Пси?!.

      Утро для Антона началось не с вкусного завтрака, хотя и с него тоже, а с радостной матушки, которая крепко обняла его и обрадовала новостью, что сегодня ближе к вечеру у них соберутся все Поповы. В качестве повода она назвала прошедшие три месяца с прошлой подобной встречи, и дополнительно она выразила надежду, что он уже успел определиться в своих чувствах и сможет всех порадовать своим ответом.       С чувствами Антон, бесспорно, примирился, признал свою влюблённость и отметил желание видеться с Арсением, дышать им и разговаривать с ним — как необходимость влюблённого человека в предмете своей любви. Но с пониманием, а нужно ли ему вообще всё это, то есть с мозгом, а не сердцем, той своей разумной частью, он договориться по-прежнему не мог. Выкидыш был буквально позавчера, и он тогда сильно на него повлиял. На некоторое время желание увидеться с Арсением в нём угасло совершенно, правда, уже через несколько минут оно возросло до такой степени, что он чуть ли не вскочил на коня, чтобы лично добраться до его имения. Сильно на нём сказалась и потеря незапланированного ребёнка, он всё думал, насколько Бог одобряет всё это, и как часто от того же Арсения уже могли вынести и родить, но из-за его особенностей не делали этого. сталкиваясь с подобной позавчерашней ситуацией. Но ведь, если Бог создал пси именно такими, значит, ничего богохульного в потере младенца не было. По крайней мере такие мысли Антона заметно успокаивали.       Прослонялся он и пролежал без дела до обеда. Поел, соврал матери про то, что с большой радостью ожидает скорой встречи со всей семьёй Поповых и скрылся с её глаз читать. Чтение помогало несильно, чаще он от него отвлекался, но всё же это было единственным занятием, убивающим время. Затем, устав бездумно читать, Антон спустился в гостиную и стал играть на пианино. Из-за погружённости в игру он не заметил, как в комнату вошли. Ему вдруг почудился родной запах, но тогда же он определил в себе безумца и с фырком продолжил играть дальше.       А безумством это не было. Ведь вскоре ему на плечи легли тёплые ладони со сбитыми, успевшими затянуться костяшками. Антон прекратил играть, и сердце у него тогда, болезненно дёрнувшись, замерло. Он сглотнул, повернулся и принял с радостью объятия, носом припав к крепкой груди. Тогда он окончательно понял, что скучал, и последние минут десять играл исключительно тревожную музыку.       — Доброго дня тебе, мой хороший, — промурлыкал Арсений, поглаживая его по волосам. — Ты так увлечённо играл, не хотел тебя отвлекать. Прекрасная, хоть и тяжёлая, мелодия.       — Прекрасное может быть тяжёлым?       — Вполне себе. Я иногда встречал мёртвого зверя, он был абсолютно неподвижен, окоченел, безжизненные глаза стоят на одном месте, смотрят в небо, но как будто в никуда, но на его мёртвое тело так хорошо ложился свет, и окружающая местность была так хороша, что несмотря на тяжесть смерти, одно подходило другому и картина складывалась великолепная. Ужасное может быть прекрасным, ведь красота в глазах смотрящего.       — Тогда с уверенностью заявляю, что ты красивый. И ничего ты не сможешь мне противопоставить.       Арсений тихонечко засмеялся, покивал и, наклонившись, оставил тёплый след от поцелуя у него на макушке.       — В таком случае, мой дорогой, я тоже смотрю на тебя и вижу красоту.       — Ты повторяешь. Так нечестно. Мы одни? Мы одни. Арс, — Антон повернулся к нему полностью, посерьёзнел, хотя только что задорничал и взял его руки в свои. — Ответь мне, пожалуйста, честно. Ты меня любишь?       — Ох, какие вопросы, — Арсений загладил ему выбивающиеся пряди волос за уши и мягко, но и достаточно неумолимо ответил: — К моим годам любовь приходит постепенно и является лишь приятным дополнением. Ты мне нравишься, с тобой можно создать семью, а большего мне и не надо. И чтобы не смущать тебя, я даже не буду спрашивать обратное. Скажи лучше, от чего такая серьёзность? Почему вдруг задал этот вопрос и так напряжён?       — У меня два дня назад случился выкидыш, — с трепетом поделился Антон, сжимая его руки.       — Мгм, бывает. И как? Твоя матушка об этом знает?       — Да, но она думает, что это было отравление. Пришедший врач посоветовал обставить всё именно так.       — Хорошо, — просто ответил Арсений, закончив тем самым разговор.       Но для Антона тема была совсем не закрытой, а глубоко личной и оставившей в его сердце огромную дыру, наполнившуюся очередными переживаниями. Он возмутился тому, как легкомысленно отнеслись к пережитым им эмоциям, крепче сжал удерживаемые им пальцы, сильно нахмурился и сказал вслух:       — Хорошо? Арс, это не было хорошо! Мне было страшно! Я думал, что натурально умираю!       — Я же предупреждал тебя, что такое может случиться. Антош, я не видел никогда, как это происходит. Поверю тебе на слово, что это событие не из приятных, но сейчас-то всё хорошо? Ничего не болит, ведь? Эти выкидыши, насколько я знаю, абсолютно безвредны, нечего и переживать.       — Да как ты можешь так просто об этом говорить! — почти прикрикнул Антон.       Арсений только брови вверх поднял. Во всём остальном он оставался человеком спокойным и даже хладнокровным, хотя свойственная второй стороне его характера мягкость всё равно выступала в том, как он держал руки. И отвечал он, стараясь примирить чужие эмоции, спокойно и чётко. Только в противную сторону запах его стал резче и наполненнее, как случалось во времена недовольства, когда не следовало подкидывать поленьев в начавшийся разгораться огонёк.       — Дорогой мой, а что именно из произошедшего тебя так цепляет? Я тебе говорил, что без метки омеги не могут выносить ребёнка, поэтому у них происходит выкидыш. Да, я не посвящал тебя в детали, потому что сам их не знаю. Другие омеги как-то сами разбирались с последствиями. Моё дело — предупредить. И если бы ты согласился на метку, то никакого выкидыша и не произошло бы.       — Я бы стал носить твоего ребёнка.       — Да, ты бы стал носить моего ребёнка. Эта идея тебе настолько не нравится или что? — эти реплики Арсений проговорил холоднее, начиная раздражаться от поднятой темы и увиденной недоистерики ещё сильнее.       — Я… я не знаю. У меня нет к этому неприязни… Но я ещё так молод…       — Ты вообще знаешь, зачем родители устроили тебе все эти смотрины? Зачем мы собираемся сегодня здесь всей семьёй? Антон, включи голову, мальчик мой. Тебя выдают замуж, чтобы ты уже продолжал род. Сколько-то месяцев ты поживёшь, потом забеременеешь, и через год у тебя уже будет ребёнок. Особенно, если учитывать наши с тобой темпы вязок.       — Но я тебе ещё не ответил, — тихо сказал обескураженно-нахмуренный Антон.       — Так отвечай. Мне кажется, ты уже достаточно узнал обо мне. Знаешь, Людмила Васильевна права. На тебя, и правда, надо надавить, иначе я решения от тебя и через год не услышу. Я жду ответ сегодня до… ммм, до шести часов вечера. Ровно. Ты можешь согласиться на метку и дальнейший брак, либо отказаться. Если не ответишь мне до шести часов, я самостоятельно принимаю решение и мечу тебя, даже если ты не будешь на то согласен.       — Арс!..       — Антон, я всё сказал. Отношения в тайне очень выматывают, но ещё больше выматывает невозможность сделать тебя полностью своим. Я лишь раз пометил по юности омегу, и могу тебе сказать, что это превосходное чувство. Омега и пахнуть начинает роднее, и метка показывает принадлежность так же, как это делает обручальное кольцо. И у меня появится возможность наконец-то стать отцом. Не хочешь метку и отношений со мной, просто скажи об этом. До шести вечера. И не бойся мне отказать, я тебе за это ничего не сделаю, просто приму и уйду из твоей жизни, чтобы не мешать тебе искать счастье с другими.       Антон повесил голову и опустил плечи от тяжести решения, которое на него упало с этим условием. До шести часов вечера времени было предостаточно, его должно было хватить на взвешенный ответ. Но он и начинать думать о нём не желал. Не желал заканчивать отношения, боялся их переводить в официальное русло. Только вот его подвели к краю обрыва. И странным или вполне логичным образом, но это понимание, что он по-любому, в этот же день, будет сброшен вниз, если не решится сделать шаг самостоятельно, несколько его успокоило. Арсений поцеловал его коротко в макушку, легонько сжал ему плечи и вышел из гостиной, забирая с собой и предостерегающий, но по-прежнему успокаивающий лесной аромат.       От открывшихся из гостиной дверей отскочила близко стоящая к ним с обратной стороны Наташа и сразу же, спрятав за спиной руки и опустив голову, отошла в уголок к большому окну.       — Неприлично, сестрёнка, — тихо сказал Арсений, косо на неё глянув, и пошёл дальше по коридору.       Наташа же без промедлений влетела в комнату, пряча в себе все чувства, скорее села рядом с Антоном и горячо приобняла его.       — Я очень рада тебя видеть! — ненатурально бодро, слишком отличимо от обычного её состояния, сказала она. Непонятно было, только от эмоций услышанной тайны она была такой неспокойной, то ли в целом сегодня день на неё такой выпал, или что-то куда большее поразило её, лишив присущего ей уверенного спокойствия.       — Ты всё слышала? — под нос спросил Антон.       — О чём ты? Ох, ну, не всё. Я… Честно, не думала, что между вами с братом что-то есть. Мне казалось, он тебе не понравился. Ведь… ты знаешь, Арс бывает то душой компании, то невозможным человеком. Но… у вас с ним, видимо, серьёзно. Я никому не расскажу, честное слово! И я, правда, слышала не всё. И плохо так делать, я знаю, но мне так интересно было. Прости мой интерес, прошу. Прошу тебя, Антош. Простишь?       — Прощу, — со слабой улыбкой ответил Антон и обнялся с ней.       Они поговорили о последних новостях, привычно расслабились в компании друг друга и в довольно приятном расположении духа отправились в столовую. Своего личного мнения касаемо отношений со своим братом Наташа не высказывала и вообще, казалось, забыла об этом или мастерски делала вид. Ей была не чужда эмпатия, и своего хорошего друга она точно не хотела утяжелять своими расспросами и вниманием.       Лизонька доложила, что Арсений ушёл гулять по лесу. Из семьи Поповых в гостиной собрались за исключением названного почти все, не было одной из дочерей и запаздывал Вячеслав. Они все друг с другом поздоровались, обменялись комплиментами и, пока накрывали на стол, решили пройтись по саду. Маргарита Николаевна с радостью показывала, каких успехов она добилась до прошедших три месяца, с её лица не сходила улыбка гордящегося любимым делом человека. В получаемом внимании и похвалах она с радостью утопала и по-новому вырастала, двигаясь плавнее и увереннее, смотря с точным знанием, какая она молодец и как остальные восхищаются ею за проделанные труды, в особенности важная для неё новая знакомая — Василиса Олеговна.       Продолжили беседы в доме. Антон по обычаю сыграл для гостей на пианино. Сначала немного сбился, когда интуитивно выбрал именно ту песню, во время которой Арсений незаметно подошёл к нему сзади и положил на плечи руки. Он вздрогнул так, точно действие дословно повторилось. Но в комнате не стоял лесной запах, и при свидетелях такого бы точно не повторилось. Не в их настоящих отношениях. Отныне та мелодия крепко ассоциировалась с недавним разговором и человеком, с ним связанным, поэтому Антон выбрал другую музыку.       После они сыграли одну игру в штосс, к ним присоединился Вячеслав с горшком какого-то невысокого яркого цветка, именно такого, какой искала Маргарита Николаевна, с одной незначительной на первый взгляд, но крайне важной для хозяйки разницей — ей требовалась другая окраска листьев, а такая уже была в её коллекции, потому оказалась ей неинтересна.       Пришла Лизонька, пригласила всех к столу. Накрыто было красиво и богато. Пустовало только два места: Арсения и Людмилы Васильевны. Время было раннее, гости голодными ещё не были, да и хозяева с обеда не нагуляли аппетит, так что большею частью вели беседы. Закончив обсуждать сплетни и внешнеполитические вещи, перешли к главной теме вечера, и сразу все взгляды перенеслись на Антона, который, сидя во главе стола, хотел оказаться где-нибудь на другом материке.       — Душенька моя, признайся, что ты, как? Не напрасно ли всё это было? — спрашивала матушка, но он как принял задумчиво-грузный вид, так его и не покидал, боясь даже рта раскрыть. — Что сегодня с тобой? Весь день рассеянный какой. Тонюшка, не болит ли ничего? Ну вот и как с тобой, негодником, разговаривать? Чего ты всё молчишь. Обидел его кто?       Все альфы, кроме отца, Поповых в одно время стали мотать головами в стороны.       — Вам самим Антон нравится? — в полустрогой манере спросила их Василиса Олеговна.       — Безусловно, матушка, — заверил её Виктор.       — Как Ньютону физика! — горячо ответил Вениамин.       — Такой прелестный юноша не может не вызывать симпатии, — лаконично сказал Вячеслав.       — Наташенька, — обратилась Маргарита Николаевна, — ну ты скажи. Вы с Антошей так сблизились, ты у нас так часто бываешь! Как у вас дела?       — Мы хорошо сдружились с Вашим сыном, — чуть протараторила та в ответ.       — Неужели только сдружились? Мне казалось, у вас там такие тёплые отношения. Неужели не рассматриваешь его в качестве своего жениха? — удивилась Маргарита Николаевна. Её вид был в высшей степени разочарованный и недоверчивый, и с беспокойной Наташи она не сводила своих внимательных светлых глаз, которыми, словно щипцами, старалась вытащить из неё побольше правдивых слов.       И такое давление на Наташу повлияло. Она резко ответила:       — Нет!.. Не… не мне он принадлежит, извините, — договорила уже себе под нос, опустила голову и глаза. Ей стало плохо от вырвавшихся слов, но они ведь птички, вырвутся — не поймаешь. И обратить их вспять уже не получится. Так что она только косо посмотрела на такого же подавленного Антона и сжала губы с определённым намерением больше и рта не открывать на эту тему.       За столом же от её слов поднялся негромкий шум. Взрослое поколение всполошилось, молодое же удивлённо-заинтересованно поглядели то на сестрёнку, то на потенциального жениха. По большей части принялись толковать значение сказанных слов родители с обеих сторон, они повторно у Наташи спрашивали, о чём и о ком шла речь, но она упорно ничего не отвечала, и Антон не отвечал, только отворачивался. Расспросили тогда Поповых младших, но и те ничего не знали.       — Господи, Антош. Не томи! Если кто украл твоё сердце, так и скажи, нечего так скрытничать, — умоляла его Маргарита Николаевна. — Ну право! Не хочешь при всех, пойдём со мной. Один на один поговорим, хорошо? Устраивает, Тонюш? — он покачал головой. — Ну как так! Что ты от меня можешь скрывать, дорогой? Я ведь всё приму, всё пойму! А ты, Наташенька, свет очей моих, родная, что ты молчишь? Ты ведь знаешь, получается. Знаешь и молчишь. От чего? Я ведь не буду никого ругать. Кто бы там ни был! Может, ты расскажешь? Тоже можешь без остальных поговорить, чисто нашим женским кругом, — но и та ответила мотком головы.       — Наташ, расскажешь мне одной? Я обещаю никому не говорить, мне чтобы понимать некоторые вещи, — мягко спросила у неё Василиса Олеговна, но и ей ответ был одинаков.       — Как так! Что за великий секрет такой! Дети наши, ну право, что вы задумали такое?       Только Маргарита Николаевна закончила говорить, в комнату лёгкой походкой вошёл Арсений. Считав царившую в столовой атмосферу, он ещё с ходу спросил:       — Что за траур? — и подошёл к Антону, присел на подлокотник его стула, с той стороны, где сидели старшие.       За столом так и было: взрослые напротив молодых, две линии, и с краю, по центру, можно сказать, Антон, как было сказано ранее — во главе. Так негласно расселись ещё в первый раз, и продолжая моментом созданную традицию, так они разместились сейчас. Единственное, хозяйка дома разместилась с обратной стороны стола, напротив сына, поближе к Василисе Олеговне. Так было сделано нарочно. Она не хотела влезать в эту часть жизни сына, точнее очень сильно хотела, поэтому ограничила себя хотя бы так, посадив его от себя как можно дальше.       Маргарита Николаевна тут же воскликнула:       — От родной матери скрывает, что на душе у него! Принадлежит кому-то, как Наташенька сказала, а кому — непонятно! Спрашиваем — молчит! А может дурное там что? Сердце-то уже волнуется, такое придумывает! Антошенька, мне уже дурно, ну, сыночка, что за секреты, право? И от кого?       — Так это просто всё решается. Вы ж сидите здесь на трезвую голову. А душевные разговоры чего требуют? Шампанского, конечно. Алкоголь имеет знаменитое свойство развязывать язык даже самому тихому человеку.       Решили, что замечание Арсения верное. К столу подали вино, красное и игристое. Разлили по бокалам, выпили сначала шампанского. Наташенька от волнения выпила весь стакан махом и, раскрасневшись, стала икать. Антон же пригубил, но едва дошёл до половины, как отложил напиток обратно на стол.       Арсений приобнял его за плечо и негромко сказал:       — Расслабься. Все уже волноваться начали. Ничего ведь не случилось?       Антон помотал головой. Единственное, что случилось, так это поставленное условие, но о нём говорить ему не хотелось, к тому же это явно показало бы другим их отношения. А, может, он и хотел показать другим их особый статус, хотел, чтобы Арсений не только рядом сидел, всё так же на подлокотнике, вольготно, точно ощущая себя в своём праве, но и гладил, целовал, ласково обращался и всё в таком духе. По правде говоря, он хотел этого так сильно, что с негромким стоном всё же приблизился, нарушил некоторую границу, и по сути закопался лицом в бедро Арсения, закрывшись так от всего мира, кроме одного конкретного человека и запаха. Тогда же на голову его легла тёплая ладонь, очень нежно ворошащяя волосы.       — Антошенька, милый мой, тебе нехорошо?! Что ты делаешь, дорогой, это же неприлично, — с волнением сказала Маргарита Николаевна.       — Не беспокойтесь. Понадеюсь, что мой феромон имеет успокаивающий эффект. Если ему это поможет расслабиться, я буду только рад.       Антон едва слышно, так что никто и не услышал, пробурчал что-то про «как бы член у тебя от радости не напрягся», потому что хорошо знал и помнил, как его любовник может заводиться буквально по щелчку пальцев при любой, в том числе не самой возбуждающей, ситуации. И обтягивающие штаны, с подчёркивающим фигуру верхом очень слабо скрыли бы начавшееся возбуждение. Только подумав о таком развитии событий, Антон стал успокаиваться. Мысли потекли в более приятное и изученное русло, потому вызывали меньше тяжести. Но и углубляться в возникшую тему он не стал, а то это грозило перерасти в реальный секс.       — Понять бы, чем вызвано такое волнение, — запричитала Маргарита Николаевна. — Всё ведь хорошо было? — спросила она у остальных Поповых.       Василиса Олеговна шепотком обсудила с ней последние дни, и то, как вели себя её дети. Они обе пришли к тому, что предпосылок к незадачливой сценке не было никаких.       Не успели они как следует выпить и разговориться, как вдруг в столовую ворвалась Людмила Васильевна, совсем как Арсений в первый свой визит — не то с ноги, не то стремительно, словно гуляющий в бурю ветер. Своей колоритной, но одновременно с тем и незатейливой походкой она подошла к столу и досадливо развела руками.       — Звали на ужин, а по итогу пришла на отпевание. Что вы все такие тухлые? Мы на кого напали или кто умер? Иль настолько вы рады меня видеть, дорогое моё семейство? А, или ты наконец согласился на замужество? — она посмотрела на Антона, как на главный предмет за всем столом, на которого неоднократно направлялись взгляды всех присутствующих. — А это давно пора, — но по направленным на неё глазам внука и Арсения она поняла, что не угадала с причиной странной атмосферы, всплеснула руками и села на свободное место подальше от дочки.       — Мама́, прости, — пролепетала Маргарита Николаевна, поднимаясь и помогая ей получше усесться. — Мы, правда, хотели посидеть хорошо, но такое случилось! Мне неспокойно прям. Тонюша наш закрылся весь в себя. Наташенька рассказала, что у него появился кто, ухажёр какой тайный, а он мне ни словечка! Да разве ж я осудила бы его за что-нибудь? И неудобно-то как…       — Да хватит тебе, — прервала её запалистую речь Людмила Васильевна, — кончай до ребёнка приставать. Сам разберётся, а если нет, найдутся помощники. Времени уже сколько? — она посмотрела на напольные часы и с жаром воскликнула: — Шесть часов уже! Так разливайте скорей! Давно я не пила. Шампанского мне, шампанского. В дороге ещё застряли, дождь недавно очень некстати проходил. Вот и выбрали же вы день…       От упоминания времени Наташа вздрогнула и посмотрела на такого же встрепенувшегося Антона. Время подошло. Арсений провёл ладонью по его спине и склонился над ним. Он определённо ожидал конечного ответа. Нельзя было найти в то время человека более неуверенного и перепуганного, чем Антон. Он замер на минуту точно, ничего не смея решить, боясь до спазмов и лихорадочно бьющегося сердца. Минута перетекла в другую, растягивать дальше не было смысла. Подталкивая к ответу или уже показывая особое к нему отношение, Арсений положил ладонь ему на загривок. Да не просто положил, а крепко сжал, не то наклоняя вперёд, не то оттягивая назад.       Этот жест показался Антону концом и началом одновременно. Не поддаться на него он не мог, боднулся ему о грудь, успокаиваясь от близости, от запаха, соглашаясь на растерзание. Он понадеялся в тот момент, что всё закончено, предопределено и от него не зависит, ведь время прошло. Можно сказать, он окончательно сдался и сорвался с обрыва. Арсений увидел это чётко, вопросительно вздёрнул брови, но не стал ничего спрашивать, осознал в полной мере, что даже если это не было согласием, то было игнорированием ответа, а по договорённости это означало то же, что и согласие. Ощущение свершившегося чуда вызвало на его лице победную ухмылку, насыщенную вопреки настроению этого слова очень тёплыми, даже игривыми тонами.       — Шесть — хорошее время, — сказал Арсений и поцеловал Антона в макушку, нежно перебрав на его затылке пряди. — За это можно и выпить.       Когда вопрос уже был решён, Антон ощутил себя свободным. Привязанным к отношениям, но таким свободным от этого и в определённой доле счастливым человеком, что по-настоящему за последний месяц раздумий расслабился. У него возникло чувство правильности произошедшего. Он получше пободался об Арсения, но организм его был не настолько хорошо развит физически, спина напомнила о себе, ощутимее заболела склонённая шея, поэтому он выпрямился. Прильнул к боку своего возлюбленного, уложив на его плечо голову так, чтобы не видеть остальных. В таком близком положении он чувствовал себя максимально защищёно и комфортно в сложившемся вокруг неловком молчании.       Если раньше подобные ласки со стороны обоих ещё как-то можно было объяснить волнением, феромонами и влечением к взрослому, как к мудрому человеку, то теперь нежность и двойственность касаний перешла всякие границы и определённо говорила о тесном статусе их отношений (на самом деле намного более тесном, чем большинство за столом только могло вообразить).       — Давно пора! — воскликнула Людмила Васильевна, и, не дожидаясь других, поднялась наливать шампанское. Ей подорвался помочь Андрей Андреевич, он стал подставлять каждый бокал, хотя сначала попытался деликатно забрать у тёщи бутылку, но та этого не позволила. — Зятёк внучатый, подавай, — задорно сказала она. Арсений бодро подставил ей сначала свой бокал, затем Антона и сел обратно на подлокотник в пол-оборота.       — Подожди! — обескураженно сказала Маргарита Николаевна, пяля на мать широко распахнутыми глазами. — Как это понимать? Они?! Ты что-то знала и не рассказывала мне?! И какая ты после этого мама? Со своими близкими всем нужно делиться! Тем более со своим ребёнком!       — Что за глупость ещё? — фыркнула та пренебрежительно и постучала своим шампанским ей несильно по лбу. — Повальная честность убьёт этот свет и научит всех врать не обманывая. Так решено уже, дорогие? Венчание, свадебка?       — Да, — уверенно ответил Арсений, не взяв и пару секунд на размышления. — Антош?       Антон пободался о его плечо, по-максимуму отвернувшись от родни, и негромко сказал:       — Доверяю тебе в этом.       Арсений кивнул, погладил его по голове и коротко поцеловал в лоб. Теперь сомнений ни у кого не оставалось. Людмила Васильевна таким исходом была крайне довольна. Она почти что залпом выпила шампанское и тут же подлила себе ещё.       — Подождите! В смысле?! Что происходит? О чём вы? Какое венчание, мам?! Откуда вообще?! И… Ты уверен? Сыночка, но брак с пси… — начала было тревожно рассуждать Маргарита Николаевна, как была перебита матерью.       — Уверен он! Не первый день уже мозги делает. Я тебе, Арсюш, говорила, раньше надо было. Но и то хорошо. Так и правнуков понянчить успею.       — Ты это одобряешь?!       — Да, дочь. Хоть кто-то на старости лет хорошо ебаться будет, дак ещё и законно. Не смотри на меня так, я всё сказала. Арсюшенька, моё благословение ты давно получил, счастья вам, — кивнула она Арсению, отсалютовала ему бокалом и опрокинула его в себя. — Дорогуша, подай-ка рыбки.       Между присутствующими в столовой началась неизбежная беседа, тема которой в представлении не нуждалась. Шла она бурно, с постоянными переглядываниями, перешёптываниями. Маргарита Николаевна никак не могла прийти в себя, она позаимствовала у Василисы Олеговны веер, всё им обмахивала румяное лицо, пила, не закусывая, смотрела на сына с волнением, на его жениха с недоверием и лёгким презрением, то к ним обращалась, то к мужу, то к старшим Поповым, то к матери, у последней выдирала с корнем все знания о том, как давно они в тайне от неё встречались и обсуждали подобное. Она всё никак не могла примириться, ни с обманом близких, ни с тем, что её любимый ребёнок собрался выходит замуж за того, кого бы она поставила ему в пару в последнюю очередь — человека взрослого, в сравнении с ним старого, грубого, вульгарного и плохо себя зарекомендовавшего в обществе, а сколько слухов со стрельбами и отношениями с замужними омегами про него ходило, она от одних коротких воспоминаний уже была в полуобморочном состоянии. Куда сильнее её возмущало то, как и матушка, и достопочтенный её муж Андрей Андреевич оба встали лишь на защиту этого недоразумения. Они уговаривали её успокоиться и не принимать всё так резко. Маргарите Николаевне тогда было совестно лишь за то, что она плохо отзывалась о сыне дорогой её подруги, но по-другому она не могла, изъяснялась максимально честно, извиняясь, держалась за сердце и всё объясняла остальным, почему этот брак — плохая идея, однако её мало слушали. По крайней мере ей казалось, что слушали её недостаточно, а если и слушали, то не понимали по своей глупости всего ужаса.       В конце концов, поговорив в сторонке с Арсением, Василиса Олеговна с выступившими слезами на глазах, силясь их сдержать в себе, как сдерживала всё, будучи очень стойкой и спокойной женщиной, крепко обняла сына за шею, расцеловала его в обе щёки, в лоб и макушку, а потом то же самое сделала с Антоном и перешла к Маргарите Николаевне. Она села подле неё, взяла её за ладони и стала горячо ей рассказывать о том, что ничего это не трагедия и она будет очень рада, если та одобрит их союз. Они ведь хотели породниться, и не важно им изначально было кто займёт место жениха или невесты. Дальше убеждала она похвалами, говорила, что сын у неё очень хозяйственный, любящий свою семью, деловой и тому подобное. Последним её аргументом стал даже не факт, а собственная сердечная радость пристроить наконец своего самого сложного ребёнка в хорошие руки, чтобы он создал себе наконец семью и перестал сумасбродить. Больше всего она, как мать, хотела и ждала этого момента, поэтому даже не просила, а умоляла Маргариту Николаевну, сражённую такой открытостью и эмоциональностью всегда сдержанной Василисы Олеговны, дать своё благословение на брак (как негласной главы семьи). Это действие пробило последнюю броню защиты и склонило хозяйку смириться с тем, кого выбрал её сын.       Она видела их нежность, то, как Антон льнул к этому пси, своему будущему, уже определённо, мужу, как когда-то льнул к ней самой, будучи совсем ещё мальчиком, не выше её самой ростом. Такие откровенные вещи не могли пройти мимо её чувствительного сердца. Поняв, что сын слишком смущён усиленным к нему вниманием, Маргарита Николаевна не стала просить его о разговоре, отложила это на потом, но к нему всё равно подошла, поцеловала в лоб и выразила его избраннику надежду, что тот окажется порядочным и любящим мужем.       — Но, если тебе понравился мой сын, нужно было в первую очередь идти к нам, его родителям, за благословением, — сказала она строго.       — У нас не случилась одномоментная любовь, и отношения вышли случайно, Маргарита Николаевна, — спокойно ответил ей Арсений. — К тому же с Вашим мужем мы обговаривали данный вопрос ещё в самом начале, и он определённо давал своё согласие на подобное развитие событий. А за сохранность сына не беспокойтесь, у меня никогда в мыслях не было и не будет ему как-либо вредить.       Получив такой ответ, она поджала губы и чинно удалилась к мужу, вероятно, обсудить сводничество за своей спиной. Тогда же Антон дёрнул Арсения за одежду и с несколько нахмуренным выражением лица негромко уточнил у него:       — Ты, правда, разговаривал с моим отцом?       — Это было ещё до того, как у нас с тобой всё закрутилось. Буквально в день нашего общего знакомства. Под лёгкий градус мы с ним обговорили какой ты человек и кто тебе больше подходит, и он первый затронул тему, что если вдруг стрелка твоих интересов укажет на меня, то возражать он не станет, наоборот, обрадуется, ведь приобретёт хорошего делового партнёра, знающего куда и как применить заготовленное для тебя наследство.       — Он всегда думает о чём-то постороннем, — вздохнул Антон, разочарованно покачав головой.       — Отчего тебе так не люб прагматичный подход? Большинство браков так и заключается. Любовь лишь приятное к этому дополнение, не более того.       — Это звучит слишком цинично и бесчувственно. Ты ведь обожаешь литературу, театры, музыку, я не верю, что ты мыслишь теми же рамками, что и мой отец.       — Поверь мне, дорогой, я мыслю куда шире, что играет и за меня, и против. Но не зацикливайся на этом, мне, правда, не чужды чувственные и несколько сентиментальные вещи, но тяжесть настоящей жизни мне, как никому другому, тоже необходимо брать в расчёт. Ты, кстати, не выглядишь опечаленным. Не пугает, что совсем скоро мы станем парой и будем жить вместе?       — Волнует, безусловно, но, честно, я так устал за последнее время обо всём этом думать, что безумно рад забыть обо всех этих волнениях и прилюдно общаться с тобой, как с любимым человеком, а не с обычным приятелем. Не представляю только, как об этом сообщить своим друзьям, и что они скажут.       — Уж в лицо они точно не станут говорить ничего дурного, так что и нечего переживать. Андрей Андреевич.       — Крайне рад, Арсений Сергеевич, — промурлыкал подошедший Андрей Андреевич, крепко пожимая Арсению руку. — Вы — прекрасная партия для нашего Антошеньки.       — Ваша жена не разделяет Ваших слов, — заметил Арсений, косясь на всё ещё потрясённую, о чём-то живо разговаривающую с Наташей женщину.       — Пустое. Скоро отойдёт и станет хлопотать за свадьбу. Для неё это большое потрясение, да и от предубеждений никуда по началу не деться. У меня к Вам вопрос делового характера. По поводу наших имений. Уделите минутку?       — Ты как всегда в делах, — возмутился Сергей Сергеевич, подслушивающий их разговор. — Полно тебе, потом об этом покумекаете. Не каждый день я сына выдаю. И скрывал ведь, хитрец.       Вся радость немолодого уже мужчины с насыщенными седыми усами и залысинами выразилась в искренней широкой улыбке, от которой всё лицо пошло морщинами, и крепким рукопожатием, потом он не сдержался и эмоционально обнял сына, да так, что у того аж кости затрещали.       — Так, сват, пойдём. На грудь немного примем, и потолкуем о делах. А молодых оставь пока, не о том пусть переживают. Надо же, счастье какое! Уж и не думал его уже сплавить, сдался, а зря. Никогда не поздно, ни в тридцать, ни после. Пойдём-пойдём. Арсений, с тобой позже поговорим. Дома.       — Не беспокойся, Сергей Сергеевич, — со смешком отозвался тот, — поговорим с тобой, о чём хочешь. Сильно не напивайся только, мать не волнуй.       — Да что она? Сама сейчас на радостях как хряпнет. Ей такое тоже полезно. Разгрузить сердце. И мы немного, да и нечего учить. Не дорос ещё до седины, вот дети появятся, тогда и поговорим. Андрей Андреевич, извольте.       В отличие от Сергея Сергеевича Андрея Андреевича нельзя было назвать растроганным отцом. Довольным — вполне, но вот от души обрадованным за любовные успехи сына — совершенно нет. Стоит отдать ему должное, у Андрея Андреевича душа была в целом такая, что любая нематериальная радость не трогала его. Он находился в предвкушении, когда договаривался о чём-нибудь дельном, и впадал в дикий восторг, когда дельное свершалось.       Например, именно он предложил три месяца назад породниться семьями, и тогда у него трепетало сердце от предвкушения и от выстроившихся планов. Своим хитрым умом он определённо понимал, что лучшей партии для сына станет самый старший из сыновей Поповых. Потому что у того был разум человека такого же расчётливого, пожившего глупостями и имевшего неплохое состояние, а главное, желающего его развивать. В нём он видел потенциал для дальнейшего развития собственных идей. Меньше всех он желал видеть в паре сыну Наташеньку и Виктора. Первая — слишком юная и возложила бы на него, как на отца, бремя преподать сыну уроки по тому, как следует быть кавалером, главой семьи и будущим папашей. Столько сложностей и никаких выгод — сплошные расходы в перспективе и громадная трата времени. Второго же он попросту боялся видеть будущим женихом для сына, потому что предвидел, насколько плачевным окажется их брак в финансовом плане и какие сложности у них возникнут с появлением первого ребёнка. А если вдруг по юной глупости кто-то из них после очередной неудачной игры заложит имение? У бедного Андрея Андреевича только от мыслей об этом холодило кровь, а если уж представить то в деталях, да во всех красках расписать последствия. Нет и нет, он бы всячески (по-своему) давил на жену, чтобы она не допустила подобного развития событий.       На его счастье случился самый медовый расклад, поэтому он имел радость человека поставившего ставку на неожиданного жеребца и выигравшего большой куш с этого, обставив попутно остальных игроков (а он, стоит заметить, по-тихому поставил немного денег на Вячеслава, то есть фактически проиграл в сделанной ставке, за что грыз себя потом ещё весь вечер и даже ночь), а ещё он ощущал неудовлетворённость, что пока не имеет возможности официально называть того зятем и заниматься с ним грандиозными планами по поводу обустройства имений и, возможно, собственного дела. А у него для того, между прочим, были все предпосылки: столько важных людей ходило в приятелях, столько знаний о внутреннем устройстве предприятий имелось, столько сведений о планах империи в разных отраслях насчитывалось. Одним делом — грех было не воспользоваться таким преимуществом, требовался только подходящий делец.       Арсений кивнул Андрей Андреевичу, намекая на скорое продолжение их беседы, но позже, и тот с ответным таким же жестом устроился обратно за своё место вместе с Сергеем Сергеевичем, уже наливающим им обоим нечто посерьёзнее закончившегося шампанского.       Поддерживая и демонстрируя свои чувства, во время разговора Арсений постоянно гладил Антона то по плечам, то по спине, то по волосам. Жажда касаний была в обоих в сильной степени, и феромон Арсения работал во всю свою мощь, оберегая и помечая принадлежащее себе существо. Такой покровительности Антон от него, пожалуй, никогда не ощущал, потому был абсолютно сражён, и обласканный просто позволял отвечать за себя и дальше, подаваясь на новые касания подобно самому ненасытному коту.       К ним подходили и братья Арсения, и Наташа, поздравляли, обнимали, но особо не задерживались на этой теме, точно не имели права что-либо говорить старшему брату, кроме приятных слов. Впрочем, и расстроенным никто из них не был, и сами слова их звучали, хоть и лаконично, всё равно искренне. Вячеслав так вообще лучился радостью, намеревался много что сказать, но сдерживался, только кивнул под конец многозначительно. От чего Арсений лишь глаза закатил и погнал всех младших коротким взмахом ладони, а те с радостью и разбежались.       Когда собравшиеся выпили достаточно и раскраснелись от алкоголя, когда развязались от опьянения их рты, тогда Антон позволил себе подняться и сыграл неровную мелодию. Играл как бы для гостей, но на самом деле для любимого человека, а потом под материнскую игру он станцевал с каждым, в конце попав в объятия к Арсению и медленно закружившись уже с ним.       После танцев поиграли в активные игры, а когда стали клевать носами, перешли на более спокойные, начались рассуждения об отправке домой. Несмотря на кажущееся величие усадьбы Шастунов, количество свободных спален в ней было ограничено, и свободных спален для всех попросту не хватало, о чём сильно горевала Маргарита Николаевна, не желающая окончания вечера.       Под самую ночь Андрей Андреевич увёл Арсения в уголок. Через минут десять к ним присоединился Сергей Сергеевич. Они втроём о чём-то горячо негромко говорили, каждый доказывал что-то второму и третьему, только инициатор вёл себя более любезно, толком не доказывал, а предлагал, и соглашался с обоими спорящими Поповыми так, словно они были правы во всём на свете, даже если их слова прямо противоречили друг другу. Разговоры явно имели деловой характер.       Бабушка твёрдо решила уехать спать, быстро поцеловала всех и исчезла так, точно её не было на этом празднике. Вымотанный эмоционально и физически Антон устало опустился на скамеечку от пианино и стал играть расслабленную мелодию, для себя и только. Так он лечил повреждённые нервы. К нему со спины, — неожиданно для него, — подошла матушка и положила на его плечи свои изящные тонкие ручки, несильно тем самым приобнимая.       — Сыночка, неужели ты боялся рассказать мне о своих отношениях с Арсением? — прощебетала она пьяненьким голосом ему на ухо.       Он повернул к ней голову, мягко улыбнулся и ответил:       — Маменька, ты не в том состоянии, чтобы вести серьёзные разговоры.       — Тогда поговорим несерьёзно, — весьма капризно сказала она и села с ним рядом. — И сыграем в две руки. Давай, какая у нас партия? Бах?       Антон был не более трезвым, потому без возражений кивнул. Они нашли какую-то несложную музыку среди листов и, не посмотрев на автора или название, стали играть. Играть, беседуя.       — Ты боялся, что я не приму твой выбор?       — Тебе не нравился Арсений.       — Не нравился, — покладисто согласилась Маргарита Николаевна. — И не нравится до сих пор. Я много слышала о пси и об Арсении в частности. Боюсь, это не тот человек, которого я бы хотела видеть рядом с тобой. И не тот тип человека. Альфа, омега, другая гамма — пожалуйста, такой выбор! А тут — пси. Как неочевидно и совершенно для меня непонятно. Но если твоё сердце повелело так, я не могу тебе противостоять, я же мать, а не злодей, дорогой, и изначально тебе сказала, что даю полное право тебе самому решать этот вопрос. Ты у меня не хрупкая омежка, в конце концов.       — Но ты умеешь переубеждать. А я не был так уверен, когда всё начиналось. Ты могла это сделать. Переубедить меня. Просто сказав, что тебе не по душе брак с пси. Но… Мне нравилось, как всё шло. Наша с ним тайна. Она будоражила, затягивала. Сближала нас ещё больше.       — И крепко вы сблизились? Я ведь правильно понимаю, что твоё недавнее недомогание не было вызвано отравлением? Конечно не было, чтобы от какой-то ягодки столько крови! Ох, ну и дура же я была. Ты мне ведь часто знаки давал. Но я их неверно понимала. Думала, тебе Наташенька нравится, а оно вон как. Не угадала. С чем прав и твой отец, и бабушка. У тебя теперь нет забот с хозяйством, и в постели ты будешь рад. За пси никто не хочет выходить, мне Василисушка об этом много говорила. Слишком проблемные они женихи, да и живут по глупости недолго. А предубеждений сколько, что они изменять будут. Я тоже так считаю. Считала, мне Василиса Олеговна сказала, что они наоборот привязчивые к паре. Нет мне причин ей не верить, хотя сердцу до сих пор боязно. Да и грубые они все. Слышала, ругаться любят, до слёз вдруг доведёт или, не дай Бог, поколотит в своём гневе. Могут ведь. Знаю, что могут. Сколько драк они устраивали, голыми руками шли на тех, кто сильнее, вооружён… Ох, думать страшно. Пойми моё сердце, меня пойми. Не хочу, до сих пор не хочу, чтобы это было правдой. Не твой это человек. Не нужен он тебе… Но поздно. Прости меня, что вношу смуту в твои чувства. Плохо делаю, знаю. За языком уже следить не могу. Василисушка теперь нарадоваться не может, что сына наконец пристроила. Она так и боялась, что умрёт, а он в одиночках ходить будет. Ты для неё теперь любимым снохой будешь. Верю, что не даст она сыну слишком буянить. Хорошая женщина. Скольких детишек-то вырастила. А всё остальное… Господь разрешит. Муж нам Небесами дан, и раз к тебе прибился такой, что ж, не нам судить. Надеюсь, ты будешь счастлив, дорогой.       Матушка поцеловала его в лоб, и Антон всё-таки не выдержал: прослезился, обнялся с ней, спрятав влажное лицо в тонкое парфюмированное плечико.