Мечтать не вредно

      День начался с привычной суеты, но в воздухе витало что-то новое — напряжение, смешанное с тихим ожиданием. Феликс остался после пар в танцевальном зале на дополнительные занятия, отрабатывая сложную связку для предстоящей пересдачи. Тело двигалось на автомате, мышцы памятью повторяли заученные движения, но мысли были далеко. Он все еще перебирал в памяти вчерашнюю стычку с Хенджином и холодную, расчетливую защиту Минхо. Этот Альфа был загадкой: с одной стороны — властный, порой невыносимый, с другой — в его поступках сквозил странный, неловкий вид заботы.       Зеркала зала отражали его одинокую фигуру в потрепанной серой футболке и спортивных штанах. Голубые волосы, уже слегка отросшие у корней, прилипли ко лбу от пота. Феликс сделал резкий поворот, затем прыжок, приземлился чуть неуверенно и с раздражением топнул ногой. Не получалось. Эмоции мешали. Он чувствовал на себе чей-то взгляд еще до того, как услышал голос. — Лучше бы со мной на свидание пошел.       Феликс замер, медленно выпрямляясь. В дверном проеме, непринужденно опершись о косяк, стоял Ли Минхо. На нем были темные джинсы и простая черная водолазка, подчеркивающая рельеф мышц. Он смотрел на Феликса хищным, оценивающим взглядом, будто видел не просто студента, а свою добычу, но в глубине его темных глаз теплилась искра, которую Феликс раньше старался не замечать.       Повисла пауза. Феликс перевел дыхание, ощущая, как привычное раздражение к этому человеку смешивается с чем-то еще — усталостью от сопротивления, любопытством, а может, и с той самой истинной связью, которая тихо шептала: «Доверься». — Пошли, — сказал он неожиданно даже для себя. Голос прозвучал тихо, но четко.       Минхо, привыкший к отказам, лишь усмехнулся, готовый отшутиться как обычно. — Ладно, молчу-… Стоп, что? — Его ухмылка сползла с лица, сменившись чистым, неподдельным удивлением. Брови взлетели вверх, а рот слегка приоткрылся. Он явно ожидал очередной колкости или ледяного отказа, но не этого. Не внезапного, простого согласия.       Феликс вытер лицо полотенцем с подставки у зеркала, не сводя с Минхо взгляда. — Сказал, пошли. На свидание. Раз уж ты так настаиваешь.       Впервые за все время их странного знакомства Феликс видел, как Минхо теряется. Альфа оторвался от косяка, выпрямился, его уверенная поза дала трещину. Он провел рукой по своим идеально уложенным темным волосам, слегка растрепав их. — Прямо… сейчас? — в его бархатном голосе прозвучала нотка растерянности. — А что, уже передумал? — Феликс не удержался от легкой улыбки. Зрелище потерянного Минхо было почти забавным. — Нет! Нет, конечно нет, — Минхо опомнился, но внутри, похоже, все еще бушевала буря. — Просто… Э-э… Куда? Я… мне нужно… — Он заерзал на месте, его глаза забегали по залу, будто ища ответ на стенах. Феликсу стало даже немного жаль его. Этот самоуверенный бабник, перед которым когда-то падали Омеги, теперь метался как подросток перед первым свиданием. — Успокойся, — фыркнул Феликс, подходя к своей сумке. — Придумай что-нибудь простое. Только не пафосно. Помнишь ужин с твоей семьей? После него у меня было стойкое отвращение к любым помпезным местам.       Это замечание привело Минхо в чувство. Он кивнул, уже более собранно. — Простое. Да. Хорошо. Я… Я скоро вернусь. Жди у главного входа. Через полчаса. — И, не дав Феликсу ничего ответить, он почти выбежал из зала, оставив за собой шлейф сбитого с толку, но все такого же доминантного запаха дыма костра.       Феликс остался стоять один, и тихая, нервная смешка вырвалась у него из груди. Он только что согласился на свидание с Ли Минхо. Что, черт возьми, на него нашло?       Пока Феликс неспешно принимал душ в университетской раздевалке, Минхо творил нечто невообразимое. Он мчался по улицам Сеула на своем внедорожнике, одной рукой лихорадочно листая на телефоне отзывы о кафе, другой — едва удерживая руль. Его мозг, обычно холодный и расчетливый, работал на пределе. — Простое… Не пафосное… Без вычурности… — бормотал он себе под нос, сворачивая в очередной переулок. — Где же это… А, вот!       Он вспомнил одно местечко недалеко от университета, куда иногда захаживал в свои студенческие годы, когда хотел уйти от показной роскоши. Маленькое, уютное кафе с домашней выпечкой и хорошим кофе. Не то чтобы он часто бывал в таких — обычно его окружали гламурные рестораны и клубы, — но сейчас это было идеально.       Припарковавшись с пятой попытки, его руки почему-то дрожали, Минхо заскочил в ближайший магазин, чтобы купить… цветы? Нет, в последний раз это не сработало. Что-нибудь еще? Он растерянно смотрел на полки, чувствуя себя полным идиотом. В конце концов, он решил ничего не брать. Потом он позвонил и зарезервировал самый уединенный столик в том кафе, описав себя как «господина Ли», но попросив не устраивать никаких особых встреч.       Вернувшись домой налегке, он жил недалеко от университета в стильной, но не огромной квартире, Минхо устроил настоящий шторм в своем гардеробе. Костюмы и строгие рубашки были отброшены в сторону. Он рылся в глубинах шкафа, пока не нашел то, что искал: темные, слегка потертые джинсы, мягкую серую футболку из тонкого хлопка и кожаную куртку, но не ту, строгую, а более свободного кроя, напоминающую ту, что он носил в университете. Тот самый стиль, который когда-то сводил с ума его сокурсниц-омег. Он окинул себя взглядом в зеркале: выглядел моложе, проще, но все так же эффектно. Не преподаватель, а просто привлекательный мужчина. И почему-то это заставляло его нервничать еще сильнее.       Тем временем Феликс, уже вернувшийся в квартиру Сынмина, стоял посреди комнаты в растерянности. Что надевать на свидание с тем, кто был его истинным, преподавателем и бывшим врагом в одном лице? — Ну же, соберись! — Джисон, сияющий от счастья после недавнего примирения с Сынмином, буквально порхал по комнате, вытаскивая из шкафа вещи. Его собственный запах скошенной травы был сегодня особенно ярким и беззаботным. — Минхо, конечно, мудак с большой дороги, но раз уж ты решился… Надо выглядеть сногсшибательно! Но без пафоса, да? Он же вроде как понял твою антипатию к шику.       Сынмин сидел на краю кровати, наблюдая за этой суматохой с мягкой, немного усталой улыбкой. От него исходил спокойный, глубокий запах старых книг — он был счастлив, что его отношения с Джисоном наконец обрели ясность. — Джи, перестань его трясти. Он и так нервничает. — Но в его глазах светилась теплая поддержка. — Я не нервничаю, — буркнул Феликс, но покрасневшие кончики ушей выдавали его с головой.       Джисон проигнорировал его и, подобрав пару вариантов, принялся напяливать на Феликса простую белую футболку с графическим принтом, темную джинсовку и черные узкие джинсы. — Вот, смотри. Просто, стильно, неброско. И на тебе есть пирсинг, он добавляет изюминку. Ты же не собираешься его шокировать, верно? — Скорее он меня уже достаточно шокировал своим поведением, — пробормотал Феликс, но позволил другу закончить.       Сынмин, тем временем, не упускал возможности поддеть Джисона. — А ты, кстати, сегодня особенно сияешь. Альфа тебя хорошо покормил? Или… может, чем-то другим порадовал? — он игриво поднял бровь, намекая на свежие следы на шее Джисона, которые тот тщетно пытался прикрыть.       Джисон покраснел, но улыбнулся еще шире. — Заткнись, Ким. А то в следующий раз останешься без своего милого хомячка. — Но в его голосе не было злости, только смущенная нежность. Как же он изменился в отношениях с Сынмином.       Феликс смотрел на их перепалку, и на его лице впервые за долгое время появилась спокойная, легкая улыбка. Он был рад за них. По-настоящему рад. Видеть своих лучших друзей счастливыми, даже среди всего этого хаоса его собственной жизни, согревало душу. — Ну вот, готово, — Джисон отступил на шаг, оценивая свою работу. — Ты выглядишь отлично. Просто будь собой. И… постарайся получить хоть какое-то удовольствие. Хотя бы ради нового опыта.       Феликс кивнул, чувствуя комок нервов в животе. — Постараюсь.       Кафе действительно оказалось тем, что нужно. Небольшое, с теплым светом, деревянными столами и запахом свежей выпечки и зернового кофе. Никаких хрустальных люстр, вычурных официантов и завышенных цен. Минхо уже ждал его у столика в углу, у окна. Увидев Феликса, он встал — жест старомодный и неожиданно учтивый. — Привет, — сказал Минхо, и его голос звучал немного скованно. — Привет, — ответил Феликс, садясь напротив.       Первые минуты прошли в неловком молчании, прерываемом только заказом. Минхо, к удивлению Феликса, посоветовал ему ягодный чизкейк, сказав, что он здесь бесподобен, а сам взял черный кофе. Потом Минхо, будто спохватившись, начал говорить. Он не строил из себя уверенного сердцееда. Он задавал вопросы. Простые, искренние вопросы.       Он спрашивал о танцах: что именно Феликсу нравится в современной хореографии, какие движения даются сложнее всего, о чем он думает, когда танцует. Спрашивал о музыке: что слушает кроме обязательной программы, есть ли любимые группы, которые помогают отвлечься. Расспрашивал о его увлечениях помимо танцев, и Феликс, немного смущаясь, рассказал о своем блокноте с цитатами и не смелых попытках писать небольшие зарисовки.       Минхо слушал. Внимательно. Не перебивая, не сводя с него темных глаз. Он запоминал мелочи: что Феликс добавляет в какао две ложки сахара, но при этом терпеть не может слишком сладкие десерты; что он морщит нос, когда думает о чем-то неприятном; что его веснушки становятся заметнее, когда он улыбается по-настоящему.       И Феликс, вопреки всем своим ожиданиям, начал расслабляться. Было странно — этот человек, чье присутствие обычно заставляло его напрягаться, сейчас создавал вокруг них невидимый, но прочный кокон спокойствия. Его запах дыма костра, обычно такой резкий, здесь, в уютной атмосфере кафе, казался теплым и окутывающим, как плед у камина.       В какой-то момент, почувствовав себя достаточно безопасно, Феликс решился на ответный вопрос. Он наклонился вперед, играя ложкой в остатках чизкейка. — А ты? Тот самый Ли Минхо, сердцеед университета… Каким ты был тогда?       Вопрос повис в воздухе. Улыбка медленно сошла с лица Минхо. Он отвел взгляд в окно, на темнеющую улицу. Его пальцы сжали кружку с кофе так, что костяшки побелели. Тишина затянулась, став тяжелой и плотной. — Я не горжусь своим прошлым, — наконец проговорил он, и его голос стал низким, почти беззвучным. — И рассказывать не хочу.       Это было сказано так окончательно, с такой непробиваемой стеной в глазах, что Феликс даже не подумал настаивать. В этом молчании, в этом уходе в себя читалось что-то тяжелое, что-то, о чем Минхо явно сожалел. И вместо раздражения Феликс почувствовал… понимание. У каждого есть свои демоны.       Чтобы разрядить обстановку, Минхо сам перевел тему, но уже более осторожно. — А что насчет твоей семьи? Ты упоминал брата… Чана, да?       Феликс кивнул, снова ощущая легкую улыбку на губах при мысли о брате. — Да, Бан Чан. Он старше, продюсер. Чрезмерно опекает, но… он лучший. — Затем он добавил, глядя в свою тарелку. — Родители в Австралии. У них вечные командировки по работе. Видимся… очень редко. Практически только по большим праздникам по видео-звонку.       Минхо слушал, кивая. Потом его лицо озарилось вспышкой узнавания. — Бан Чан… Стоп. Высокий, каштановые волосы, помешан на травяных чаях и вечно что-то напевает?       Теперь удивился Феликс. — Ты его знаешь? — Мы учились в одном университете, — объяснил Минхо, и его лицо на мгновение осветилось чем-то вроде ностальгической ухмылки. — Правда, на разных специальностях. Он был на продюсировании, а я… ну, ты знаешь. Но он был довольно известен даже тогда. Талантливый парень. Всегда с ноутбуком и наушниками. Никогда не думал, что он твой брат.       Это открытие стало неожиданным мостиком между их мирами. Они еще какое-то время говорили о университете, об общих знакомых, осторожно избегая темы Хенджина, о смешных случаях из студенческой жизни. Разговор тек легко, без прежнего напряжения.       Когда они наконец вышли из кафе, на улице уже стемнело, осветившись огнями фонарей. Прохладный вечерний воздух был свеж после теплого уюта заведения. Они молча шли к машине Минхо, и тишина между ними теперь была комфортной, не неловкой.       Перед тем как Феликс открыл дверь пассажира, Минхо остановил его, мягко коснувшись его руки. Феликс обернулся. — Спасибо, — тихо сказал Минхо. Его взгляд в свете уличного фонаря был серьезным, без привычной насмешливости или хищного блеска. — За сегодня. Это было… хорошо.       Феликс смотрел на него, на этого сложного, противоречивого человека, который сегодня показал свою уязвимую, человечную сторону. И кивнул. — Да. Спасибо тебе. За… за простоту.       Они сели в машину. Дорога до дома Сынмина прошла в тишине, но на этот раз она не была гнетущей. Феликс смотрел в окно на мелькающие огни города и чувствовал странное спокойствие. Возможно, это свидание ничего не изменило кардинально. Возможно, впереди их еще ждали ссоры, недопонимания и давление со стороны мира. Но сегодня, в этом маленьком кафе, они сделали первый, настоящий шаг навстречу друг другу. Не как истинные поневоле, не как преподаватель и студент, а просто как два человека, которые начали узнавать друг друга. И для начала этого было достаточно.       Машина мягко остановилась у знакомого дома. Двигатель заглох, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая только тихим потрескиванием остывающего металла и собственным, слишком громким дыханием Феликса. Он уже потянулся к ручке двери, когда его остановило движение рядом.       Минхо сидел, неподвижно уставившись вперед через лобовое стекло. Его пальцы, обычно такие уверенные и расслабленные на руле, теперь сжимали кожаную оплетку так, что белели костяшки. В свете уличного фонаря, падающего через стекло, его профиль казался высеченным из камня — резким, красивым, но неестественно напряженным.       Затем он тихо, с какой-то горьковатой интонацией, усмехнулся. Звук был больше похож на выдох, смешанный с самоиронией. — Знаешь, — начал он, не глядя на Феликса, его голос звучал приглушенно, будто сквозь туман воспоминаний. — У меня… никогда не было такого. Свиданий. Вот таких.       Он наконец повернул голову, и его темные глаза в полумраке казались бездонными и удивительно уязвимыми. Вся его доминантная, самоуверенная броня дала трещину. — Раньше… от меня все сходили с ума. Деньги, положение, внешность, талант — все это было как магнит. Но притягивало не тех людей. Никогда не тех. Я даже не прилагал усилий. Просто был. И этого хватало. — Он провел рукой по лицу, и в этом жесте была непривычная усталость. — Я привык слышать, что истинные быстро влюбляются друг в друга. Гормоны, инстинкты, сказка наяву. Но ты…       Минхо замолчал, словно подбирая слова, которые давались ему с трудом. Он смотрел на Феликса не как хищник на добычу, а как человек, впервые столкнувшийся с чем-то настолько реальным, что это пугало. — Я никогда не бегал за Омегами. Не просил, не старался понравиться. Но ты… С тобой все по-другому. Твое «нет» значило «нет». Твой гнев был настоящим. Ты смотришь на меня и видишь не Ли Минхо-сердцееда, не Альфу из влиятельной семьи… а придурка. И, что самое удивительное, это меня… цепляет. Бесит, сводит с ума, но и заставляет шевелиться.       Он отвернулся, снова глядя в темноту за окном, и его следующий слова прозвучали с откровенной, обжигающей горечью, смешанной с надеждой, которой он, казалось, стыдился. — Я такими темпами влюблюсь в тебя. Не из-за нашей связи. Не потому что так положено истинным. А просто… просто потому что ты — это ты. И я… черт, я пытаюсь. Переступить через всю эту ерунду, что во мне вбивали годами. Через гордость, через цинизм. Ради этого. Ради… возможности.       Он не закончил. Воздух в машине стал густым от этих необратимых, искренних слов. Они висели между ними, хрупкие и оголенные.       Феликс слушал, и его сердце колотилось где-то в горле. Он видел борьбу на лице Минхо. Видел, как тот насильно ломает свои собственные стены, и это зрелище было куда более мощным, чем любая уверенность или показная нежность.       Не думая, движимый внезапным порывом, который возник из смеси благодарности, жалости и чего-то еще теплого и пугающего, Феликс наклонился.       Его губы мягко коснулись щеки Минхо. Мимолетно, почти невесомо. Это был не страстный поцелуй, не обещание. Просто тихий знак. Знак того, что его слова были услышаны. Что этот шаг, этот надлом — что-то значил. — Спокойной ночи, Минхо, — прошептал Феликс, его голос дрогнул.       Затем он выскочил из машины, захлопнул дверь и почти бегом бросился к дому, не оглядываясь. Ему нужно было пространство. Воздух. Чтобы осмыслить то, что только что произошло.       Ключ дрожал в его руках, когда он открывал дверь в дом Сынмина. В прихожей было тихо и темно. Феликс прислонился спиной к холодной поверхности двери, медленно сполз по ней и опустился на пол, обхватив колени руками.       Щеки пылали огнем. Сердце бешено стучало, отдаваясь в висках. «Что я наделал? Что я наделал?» — стучала паническая мысль. Он поцеловал его. Сам. Даже если в щеку. Это было… это было…       Но сквозь волну стыда и растерянности пробивалось другое чувство. Маленькая, теплая искорка где-то глубоко в груди. Искренность Минхо, его растерянность, его попытка — настоящая, неуклюжая попытка — все это было не наигранным. Не расчетом. Таким его еще никто не видел. Наверное, и никто не видел вовсе.       Уголки его губ сами потянулись вверх. Слабая, смущенная, но настоящая улыбка тронула его губы. Он прятал лицо в коленях, но не мог ее подавить. Это было страшно. Невыносимо страшно. Но впервые за долгое время этот страх был смешан не с отвращением или болью, а с чем-то новым, трепетным и неизведанным.       А в машине на улице Ли Минхо долго сидел, не двигаясь. Пальцы медленно разжали руль. Он поднял руку и прикоснулся к тому месту на щеке, где еще горел призрачный, сладкий след от прикосновения Феликса. В его темных глазах, отражающих свет фонаря, бушевала буря — не триумфа, а немого, ошеломляющего изумления. Он тронул газ, и машина тихо тронулась с места, увозя его в ночь, которая внезапно обрела новый, совсем иной вкус.       Квартира Минхо встретила его привычной, безупречной тишиной. Пространство, выдержанное в стиле минимализма — холодный бетон, стекло, дорогие материалы — всегда было его крепостью, местом, где он контролировал всё. Сегодня эти стены казались особенно пустыми и безжизненными после теплого света кафе и того смущенного, быстрого прикосновения к щеке.       Он бросил ключи на консоль, не включая верхний свет, и прошел в спальню, освещенную лишь тусклым светом города в панорамных окнах. Одежда специально подобранная, «простая», куртка и джинсы были сброшена на стул. Он повалился на широкую кровать, уткнувшись лицом в холодную шелковую наволочку.       И тут его накрыло. Волна эмоций, которых он не мог назвать, не мог классифицировать своим обычным, циничным умом. Это не было триумфом покорения. Не было удовлетворением от хорошо проведенного вечера. Это было что-то горячее, щемящее и одновременно смешное в своей абсурдности.       Минхо закрыл глаза ладонями, и из его груди вырвался тихий, сдавленный звук — нечто среднее между смехом и стоном. Он смеялся над собой. Над тем, как его, Ли Минхо, того самого, кого боялись и желали, кто привык диктовать правила, сегодня весь вечер трясло от нервов, как мальчишку. Как он лихорадочно искал кафе, как бормотал себе под нос, как ловил каждый его взгляд, запоминал каждую сказанную им мелочь.       Внутри все горело. Но это был не огонь страсти, который он знал — острый, собственнический, быстро угасающий. Это было тепло. Тихое, настойчивое, разливающееся из центра груди. Тепло от того, что его увидели. Не образ, не титул, не функцию «истинного Альфы», а его смущенную, неуклюжую попытку быть… просто человеком. И эту попытку не оттолкнули. Ее… приняли. Пусть даже таким робким, быстрым поцелуем в щеку.       Он перевернулся на спину, уставившись в темный потолок. Тишина квартиры, которую он всегда ценил, теперь давила. Она подчеркивала одиночество, которого он раньше не замечал, потому что заполнял его шумом вечеринок, мимолетными связями, работой. — Так не пойдет, — прошептал он в темноту, и его голос прозвучал твердо, с новой, странной решимостью.       Он приподнялся на локте, его глаза в полумраке прищурились непривычной серьезностью. — Я буду защищать его, — тихо, но четко пообещал он пустоте комнаты, а в глубине души тому испуганному парню с голубыми волосами и веснушками. — От всего. От Хенджина. От моей семьи. От этого… проклятого мира, который все хочет сломать. Я построю будущее. Не то, что от меня ждут. А то, где он… где мы оба…       Он не договорил, снова уронив голову на подушку. Слова «будем счастливы» казались слишком пафосными, слишком избитыми из сказок, в которые он давно перестал верить. Но именно это и крутилось у него в голове. Не счастье как обладание. А счастье как… покой. Как место, где можно быть собой.       Он закрыл глаза, и на этот раз перед внутренним взором возникли не пошлые, привычные образы страсти, которыми он обычно коротал одиночество. Вместо них он представил нечто простое, почти немыслимое для него раньше.       Он представил Феликса, спящего рядом. Не в страстных объятиях, а просто… лежащего в пределах досягаемости. Его тихое, ровное дыхание. Запах горячего шоколада и чего-то еще, своего, домашнего, смешанный с его собственным дымом костра. Тепло другого тела под одним одеялом. Простое тепло. Не одинокое.       С этой несвойственной ему, тихой, щемящей картинкой в голове и с незнакомым теплом в груди Ли Минхо впервые за много лет уснул не потому, что был измотан, а потому что его сознание, переполненное новыми, трепетными ощущениями, наконец отключилось, убаюканное немым обещанием, данным самому себе в темноте. Обещанием построить не клетку, а дом.       Тишина в прихожей была оглушительной. Феликс сидел, прижавшись спиной к двери, и слушал, как отдается в ушах его собственное бешеное сердцебиение. Щеки горели, будто его шлепнули, а на месте того мимолетного поцелуя на его собственных губах словно осталось покалывание — призрачное, но навязчивое. — Идиот. Полный идиот, — прошептал он в темноту, зарывая лицо в колени. Что он думал? Что один поцелуй в щеку что-то изменит? Что сгладит годы его недоверия, страх перед Альфами, боль от Хенджина? Это была слабость. Минутная слабость, вызванная… чем? Искренностью в глазах того, кого он считал безнадежным циником?       Но сквозь самобичевание пробивалась та самая маленькая, упрямая искорка. Искренность. Именно это слово не отпускало. Минхо не играл. Он был растерян, почти неловок, и в этом была какая-то дурацкая, невероятная правда. Он, Ли Минхо, признался, что никогда ни за кем не бегал. А теперь бегает. За ним.       Уголки губ Феликса снова предательски задрожали, пытаясь сложиться в улыбку. Он сжал их в тонкую полоску, борясь с собой. Нельзя. Нельзя позволять этому чувству расти. Это ловушка. Очередная.       Свет в гостиной внезапно вспыхнул, заставив его вздрогнуть и зажмуриться. — Ликс? Ты что, там спишь? — послышался голос Джисона, звучавший сонно, но настороженно.       Феликс быстро встал, потирая лицо, пытаясь стереть с него все следы переживаний. — Нет, просто… задержался.       Джисон стоял в дверном проеме в огромной футболке Сынмина, его волосы были растрепаны, а на шее, несмотря на поздний час, все еще красовались свежие, темные следы. Но его взгляд, обычно такой игривый, сейчас был острым и аналитическим. Он, как радар, улавливал малейшие изменения в настроении друзей. — Задержался, — повторил он, медленно приближаясь. Его нос слегка повел себя, улавливая запахи. — От тебя пахнет… кофе. Чизкейком. И… дымом. Не сигаретным. Костра. — Он остановился в метре от Феликса, скрестив руки на груди. — И твои губы… Они у тебя так делают, когда ты пытаешься скрыть улыбку. Что случилось?       Феликс отвел взгляд. — Ничего. Свидание прошло хорошо. Все. — Все? — Джисон фыркнул. — Солнышко, от тебя волнами исходит «не все». Ты либо в панике, либо… — он прищурился, — либо в легкой, очень смущенной эйфории. Что, придурок вдруг оказался не таким уж придурком? — Перестань, Джи, — вздохнул Феликс, пытаясь обойти его и пройти в комнату.       Но Джисон ловко преградил ему путь, и на его лице расцвела понимающая, немного сентиментальная улыбка. — Он тебе понравился. По-настоящему. Не как истинный, а как человек. Да?       Феликс замер. Эти слова попали прямо в яблочко, вскрыв ту самую мысль, которую он боялся озвучить даже самому себе. Он не ответил, просто опустил голову, что было красноречивее любых слов.       Джисон тихо вздохнул, и его взгляд стал мягким. Он обнял Феликса за плечи, притянув к себе в дружеском, утешительном объятии. Его запах скошенной травы был успокаивающим. — Слушай, я не говорю, что нужно бросаться ему на шею. Я знаю, что ты пережил. Но… — он отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза, — но иногда наши инстинкты не враги. Иногда они просто пытаются вывести нас из темноты к тому, кто, несмотря на все свои косяки, может оказаться… правильным. Просто дай себе время. И ему тоже. Посмотри, что будет.       Из спальни послышался сонный голос Сынмина — Джисон, иди спать. Или я приду и заберу тебя силой.       Джисон закатил глаза, но улыбка не сошла с его лица. — Иду, иду, альфа-зануда. — Он потрепал Феликса по волосам. — Думай. Но не слишком много. Сердце иногда умнее головы.       Оставшись один в тишине гостиной, Феликс последовал его совету. Он не думал. Он просто стоял, прислушиваясь к тихому бормотанию за стеной, где его друзья обрели свое счастье. Он смотрел на полоску света из-под их двери и чувствовал острое, щемящее чувство — не одиночества, а… желания. Желания такой же простой, теплой близости. Места, где не нужно быть настороже. — А что, если… — рискнул он наконец задать себе вопрос, глядя в темное окно, в котором отражалось его собственное бледное лицо с яркими голубыми волосами. — Что, если мои инстинкты все это время пытались не приковать меня к альфе, а… спасти? Вывести из кошмара к кому-то, кто, пусть и своим дурацким, кривым путем, но тоже ищет выхода? Что, если этот наглый, самоуверенный, ранимый придурок… и есть мой шанс? Шанс не на сказку, а на что-то реальное? На дом, а не на поле битвы?       Вопросы висели в воздухе без ответов. Но впервые за долгое время они не вызывали у него паники. Лишь тихое, настороженное любопытство.       Позже, лежа в темноте между мирно спящими Джисоном и Сынмином, Феликс украдкой потянулся к своей сумке. Его пальцы нащупали грубую ткань пиджака Ли Минхо — того самого, который они обменяли. Он не стал его надевать. Просто прижал к лицу, закрыв глаза.       Резкий, дымный запах ударил в нос, но на этот раз он не заставил его сжаться. Он был… знакомым. Своим. Он напоминал не о тревоге, а о сегодняшнем вечере — о простом разговоре, о неуклюжей искренности, о тепле, которое он почувствовал, сидя напротив того, кто смотрел на него не как на трофей, а как на загадку, которую очень хочется разгадать.       С этим запахом на подушке и с тихой, новой надеждой, медленно тающий лед вокруг его сердца, Феликс наконец уснул. Его сон был глубоким и без кошмаров, а на губах, совсем расслабленных, играла та самая, едва уловимая улыбка.       А утром он проснулся не от крика будильника или привычного чувства тревоги. Он проснулся от того, что его подсознание, привыкшее к запаху дыма как к сигналу опасности, теперь интерпретировало его иначе. Как сигнал… присутствия. Защиты. И вместо того чтобы вскочить в панике, он лишь глубже вздохнул, уткнувшись лицом в подушку, и на секунду позволил себе представить, каково это — просыпаться от этого запаха каждый день. Не в страхе. А в спокойствии. И это «а что, если» из ночи уже не казалось таким пугающим. Оно казалось… возможным.       Следующий день в университете висел в воздухе плотным, неловким ожиданием. Феликс шел по коридору, стараясь смотреть себе под ноги, но каждый нерв в его теле был настроен на улавливание одного-единственного запаха — дыма костра. Он стыдился вчерашней слабости, стыдился того поцелуя, стыдился еще больше той теплой искорки, которая отказывалась гаснуть. Встречаться глазами с Минхо сейчас казалось самой страшной пыткой.       Он зашел в танцевальный зал, где уже собралась их группа. И первое, что он увидел, заставило его остановиться на пороге. Рядом с Минхо, который в своей привычной преподавательской роли стоял в центре зала со скрещенными на груди руками, была девушка. Высокая, с идеальной осанкой, короткими пепельными волосами и пронзительным, холодным взглядом. Альфа. Причем Альфа с очень сильной, доминантной аурой. Она смотрела на собравшихся студентов оценивающе, без тени дружелюбия.       Но взгляд Феликса тут же перескочил на Минхо. И сердце екнуло. Минхо смотрел прямо на него. Не с ухмылкой, не с вызовом. Его взгляд был спокойным, профессиональным, но в самой его глубине горела та самая искра — знакомая теперь, живая. Феликс быстро отвел глаза, чувствуя, как по шее разливается предательский жар. — Внимание, — раздался бархатный, уверенный голос Минхо, заставив зал замолкнуть. — Ввиду особых обстоятельств пересдачи, я вношу изменения в пары для отработки дуэта. Хван Хенджин.       Хенджин, стоявший поодаль с мрачным видом, поднял голову, его лицо исказила гримаса раздражения. — Ты будешь работать с госпожой Енмин, — Минхо кивнул в сторону высокой альфы. — Она выпускница нашего университета, сейчас преподает боевые искусства. Ее понимание «противостояния», думаю, будет как нельзя кстати. — В его голосе скользнула легкая, едва уловимая ирония. Енмин лишь кивнула, ее взгляд, холодный и острый, будто скальпель, прошелся по Хенджину, заставив того невольно выпрямиться под тихим вызовом.       Затем Минхо повернулся. Его глаза снова нашли Феликса, который сейчас готов был провалиться сквозь пол. — А Ли Феликс, — произнес Минхо, и его голос слегка смягчился, потерял оттенок формальности, — будет репетировать со мной.       В зале на секунду воцарилась тишина, а потом пронесся сдавленный шепот. Преподаватель лично берет в партнеры студента на пересдачу? Это было беспрецедентно. Феликс почувствовал, как земля уходит из-под ног. Работать в паре с Минхо? Каждый день? Касаться его, чувствовать его руки, его руководство в танце? После вчерашнего? Это было за гранью его сил. Он инстинктивно потянулся было к Джисону за поддержкой, но тот только широко улыбнулся и подмигнул, словно говоря: «Ну что, солнышко, не сбежишь». — Есть вопросы? — спросил Минхо, обводя взглядом зал. Его взгляд снова задержался на Феликсе, но теперь в нем читался не вызов, а что-то вроде… понимания? Терпения?       Хенджин фыркнул, сжав кулаки. Работать с альфой-женщиной, да еще такой… ледяной, было для него унижением, но спорить с Минхо в его нынешнем настроении было себе дороже. Он бросил ядовитый взгляд на Феликса и отошёл в сторону, где его уже ждала неподвижная, как статуя, Енмин. — Тогда приступаем, — сказал Минхо. — Остальные повторяете программу самостоятельно. Феликс, пройдем.       Он не стал ждать, повернулся и направился к свободному углу зала. Феликсу ничего не оставалось, как плестись за ним, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов.       Минхо остановился, повернулся к нему и… просто смотрел. Молча. Давая ему время прийти в себя. Его запах здесь, в рабочем пространстве, был более сконцентрированным, но не агрессивным. Он просто был. Как факт. — Я… я не против, — наконец выдавил из себя Феликс, упорно глядя куда-то в район пуговиц на рубашке Минхо. — Просто… — Просто неловко, — закончил за него Минхо, и в его голосе прозвучало не раздражение, а легкая, почти невесомая усмешка. — Я знаю. Я тоже после вчерашнего…       Феликс рискнул мельком взглянуть на него. Минхо стоял, чуть склонив голову набок, и в его глазах не было насмешки. Была та самая неуклюжая искренность, которая смутила его вчера. — Но танец — это работа, — продолжил Минхо, его тон стал деловым, но не холодным. — А работа требует концентрации. Так что давай попробуем оставить… вчерашнее за дверью зала. Хотя бы на время репетиций. Договорились?       Он протянул руку не для рукопожатия, а просто ладонью вверх — жест, приглашающий к началу партнерской работы в танце. Жест доверия.       Феликс посмотрел на эту руку — большую, с длинными пальцами, сильную. Руку, которая могла причинить боль, но вчера сжимала руль от нервов, а сегодня предлагала опору. Он медленно, почти нерешительно, положил свою ладонь поверх его. Кожа Минхо была теплой. — Договорились, — прошептал он, все еще не в силах поднять глаза выше.       Минхо мягко сжал его пальцы, всего на секунду. — Отлично. Тогда начнем с основ. Доверие в дуэте это не про эмоции. Это про физику. Про умение чувствовать вес партнера, его импульс. Давай попробуем просто… вести и следовать. Забудь про схему. Слушай мои руки и шаги.       И началось. Первые прикосновения были огнем для Феликса. Каждое касание руки Минхо к его талии, к спине, отзывалось по всему телу мурашками смущения. Но Минхо был прав. Он был профессионалом. Его движения были четкими, уверенными, но не властными. Он не тащил и не давил. Он направлял. Подсказывал легким нажатием, поворотом кисти. Он вел танец, а не подчинял себе партнера.       И постепенно, волей-неволей, Феликс начал… слушать. Слушать не ушами, а телом. Чувствовать, куда его ведут. Расслабляться в этой ведущей силе, которая, как ни парадоксально, не ограничивала, а освобождала. Он мог доверить ему свой вес в поддержке, и твердые руки Минхо принимали его уверенно, без колебаний.       Один раз, выполняя сложный поворот, Феликс запнулся и начал падать. Руки Минхо мгновенно подхватили его, мягко, но крепко, не давая упасть. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Феликс замер, заглянув в темные глаза прямо перед собой. Он ожидал увидеть раздражение, насмешку. Но увидел лишь сосредоточенность и… беспокойство. — Все в порядке? — тихо спросил Минхо, его дыхание опалило кожу Феликса.       Феликс быстро кивнул, отстраняясь, снова чувствуя прилив стыда. — Да, да, все хорошо. Просто… не рассчитал. — Ничего страшного, — Минхо отпустил его, дав пространство. — Это процесс. Главное ты доверяешь движению. И мне. Продолжаем.       И они продолжили. И с каждым разом, когда Феликс успешно выполнял сложный элемент, доверяясь рукам Минхо, в его груди что-то оттаяло. Это было не похоже на то чувство подчинения, которое он испытывал с Хенджином, когда каждое прикосновение было границей, которую нельзя переступить. Это было… сотрудничество. Диалог тел.       Взглянув краем глаза в другую часть зала, Феликс увидел, как Хенджин пытается вести в танце Енмин. Та, с каменным лицом, выполняла движения с идеальной, бездушной точностью, но каждый раз, когда Хенджин пытался проявить грубую силу или доминировать, она микроскопическим, но невероятно четким движением ставила его на место, заставляя терять баланс. Ее холодная, стальная аура была непробиваема. Хенджин был в ярости, но бессилен. И это зрелище, по странному стечению обстоятельств, заставило Феликса почувствовать… легкость. Почти справедливость.       К концу занятия Феликс был покрыт потом, мышцы горели, но в душе царил странный покой. Он все еще не мог смотреть Минхо в глаза долго, но теперь это смущение было смешано с уважением. С признательностью.       Когда прозвенел звонок, Минхо шагнул назад, дав знак об окончании. — Хорошая работа на сегодня, — сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная оценка. — Завтра продолжим в то же время.       Феликс только кивнул, собирая свою бутылку с водой и полотенце. Когда он проходил мимо, Минхо, не поворачивая головы, тихо добавил, так, чтобы слышал только он: — И… спасибо. За доверие на паркете. Это много значит.       Феликс замер на секунду, потом, не оборачиваясь, быстро вышел из зала, чувствуя, как по спине разливается уже знакомое, смущенное тепло. Но на этот раз к нему примешивалось что-то новое. Не стыд. А… гордость. За себя. За то, что он смог перебороть страх. И предвкушение. Слабенькое, робкое, но настоящее. Предвкушение завтрашней репетиции.       В раздевалке Джисон уже ждал его с сияющими глазами. — Ну что? Как оно? Танцевать с самим богом хореографии?       Феликс спрятал лицо в полотенце, но его голос, глухой от ткани, прозвучал не так уж мрачно. — Заткнись. Это… это просто работа. — Ага, работа, — засмеялся Джисон. — От тебя так и прет «просто работой». Смотри не влюбись окончательно, а то он, кажется, уже на полпути.       Феликс не стал ничего отвечать. Он просто молча переодевался, прислушиваясь к собственным чувствам. Да, было смущение. Да, было страшно. Но был и азарт. И то странное, теплое чувство безопасности в сильных, умелых руках, которые сегодня не брали, а поддерживали.       Возможно, Минхо был прав. Возможно, на паркете они могли оставить «вчерашнее» за дверью. Но Феликс начинал понимать, что именно здесь, в этом диалоге движений и доверия, и строится то самое «сегодняшнее». И, кто знает, может быть, даже «завтрашнее».       Две недели репетиций пролетели как один долгий, насыщенный день. Время, замешанное на поту, музыке, осторожных прикосновениях и тихом, растущем понимании. Феликс и Минхо нашли на паркете общий язык — язык движения, доверия и безмолвного диалога. Касания, которые сначала заставляли Феликса вздрагивать, стали ожидаемыми, даже желанными. Он научился читать намерение в легком нажатии ладони на его спине, в едва заметном направляющем толчке. Он ловил взгляды Минхо — сосредоточенные, оценивающие, а порой, в краткие мгновения отдыха, — теплые и одобрительные.       И вот день пересдачи. Зал, полный членов комиссии и любопытных студентов. Хенджин и Енмин выступили первыми. Их танец был технически безупречным, но холодным, как поединок двух стальных клинков. Противостояние было, но примирения — ни грамма.Енмин, как хищник, парировала каждую агрессивную попытку Хенджина доминировать, сводя их дуэт к ледяной, безупречной схватке без души. Хенджин сошел с паркета с лицом, искаженным злобой и поражением.       Затем вышли они. Феликс и Минхо. Взявшись за руки для стартовой позиции, Феликс встретился с ним глазами. И в этот раз не отвел взгляда. В темных глазах Минхо не было ничего, кроме абсолютной концентрации и… уверенности в нём. Тихой, как обещание. «Просто дыши», — будто сказал тот взгляд.       Музыка полилась. И они двигались. Это не был танец преподавателя и студента. Это был диалог. Яростное, страстное противостояние в первой части, где их тела спорили, отталкивались, боролись, но уже без ненависти — с вызовом, с желанием быть услышанным. А затем… слом. Медленный, болезненный переход. Музыка смягчилась, и их движения потеряли резкость. Это было не сдачей, а открытием. Прикосновения стали иными — не направляющими, а ищущими. Поддержка — не для броска, а для того, чтобы удержать. В финальной позе, когда Минхо, опустившись на одно колено, принял вес Феликса, доверившегося ему полностью, а Феликс, выгнувшись в его руках, смотрел куда-то ввысь, в зале на секунду воцарилась тишина, а затем раздались аплодисменты. Даже строгие лица комиссии смягчились. Успех. Более чем.       Весь остаток дня Феликс светился от счастья. Он справился. Они справились. И это «они» грело изнутри сильнее любых слов. Вечером, по пути домой, он зашел в маленькую кондитерскую. Его пальцы дрожали, когда он выбирал коробочку рафаэлло — белые, сладкие, хрупкие. Глупый, наивный подарок. Но он хотел сказать «спасибо». Не за сданный экзамен. А за терпение. За те тихие «молодец», что звучали после удачных поддержек. За то, что не дал упасть. Во всех смыслах.       С замирающим сердцем и коробочкой в руках он подошел к дому Минхо. И замер. На улице, у подъезда, под мягким светом фонаря, стоял Минхо. И с ним был кто-то еще.       Молодой человек, возможно, его возраста. Идеально уложенные ярко-розовые волосы, дорогой, безупречно сидящий костюм, движения плавные, изящные, почти манерные. Омега. От него даже на расстоянии тянуло сладким, приторным запахом — чем-то искусственным, как дорогие духи с нотками карамели и горького миндаля.       Сцена была до боли знакомой. Так же стоял Хенджин в тот вечер. С такой же… куклой. Яркой, красивой, чужой. Мир для Феликса сузился до тоннеля. Он услышал обрывки фраз. Голос незнакомца был мелодичным, но с капризными нотками: «…но, Минхо-я, как ты мог просто разорвать все? Папа в ярости… Мы же могли быть идеальной парой…»       Минхо стоял, отвернувшись, его поза была напряженной, отстраненной. — Чимин, я всё объяснил. Никакой помолвки больше нет. У меня есть…       Но Пак Чимин, видимо, не привыкший слышать «нет», сделал шаг вперед и взял Минхо за руку. Жест выглядел интимным, собственническим. В груди Феликса что-то разорвалось. Острая, физическая боль, как от удара ножом под ребра. Не думаю, он выронил коробочку. Белые шарики рафаэлло покатились по асфальту, один из них с глухим стуком угодил в лужу.       Звук заставил Минхо резко обернуться. Его глаза широко распахнулись, когда он увидел Феликса. — Феликс!       Но Феликс уже бежал. Со всех ног. Глухие удары сердца в висках заглушали все. Он не слышал, как Минхо резко высвободил руку, оттолкнув Чимина, и бросился за ним. Он просто бежал. В горле стоял ком, глаза застилали предательские слезы. Не он. Только не это. Опять. Почему всегда ОН?       Он ворвался в квартиру, едва не вырвав дверь с петель. Бан Чан вышел из кухни с чашкой чая, и улыбка мгновенно сошла с его лица. Он увидел брата — бледного, дрожащего, с дикими, ничего не видящими глазами. Таким он видел его лишь однажды — в ту самую новогоднюю ночь, когда привез его, полузамерзший и разбитого, изменившего Хенджина. — Ликс? Ликси, что случилось? — Чан бросился к нему, но Феликс молча, сжавшись в комок, проскочил мимо и захлопнул дверь своей комнаты на ключ. Послышался звук, будто тело сползло по двери на пол, а затем тихие, надрывные всхлипы, которые Чан ненавидел больше всего на свете.       Ярость, холодная и абсолютная, заполнила Чана. Кто? Кто посмел? Ответ пришел через десять минут в виде яростного стука в дверь. Чан подошел, глядя в глазок. На площадке стоял Ли Минхо. Его волосы были растрепаны, на лице — отчаяние и решимость. От него так и веяло дикой, неконтролируемой энергией альфы. Чан распахнул дверь, преградив путь внутрь. — Где он? — выдохнул Минхо, пытаясь заглянуть за его плечо. — Не твоего ума дело, — голос Чана был низким, опасным. Его запах травяного чая стал едким, резким. — Что ты ему сделал? — Это недоразумение! Пак Чимин, бывшая помолвка, он появился, а Феликс увидел и… Пропусти меня, я должен объясниться! — Бывшая помолвка? — Чан фыркнул, не отступая ни на сантиметр. — И он просто «появился»? И ты так мило с ним беседовал, что мой брат прибежал домой в истерике? Знакомый сценарий, Минхо. Очень знакомый. Слышал я уже такие истории. — Это не то, что ты думаешь! Я отшивал его! — Минхо попытался шагнуть вперед, но Чан уперся ладонью ему в грудь. — Отшить можно по-разному. Но раз ты довел его до такого состояния, значит, сделал это недостаточно убедительно. Или убедительно для кого-то другого. Убирайся. — Я не уйду, пока не поговорю с ним! — рыкнул Минхо, и его запах дыма костра вспыхнул, пытаясь подавить запах Чана. Это была ошибка.       Чан, не раздумывая, двинулся вперед. Его кулак со всей силы врезался Минхо в челюсть. Тот отшатнулся, прислонившись к стене, по его губе потекла кровь. — Вот так я «разговариваю» с теми, кто обижает моего брата, — прошипел Чан, готовясь к следующему удару.       Но Минхо не полез в ответ. Он вытер кровь тыльной стороной ладони, его глаза горели, но не яростью. В них читалась боль и невероятное усилие над собой. Он выпрямился. — Бей, — тихо сказал он. — Если это заставит тебя хоть на секунду поверить, что я не причинил бы ему боли сознательно. Бей. Но я отсюда не уйду. Он там, за дверью, напуган и уверен, что его снова предали. А я… я не могу с этим жить.       Чан замер, кулак все еще сжат. Он видел, как дрожит Минхо, не от страха, а от сдерживаемых эмоций. Видел в его глазах ту же боль, что когда-то видел в глазах Феликса. Но другую. Не боль жертвы. А боль того, кто нечаянно ранил и теперь рвется все исправить. — Он сказал, что ты придурок, — глухо произнес Чан, опуская руку. — Но не говорил, что ты идиот.       Минхо слабо ухмыльнулся, снова вытирая кровь. — Часто это одно и то же. Пожалуйста, Чан. Дай мне попробовать. Если он скажет «уйди», то я уйду. И больше не появлюсь. Но дай ему этот выбор. Не отнимай его у нас обоих.       Из-за двери комнаты Феликса не доносилось больше звуков. Только гробовая тишина. Чан долго смотрел на Минхо, на его разбитую губу, на глаза, полные отчаяния и надежды. Он тяжко вздохнул и отступил от двери, оставляя путь к комнате брата свободным. — Только попробуй наорать на него, — тихо предупредил он. — И в этот раз я тебя не просто ударю.       Минхо только кивнул, безмолвно благодаря его жестом. Он подошел к запертой двери, за которой, как он знал, сидел весь его неловко собранный, хрупкий мир, и опустился на колени, чтобы быть на одном уровне с щелью под дверью. — Феликс, — начал он, и его голос, обычно такой уверенный, сейчас звучал хрипло, сбивчиво. — Я знаю, ты слышишь меня. И я знаю, что ты не хочешь слышать. Но я буду говорить, потому что должен.       Он глубоко вдохнул, собираясь с мыслями, готовясь выложить все. Всю правду. Как перед последним судом. За дверью воцарилась мертвая тишина, более страшная, чем любые крики. Минхо прижал ладонь к холодному дереву, как будто через него мог передать хоть каплю своего отчаяния и правды. — Это был Пак Чимин, — начал он, голос низкий, пробивающийся сквозь преграду. — Помолвка, которую устроили наши семьи. Я разорвал ее, Феликс. В тот же день, как понял, что ты… что ты существуешь. Что ты не иллюзия. Я сказал им все. Отцу, матери, его семье. Я выбрал тебя. Выбрал наш запах, нашу… эту невыносимую, сводящую с ума связь, которая оказалась единственным настоящим, что у меня когда-либо было.       Из-за двери донесся сдавленный звук — попытка сдержать рыдание. Минхо закрыл глаза, продолжая говорить, торопясь, пока его слушают. — Он приехал сам. Без предупреждения. Я выходил из дома, чтобы… — его голос дрогнул, — чтобы купить кофе и, черт возьми, надеялся, может, случайно встретить тебя. Он стоял там. Я сказал ему уйти. Сказал, что все кончено. Что у меня есть ты. Но он… он не привык, что ему отказывают. Он взял меня за руку, когда ты появился. Это было не по его инициативе. Это была его последняя, жалкая попытка что-то вернуть. А я… я был слишком шокирован твоим появлением, слишком медленно отреагировал. И ты увидел то, что увидел. Прости. Прости за эту секунду. Она стоила тебе боли, и я никогда себе этого не прощу.       Тишина. Потом глухой удар кулака о дверь изнутри. — Врешь! — голос Феликса прорвался, хриплый, разбитый. — Все врут! Слова… слова ничего не значат! Я видел! Видел его, этого… этого куклу! Видел, как он к тебе прикасается! Это было как тогда! ТОЧНО КАК ТОГДА!       Минхо сжал веки так, что в глазах зарябило. — Нет. Нет, Феликс. Со мной не как тогда. Хенджин искал тебе замену. Понимаешь разницу? Он искал того, кто будет похож на тебя. Я отталкиваю того, кто не является тобой. — Какая разница? Итог один! — крикнул Феликс, и в его голосе послышались слезы. — Боль! Предательство! Одиночество! Я… я начал верить. Начал думать, что может… что может быть по-другому. Что ты… что ты можешь быть тем самым…       Он замолчал, задыхаясь. — Тем самым кем? — мягко, но настойчиво спросил Минхо, прильнув к двери.       Ответ пришел тихим, разбитым шепотом, полным такой горькой тоски, что у Минхо сжалось сердце. — Да таким, как ты… такой, каким ты был эти две недели… заботливый, терпеливый, настоящий… Такой существовал только в моих мечтах! В глупых, детских сказках, которые я давно перестал читать! Так не бывает! Все не может быть так хорошо! Не с моей жизнью! Не со мной!       Это была не просто злость. Это было крушение надежды. Признание того, что он позволил себе поверить в сказку, и теперь эта сказка, как ему казалось, жестоко над ним посмеялась.       Минхо отодвинулся от двери. Не чтобы уйти. Чтобы встать на ноги. Он выпрямился во весь рост, глядя на тусклый свет лампы в коридоре, и его голос, когда он заговорил снова, зазвучал нежно, но с невероятной, несгибаемой силой. — Мечтать не вредно, котенок, — сказал он так тихо, что, казалось, слова предназначены только для одного человека за дверью. — Давай вместе окунемся в эту сказку?       Он сделал паузу, дав этим словам просочиться сквозь щели. — Ты прав. С твоей жизнью, с твоим прошлым — это кажется невозможным. И с моим прошлым, с тем, кем я был тоже. Но мы — не мечта. Мы — реальность. Самая неудобная, сложная, дурацкая и… единственно настоящая реальность, которая у меня есть. Я не прошу тебя верить мне на слово. Я прошу дать мне шанс доказать. Каждый день. Каждой глупой коробочкой рафаэлло, которую я подберу с асфальта и сохраню, даже если она растаяла. Каждой репетицией, где я буду ловить тебя, даже если ты перестанешь доверять и будешь падать. Каждым ударом твоего брата, который я готов принять, потому что заслужил его гнев, но не твое недоверие.       Он снова опустился на колени, его лоб коснулся дерева. — Я не уйду, Феликс. Я буду здесь. За этой дверью. Пока ты не откроешь. Или пока твой брат не выбросит меня в окно. Но даже тогда я вернусь и буду стучаться. Потому что ты не мечта. Ты — мой выбор. Мой единственный, трудный, болезненный и самый правильный выбор. И я докажу это. Если понадобится — всю жизнь.       В квартире воцарилась тишина. Чан стоял в дверном проеме гостиной, скрестив руки. Гнев в его глазах поутих, сменившись сложной смесью оценки и… зарождающегося понимания. Он слышал не оправдания. Он слышал исповедь.       За дверью комнаты Феликса послышался шорох. Медленный, нерешительный. Потом — тихий щелчок замка. Дверь приоткрылась на сантиметр. В щели была темнота, и смутный силуэт, прижавшийся к стене внутри. Феликс не смотрел на него. Он уставился в пол где-то у своих ног, его ресницы были мокрыми, лицо — бледным и опухшим от слез. Он дрожал. — …Рафаэлло… все испачкались, — прошептал он, голос почти неразличимый. — Глупый… подарок.       Минхо замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий, приоткрывшийся сантиметр. — Самая лучшая глупость в моей жизни, — так же тихо ответил он. — Я… я подобрал каждый. Даже тот, что из лужи. Он теперь в моей куртке. Липкий ужас.       Из темноты комнаты донесся сдавленный, похожий на всхлип звук. Могло показаться, что это новый приступ рыданий. Но это был… слабый, сломанный смешок. Смешок сквозь слезы. Феликс медленно, очень медленно поднял на него глаза. В них было столько боли, страха и усталости… но где-то в самой глубине, за всеми баррикадами, теплился огонек. Огонек, который два часа назад готов был погаснуть навсегда, но теперь, дрожа, пытался разгореться снова. — Я… я не знаю, что делать, — признался он, и это было самым честным, что он сказал за весь вечер.       Минхо не двинулся с места, не сделал попытки войти. Он просто смотрел на него, и все его существо было наполнено одной тихой, ясной мыслью. — Ничего не делай. Просто… позволь мне быть здесь. На твоей стороне двери. Для начала.       И он остался сидеть на полу в коридоре, спиной к стене напротив его комнаты. Как страж. Как живое доказательство. Как человек, который выбрал свою сказку, и теперь был готов ждать у ее двери вечность, чтобы просто получить шанс в нее поверить вместе с тем, кто был ее главным героем.       Чан, наблюдая эту сцену, молча развернулся и ушел на кухню. Через минуту он вернулся с двумя кружками горячего чая. Одну поставил на пол рядом с Минхо, кивнув ему с каменным, но уже не враждебным лицом. Вторую — осторожно протолкнул в щель двери в комнату брата. Битва была не выиграна. Но осада, наконец, была снята. Началось долгое, трудное, хрупкое перемирие под названием «попытка доверять».       Время в коридоре растянулось, стало плотным и вязким, наполненным лишь звуком собственного дыхания и тиканьем часов в гостиной. Минхо не шевелился, спиной к стене, сидя на холодном полу. Кружка чая рядом с ним давно остыла, но он не притронулся к ней. Весь его мир сузился до щели под дверью, за которой был Феликс.       Он не просил большего. Не пытался вломиться, уговаривать, требовать. Он просто был. Живое, дышащее доказательство своего обещания. Его челюсть ныла от удара Чана, губа распухла и саднила, но эта боль была ничтожной по сравнению с ледяной пустотой, которая сковала грудь, когда он увидел, как Феликс роняет тот дурацкий подарок и убегает. Эта боль была даже… уместной. Заслуженной.       Из-за двери доносились тихие, едва уловимые звуки: шорох одежды, сдавленный вздох, стук кружки о тумбочку. Феликс был там. Живой. Не сбежал в ночь, как тогда от Хенджина. Он заперся, но остался в пределах досягаемости. И это было уже что-то.       Чан вышел из кухни еще раз, молча бросил Минхо свернутое одеяло и подушку. Жест был грубоватым, но смысл его был ясен: ты здесь надолго, не умри с холода. Минхо кивнул в знак благодарности, но не стал устраиваться удобнее. Сон не приходил. Каждая клеточка его тела была настороже, прислушиваясь к каждому шороху за дверью.       Прошли часы. Свет в коридоре погас — видимо, Чан выключил его, решив, что темнота может помочь. В квартире воцарилась кромешная тьма, нарушаемая лишь слабым свечением городских огней из окна в гостиной. И тогда, в этой темноте, Минхо услышал это. Тихий, срывающийся голос из-за двери. — …Он пах миндалем. Горьким миндалем.       Минхо замер, едва дыша. Это было не обвинение. Это было… констатация. Попытка осмыслить. — Да, — так же тихо ответил Минхо в темноту. — Дорогие духи. Маска. Как и все в нем. Я даже не знаю его настоящий запах. Теперь у меня в сердце только горячий шоколад. — Зачем ты с ним разговаривал? — вопрос был прямым, без истерики. Просто вопрос. — Потому что я пытался быть цивилизованным. Потому что я думал, что смогу объяснить и он уйдет, не устраивая сцен. Это была ошибка. Моя. Я должен был просто развернуться и уйти. Но я… я задержался на секунду. Потому что он сказал, что наш разрыв разрушил планы его отца и что это ударит по моей семье. И на мгновение я задумался не о тебе, а о… о последствиях. Всего на мгновение. И этого мгновения хватило, чтобы ты появился и все увидел. Я никогда не прощу себе эту секунду слабости.       Из-за двери послышался долгий, глубокий вдох. — Я испугался, — признался Феликс, и его голос прозвучал устало, по-детски. — Не ревности. Не даже того, что ты… что ты можешь быть как он. А того, что мир снова встал с ног на голову. Что все хорошее, что начало происходить… что оно оказалось таким же хрупким, как эта коробочка. Что его можно так легко уронить, и оно разобьется, и растает в грязной луже». — Оно не разбилось, — настаивал Минхо, его пальцы впились в колени. — Оно вымазалось. Испачкалось. Но шарики внутри… они остались целы. Их можно отмыть. Или… или просто съесть такими, липкими и неидеальными. Они все равно будут сладкими.       Феликс не ответил. Снова тишина. Но теперь она была другой. Не враждебной. Задумчивой. — Минхо? — снова позвал он через несколько минут. — Я здесь. — …Спишь? — Нет. — Почему?       Потому что боюсь, что если я засну, ты снова сбежишь, когда проснешься. Потому что мое место сейчас здесь, на этом холодном полу. Потому что я должен стеречь твой сон, даже если ты не хочешь меня видеть. — Потому что не устал, — сказал он вслух.       Еще тишина. Потом скрип пружин кровати. Шаги. Медленные, неуверенные. Они приблизились к двери. Минхо затаил дыхание. Щель под дверью потемнела — Феликс сел на пол по ту сторону, спиной к двери. Теперь их разделяли лишь несколько сантиметров дерева. — Расскажи мне, — попросил Феликс, его голос был приглушен дверью. — Про то… почему ты такой? Почему со мной — терпеливый, а с ним… почему сразу не послал к чертям?       Минхо прислонился головой к стене, глядя в потолок, невидимый в темноте. — Потому что я вырос в мире, где каждое слово, каждый жест — это дипломатия. Где даже «нет» нужно облекать в десять слоев вежливости, чтобы не нажить врагов. Где чувства — слабость, а слабость используют против тебя. Я научился этой игре. Стал в ней мастером. С тобой… с тобой эта игра не работает. Ты видишь сразу. Ты ненавидишь фальшь. И чтобы быть с тобой, мне пришлось… отключить автопилот. Вырвать его с корнем. Это больно. И я часто ошибаюсь. Как сегодня. Я действовал по старой схеме: дипломатия, переговоры, минимизация ущерба. И забыл, что главное — не ущерб для репутации, а… твое доверие. Я променял его на призрачную возможность избежать скандала. И проиграл все.       Он говорил тихо, монотонно, как будто делая хирургический разрез по своей собственной душе. — А с Чимином… он продукт того же мира. Играет по тем же правилам. И я, черт возьми, на автомате начал играть с ним в его же игру. Это инстинкт. Как рефлекс. Избавиться от него за две недели… даже за два месяца… невозможно. — А что возможно? — спросил Феликс, и в его голосе не было насмешки, было искреннее любопытство. — Возможно сидеть на холодном полу в три часа ночи и пытаться объяснить человеку за дверью, как устроена моя сломанная внутренняя механика. Возможно подбирать раздавленные рафаэлло из лужи и хранить их в кармане как святыню. Возможно принимать удары твоего брата и говорить «спасибо». Возможно… просто быть здесь. Когда ты позволишь. И если позволишь.       Дверь перед ним слегка качнулась — Феликс, сидящий по ту сторону, изменил позу. — Я не знаю, как это, доверять, — тихо сказал он. — Я разучился. Вернее, меня научили, что это опасно. Что за доверием всегда следует боль. — Я знаю, — ответил Минхо. — Меня научили тому же. Только с другой стороны: что доверять нельзя никому, потому что все чего-то хотят. И я тоже… я до сих пор не верю, что ты… что ты можешь хотеть просто меня. Без связей, денег, статуса. Поэтому я цепляюсь за нашу «истинную связь» как за оправдание. Мол, это не я, это биология. Это безопаснее.       Впервые за весь этот долгий, мучительный вечер они говорили не как обвинитель и обвиняемый, не как преследователь и жертва. Они говорили как два раненых человека, которые на ощупь, в темноте, пытались нарисовать карту минного поля, на котором оказались. — Это ужасно несправедливо, — вдруг произнес Феликс, и в его голосе прозвучала усталая усмешка. — Нас словно специально подобрали друг для друга. Два самых недоверчивых, подранных идиота во всей Вселенной. Как будто кто-то свыше пошутил.       Минхо почувствовал, как в его груди, зажатой в тисках вины и страха, что-то дрогнуло. Небольшая, но настоящая улыбка тронула его разбитые губы. — Хорошая шутка, — согласился он. — Черный юмор. Мне нравится.       За дверью Феликс, кажется, тоже усмехнулся. Потом зевнул — долгим, уставшим зевком. — Я… я попробую, — очень тихо сказал он, почти шепотом. — Не прощать. Не забывать. А просто… попробовать не убегать завтра. Когда ты… когда ты придешь. Если придешь.       Это был не прорыв. Это была не капитуляция. Это была крошечная, первая трещина в стене. Щель, в которую едва пролезал лучик света. — Спи, котенок, — тихо сказал Минхо. — Я здесь.       Ответа не было. Лишь через минуту до него донеслись тихие, ровные звуки дыхания. Не всхлипы, не прерывистые вздохи. Спокойный, глубокий сон.       Минхо закрыл глаза, наконец позволив усталости накрыть себя. Он так и не подложил подушку и не укрылся одеялом. Он остался сидеть на полу, спиной к стене, лицом к двери за которой спал его хрупкий, израненный, невероятно смелый мир. И впервые за много лет его собственные сны, когда он наконец провалился в короткую, тревожную дрему, были не о прошлых победах или пустых развлечениях. Они были о будущем. О том, как учиться заново. О теплом свете в окне, которого не было в его безупречной, холодной квартире.       А в своей комнате Феликс, укрывшись с головой одеялом, в последний момент перед сном потянулся к телефону. Он не стал писать. Просто сменил обои на экране блокировки. Теперь там была старая, немного размытая фотография из кафе, которую он сделал тайком две недели назад: Минхо, отвлекшись на что-то за окном, с легкой, неуловимой улыбкой на губах. Не идеальный. Не сказочный принц. Просто человек. Который, возможно, стоит того, чтобы за него побороться. Хотя бы еще один день.