот-вот ляжет, потому что следом Арсений накрыл его собой, так же крепко прижавшись, повёл носом по холке и укусил в неё, в достаточно привычное место, где меньше всего боли ощущалось и быстро заживали раны.       Вскричав по обычаю, Антон побился несколько секунд в болезненных судорогах, пока в нём разбухал, связывая, узел, и успокоился, обессиленно рухнул, прижатый чужим горячим телом. Сопротивляться, когда шея находилась в захвате, было неудобно, к тому же из такой позы, поэтому ответной боли Арсений не получил, зализал место укуса и стал тихонько осыпать всё основание шеи супруга поцелуями. Терпко вылизывал его под ушами, походя не то на чистоплотного кота, не то на безмерно любвеобильного пса, а под конец, когда узел стал спадать, а сделал он это на этот раз весьма быстро, прокусил след от метки, обновляя его.       Укус во время сцепки и укус для метки — различные виды укусов. Первый не протыкал толком кожу, а лишь сдерживал за неё. Второй же отличался проникновением клыков под кожу с занесением вещества, которое некоторое кличут ядом, как у змей, в кровь. Вещество то имело и обеззараживающий, и связывающий, и успокаивающий боль характер, поэтому, вскрикнув второй раз, Антон затрясся и ослаб, ощутив себя нанизанным с двух сторон на шампур, но отчего-то очень этим довольным. Хотевший спасть узел даже чуть окреп, по новой раззадорив его организм на блаженный пик, только он же и высосал из него остаток сил, так что кроме члена в себе и тяжести на себе Антон больше ничего не мог ощутить. И воздуха у него было мало в лёгких, весь его забирал феромон, от которого ему пришлось прятаться, зарываясь носом в подушку.       Арсений слез с него, повернул на бок и обнял со спины. Первое время они восстанавливали дыхание. Феромон стал совсем безопасным, ласковым, словно Жужжа, такой и укусить не мог, и любого другого вреда нанести. Антону нравился такой миролюбивый запах, он повернулся к мужу лицом и поцеловал, самостоятельно стараясь поближе прижаться к его тёплой, немного волосатой груди.       — Сколько тебя ни стриги, всё равно обрастаешь стоит ночи пройти, — вздохнул с сожалением Антон, лениво играясь пальцем с его длинными тёмными прядками.       — Каким бы я зверем был без базового ухода, — промурлыкал Арсений, потираясь в ответную ему носом по шее.       Антон засмеялся от щекотки, оттолкнул его за плечи от себя и задорно сказал:       — Ты и без того зверь. Не снаружи так в душе.       Арсений клацнул перед ним зубами, а потом пободался о его нос своим.       — От тебя так пахнет нежно. Так непривычно. Так… юно что ли… Последний раз от Наташи схоже пахло, если честно, когда она совсем ещё маленькой была.       Антон замолчал, перестал улыбаться и прочистил горло, задумчиво поглядев мужу на аристократичный профиль. Взял его за руку, погладил пальцами по ладони, немного сжал её.       — Мы вместе достаточно месяцев, — негромко сказал он. — И я себя ощущаю по-другому. Не хочу ничего точно говорить, но последнюю неделю я чувствую себя как-то странно.       — И сцепка у нас почти сразу спадает, — выдохнул Арсений, крепче прижимая его к себе. — Если так, — прошептал он ему в лоб, носом щекочась о мягкие волнистые волосы, — Мне нужно быть с тобой аккуратнее. Беременность меченой омеги несколько отличается от обычной, но всё равно лучше состорожничать, не хочу, чтобы твоему ребёнку что-то помешало хорошо развиться.       — Как ты сказал? — возмутился Антон. — В смысле «моему»?       — Нашему, дорогой, прости, — защебетал Арсений, ещё теснее прижимая его к себе. — Я не молод и уже отчаялся заводить детей. Но да, ты прав, это наш ребёнок. Спасибо Богу или кому угодно другому, кто сидит в небесной канцелярии за то, что ты появился у меня. Такой ты чудесный.       Антону очень льстили такие слова, и отказываться от них он был не намерен, только легонько краснел от удовольствия и бодался. Осадочно после вязки они были слишком тесно связаны друг с другом, особенно после повторного мечения, это что-то на уровне химии и внутренних процессов, и феромон пси дурманил похлеще обычного, возможно, и хлеще, чем во время секса. Просто на другом уровне.       — И будет у нас много-много детей?       — Около трёх, но не больше пяти, — без сомнений ответил Арсений и со смешком уточнил: — Не смотри так. Это даже не мои планы, а физиология. С каждым последующим ребёнком у меченой омеги вероятность забеременеть падает. Больше пяти детей ты при всём желании не выносишь, твой организм просто поставит блок. В среднем рождается трое детей.       — Но от обычного альфы можно понести столько, сколько выдержит тело.       — Ну, а я необычный альфа, дорогой. Те сведения, которые я имею о своём типе, говорят мне так. И, знаешь, три ребёнка, два, один — по-любому лучше, чем ни одного. Надеюсь, что беременность пройдёт без проблем.       — С твоими-то приставаниями, — фыркнул, дурачась, Антон.       Арсений с улыбкой обнял его последний раз, поцеловал в лоб, поднялся, размялся и потащил за собой вниз. Шёл тот неохотно, тело после покрытия стало мягким, грозило развалиться на полпути. Они спустились, вошли в пустую столовую, откуда с радушием на лице и бегающими глазками Лизонька проводила их до веранды.       Самым сложным для Антона было пережить первые несколько минут рассматривания себя остальными. И метка на шее горела пуще всех предыдущих разов, потому что её буквально прожигали любопытными взглядами. Но с другой стороны, он научился принимать эту сторону своей жизни. Арсений был напрямую связан с чем-то низким, непотребным, животным даже, и окружал себя животными, собаками, лошадьми, людьми необычными. С ним он уже приучился жить в гармонии с природой, и почти приучился к гармонии в себе самом. Так что потребность мужа в сексе он разделял и принимал, как обычную потребность, какими были сон, приём пищи, дыхание и тому подобное. И приучал себя к мысли, что ничего предосудительного в этом не было, по крайней мере перед близкими людьми ему точно не хотелось смущаться подобного.       Да и радость от того, что успокоившийся наконец Арсений вёл прелестные беседы со своей семьёй и его родственниками, вызывая у Наташи искренний восторг, и расслабляя остальных, он ощущал в полной мере и был горд приложить к этому свою «руку». Точно дикого зверя обуздал.       — Павел Алексеевич новый спор затеял, слышали? На этот раз на графиню K.       — Да этот ваш Павел Алексеевич, — отмахнулась Людмила Васильевна, — с детства его знаю. Негодный мальчишка был. Лишь бы учудить чего. Вырос, стал отцом, человеком взрослым, добрым, рассудительным, а по-прежнему дурачится, точно ему не больше семи лет.       — Мама́, ты ни о ком не можешь сказать доброго слова. Смерть отца на тебя сильно повлияла.       — Дочура, я теперь гетера. Завидуй молча.       — Мама́, — с неудовольствием сказала Маргарита Николаевна, легонько ударяя ложечкой по чашке. — Нашла чем хвалиться. Одиночеством! Посмотрите на неё!       — С тобой говорить, дорогая, как с котёнком. Тот и то больше поймёт.       Андрей Андреевич уверил жену, что это неправда, и та, привыкшая к характеру матери, польстилась на заботу к себе, сохранила лицо, настроение и вернулась щебетать дальше. Успокоившийся Арсений даже попытался, и вполне удачно, найти с ней общий язык.       Цветы цвели, птицы пели, жизнь шла дальше.       Какое ж медовое счастье, аж приторно. Но его бы не помешало многим людям. А Антон, несмотря на некоторые сложности, появлявшиеся и ещё только собирающиеся появиться у него на пути, был истинно счастлив. Думать иначе — глупость, хотя и не каждый бы оказался доволен, будь он на его месте. На том история кончается, хотя смею уверить и дальше жизнь их сложится благополучно. Антон поближе познакомится со старшей сестрой Наташи, а то лишь на свадьбе пересекались разок, и та окажется чудесной девушкой, познает радость и горе материнства, попутешествует по странам, искупается в морях и океане, получше узнает о разных ремёслах, о мануфактурах, скачках, сдружится с Сергеем Борисовичем, укрепит, но чуть позже, свои отношения с Дмитрием Темуровичем, будет втянут мужем в разные события, которые разрешатся в лучшую сторону. Не без нюансов, но где ж их не бывает. Жизнь слишком долгая, чтобы укладывать её в книгу. История сказана. Конец.