Мечтать не вредно

      Утро в квартире Чана началось с тишины, нарушаемой лишь мерным дыханием спящих. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в шторах, выхватывая из полумрака знакомые очертания мебели и фигуру человека, растянувшегося на полу в гостиной.       Минхо спал сидя, прислонившись к дивану, его голова была запрокинута, а лицо выражало неестественное спокойствие. Он даже не успел переодеться — на нем все еще были черные джинсы и мятая футболка, пахнущая дымом и сладким шоколадом. Всю ночь он провел у порога, будто страж, не позволивший себе ни на минуту покинуть пост. Так и уснул — на границе между коридором и гостиной, готовый вскочить при первом шорохе.       Ключ повернулся в замке, и в квартиру вошел Чанбин. Он был в спортивном костюме, с наушниками на шее, его щеки розовели от утренней пробежки. Запах свежей выпечки, исходивший от него, смешался с привычным ароматом квартиры, но Чанбин сразу уловил нотку чего-то чужого, резкого и дикого — дыма костра. Он нахмурился. — Чан? — тихо позвал он, снимая кроссовки. — Тихо. Они спят. — из кухни донесся ответный шепот       Чан вышел навстречу, вытирая руки полотенцем. Его лицо было серьезным, а под глазами легли темные тени — явно не спал, наблюдая за ночным визитером. Он взял Чанбина за руку и отвел в сторону, к окну. — Это Минхо, — тихо объяснил Чан, кивнув в сторону спящей фигуры. — Все сложно. Вчера Феликс… ну, они поговорили. Минхо не ушел. Сказал, что будет ждать, пока Ликс не проснется и не прогонит его сам. Уснул вот так.       Чанбин сжал губы. Он знал Ли Минхо, не лично, конечно, но по слухам в академии. Преподаватель с безупречной репутацией профессионала и ужасной репутацией человека. Бабник, холодный, высокомерный. Истинный для Феликса. Абсурд. Чанбин все же заботится о Феликсе, хоть никогда вслух не признается. А тут снова еще один Альфа, репутация которого не сулит ничего хорошего. Чанбин очень хотел взять Минхо за шкирку и выкинуть за дверь или хорошенько пнуть. — И ты его впустил? — прошипел Чанбин, стараясь говорить тише. — После всего, что он натворил? После этих историй?       Чан вздохнул, потирая переносицу. — Он… выглядел иначе. Не как раньше. Был настойчив, но не агрессивен. Сказал, что хочет поговорить. Феликс разрешил ему остаться. Я не мог выгнать его силком, Бинни. Тем более, если Ликс… — Если Ликс снова ведется на красивые слова, — закончил за него Чанбин, и его глаза сверкнули.       Он посмотрел на спящего Минхо, на его непринужденную позу, и что-то внутри екнуло — смесь ревности, беспокойства и чистой злости. Этот человек причинял боль Феликсу, брату его мужа, пусть и косвенно, своей репутацией, своим прошлым. А теперь спит в их гостиной, как ни в чем не бывало. — Чан сказал не будить, — прошептал сам себе Чанбин, сжимая кулаки. — Не будить. Не трогать. Не делать сцен.       Он медленно прошел мимо дивана, направляясь к кухне, стараясь ступать как можно тише. Но когда он поравнялся с ногами Минхо, его собственная нога, будто сама по себе, слегка задела ботинок Альфы. Не пинок, а просто неловкое, случайное касание. Но этого хватило. Хотя видит Бог, Чанбин хотел разогнаться и пнуть со всей своей силы.       Минхо вздрогнул и мгновенно открыл глаза. Его взгляд, обычно такой острый и собранный, на секунду помутнел от сна, но почти сразу же прояснился, наткнувшись на фигуру Чанбина. Он напрягся, медленно поднимаясь с пола, и шея болезненно хрустнула. — О, — хрипло произнес Минхо, узнавая коллегу. — Чанбин. Приятная неожиданность. — Не настолько, — холодно парировал Чанбин, скрестив руки на груди. Его запах, обычно такой мягкий и аппетитный, сейчас вибрировал легким раздражением. — Что Вы здесь делаете?       Минхо потянулся, стараясь скрыть гримасу боли, когда мышцы шеи и спины напомнили о неудобной ночевке. Хотя он мог и еще ночь так просидеть, как послушный щенок. В прошлом он бы так не вел себя, скорее это его постоянно караулили. — Ждал, — просто ответил он. — Ваш… Чан разрешил. Феликс еще спит. — он произнес имя Омеги с такой осторожной нежностью, что Чанбин на мгновение растерялся. Это не вязалось с образом наглого бабника. Но он лишь фыркнул. — Умывайтесь. Вы выглядите как после драки в баре.       Не дожидаясь ответа, Чанбин прошел на кухню, где его уже ждал Чан с двумя чашками свежесваренного кофе. Минхо, оставшись один, тяжко вздохнул и направился в сторону ванной комнаты. Ему нужно было привести себя в порядок, смыть с лица следы усталости и, возможно, найти в зеркале остатки своего былого величия. Он приоткрыл дверь и замер.       Феликс стоял перед зеркалом над раковиной, склонив голову. В его руках блестел маленький металлический шарик от штанги — он менял пирсинг на языке. Голубые волосы были растрепаны, на плечах накинут просторный черный худи Чана, а в огромном зеркале отражалось его сосредоточенное лицо с высунутым кончиком языка.       Они оба замолчали, пойманные врасплох. Феликс широко раскрыл глаза, увидев в отражении фигуру Минхо. Его пальцы дрогнули, и металлический шарик чуть не выскользнул в раковину. Минхо первым нарушил тишину. Его взгляд, привыкший замечать мельчайшие детали, задержался на языке Феликса, на аккуратной ранке и новом, серебряном украшении с маленьким шариком на конце. — Я не знал, — прозвучало тихо, почти без интонации.       Феликс быстро убрал язык, проглотив слюну. Неловкость зависла в воздухе, густая и липкая, как патока. Воспоминания о вчерашнем разговоре, о признаниях, о границе, которую они почти переступили, витали между ними. — Ты же видел мой язык, — наконец выдавил Феликс, отводя взгляд в раковину. — Когда… в кабинете и клубе… — Тогда было не до украшений, — честно ответил Минхо, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Он шагнул внутрь, закрыв за собой дверь. Пространство стало тесным, насыщенным их смешанными запахами шоколада и дыма, тревога и усталость. — Болит? — Уже нет. Привык.- еще одна пауза. Феликс нервно провел рукой по волосам. — Чанбин пришел. И, судя по звукам из кухни, Чан уже не может держать руки при себе. Если мы не хотим стать свидетелями чего-то… неприличного за завтраком, нам лучше уйти. Позавтракаем в другом месте.       Минхо кивнул, его глаза все еще были прикованы к Феликсу, будто пытаясь прочитать в нем что-то большее, чем просто смущение. — Хорошая идея. Дай пять минут.       Завтракали они в небольшом, уютном кафе в двух кварталах от дома. Тихая музыка, запах свежего кофе и выпечки, уединенный столик у окна. Феликс ковырял вилкой омлет, украдкой наблюдая за Минхо. Тот сидел напротив, временами слегка поворачивая голову и почти незаметно морщась. — Шея болит? — наконец спросил Феликс, откладывая вилку. — Пустяки. Неудобно спал, вот и… — Минхо махнул рукой, отмахиваясь. — На полу. Сидя, — закончил за него Феликс. В его голосе не было упрека, скорее странная смесь вины и чего-то тёплого. — Зачем ты вообще остался? Мог бы уйти. Минхо отпил глоток американо и посмотрел на него прямо. Его темные глаза, обычно такие насмешливые, сейчас были серьезными. — Потому что это в тысячу раз лучше, чем потерять тебя снова, даже если всего на несколько часов сна, — сказал он просто, без пафоса. — Шея пройдет. А вот чувство, что я ушел, когда ты мог проснуться и… передумать.       Феликс опустил глаза в свою тарелку, но щеки его слегка порозовели. Он промолчал, но больше не спрашивал. Этот день, начавшийся с неловкости и боли в шее, медленно, но верно превращался во что-то другое. Не в грандиозное примирение, а в простое, тихое свидание. После завтрака они просто пошли гулять без цели, потом Минхо неожиданно потянул Феликса в небольшой магазинчик с сувенирами и безделушками. — Зачем? — удивился Феликс, оглядывая полки с безделушками. — Чтобы помнить, — загадочно ответил Минхо и через минуту вернулся с двумя брелоками в руках. Два маленьких металлических кота. Один угольно-черный, с надменным выражением морды и ярко-желтыми глазами. Другой белый, с голубыми, чуть наивными глазами и игриво поднятым хвостом. — Это… мы? — Феликс взял черного кота, проводя пальцем по холодному металлу. — Ты этот, солнечный и колючий одновременно, — Минхо прицепил белого кота к ключам. Звон металла прозвучал уверенно. — А я этот. Тот, что всегда приземляется на лапы, даже если падает с высоты.       Феликс фыркнул, но прицепил черного кота к своему рюкзаку. Глупо. Сентиментально. Но почему-то на душе стало спокойно.       Вечером они оказались в почти пустом кинотеатре на дневном сеансе какого-то старого фильма. Сидели рядом, их плечи иногда соприкасались. На экране мелькали кадры, но Феликс плохо следил за сюжетом. Он больше чувствовал тепло Минхо рядом, его запах, который уже не казался таким резким, а стал чем-то вроде уютного пледа.       Когда в зале погас свет перед титрами, Минхо повернулся к нему. Его лицо было освещено лишь светом от экрана, делая черты мягче. — Спасибо, — тихо сказал он. — За что? — прошептал Феликс. — За то, что не прогнал сегодня утром.       Феликс ничего не ответил. Он просто наклонился вперед, закрывая расстояние между ними. Поцелуй был не таким отчаянным, как в клубе, и не таким властным, как в кабинете. Он был медленным, исследующим, нежным. И когда язык Минхо коснулся его, он почувствовал не только привычную теплоту, но и легкий, прохладный металл пирсинга. Минхо на мгновение отстранился, его глаза в полумраке расширились от удивления, а затем в них вспыхнула теплая, понимающая усмешка. — Новые ощущения, — прошептал он, и снова прильнул к его губам, уже сознательно ища этот маленький металлический шарик, отмечая его присутствие как еще одну часть Феликса, которую ему предстояло узнать.       Феликс ответил на поцелуй, его рука нашла шею Минхо, пальцы вцепились в волосы у затылка. И в этот момент, под мерцающий свет кинокадров, под тихую музыку финальных титров, что-то щелкнуло. Не громко. Не драматично. Просто встало на место. Как два пазла, которые наконец-то нашли друг друга, пусть и с острыми краями и неидеальной подгонкой.       Когда они вышли из кинотеатра, уже смеркалось. Феликс взял Минхо за руку — осторожно, почти нерешительно. Минхо не отнял руку, а лишь сжал его пальцы в ответ, и они пошли по вечерним улицам, не говоря ни слова. Брелоки-коты на их вещах тихо позванивали в такт шагам. Они шли медленно, и впереди их ждала неопределенность, старые раны, Хенджин, разговоры, которые еще предстояло провести. Но сегодня, в этот тихий вечер, с металлическим вкусом на губах и котами в карманах, этого было достаточно. Просто идти. Просто дышать. Просто мечтать — ведь мечтать действительно не вредно.       Солнечный свет, упрямо пробивавшийся сквозь незадернутые шторы, разбудил Феликса. Он лежал на боку, и первое, что он осознал — тепло, тяжесть и запах. Горячее, твердое тело было прижато к его спине, рука в железной хватке обнимала его за талию, а нос уткнулся прямо в его шею. Дыхание Минхо было ровным и глубоким, его аромат — дым костра, слегка приглушенный сном — обволакивал Феликса плотным, успокаивающим коконом. Они вчера вернулись уставшие и довольные проведенным днем. Так и рухнули на кровать и уснули в обнимку.       Феликс осторожно приоткрыл глаз. В комнате было тихо, слишком тихо. Ни привычного стука кастрюль с кухни, ни ворчания Чана на бестолковость утренних новостей, ни едкого, но милого комментария Чанбина. Тишина была… неестественной. Он попытался осторожно высвободиться, но рука Минхо только сжалась сильнее, а губы Альфы прижались к его коже в сонном поцелуе. — Куда… — хрипло пробормотал Минхо, не открывая глаз. — Тихо. Что-то не так, — прошептал Феликс, замирая. Он прислушался. Абсолютная тишина.       Наконец, с тихим недовольным ворчанием, Минхо отпустил его и перевернулся на спину, потягиваясь так, что все суставы приятно хрустнули. Феликс сел на кровати, оглядываясь. Дверь в комнату брата была распахнута настежь, внутри — идеальный порядок. — Их нет, — констатировал Минхо, одним движением поднимаясь и садясь на край кровати. Он был босой, в мятых джинсах и футболке, и его черные волосы торчали в разные стороны. Он выглядел моложе, уязвимее. И чертовски привлекательно.       Феликс вышел в коридор, затем на кухню. На обеденном столе, прислоненный к сахарнице, красовался листок бумаги с размашистым почерком Чана. «Ликс, солнце. Мы с Бинни решили, что пора дать тебе и твоему упрямому альфе пространство. Уехали к Чанбину. Холодильник забит, ешьте что хотите. Не вздумайте устроить пожар. И Минхо — если твои руки полезут куда не надо, я тебе их не просто сломаю. Хорошего дня вам двоим.»       Феликс, покраснев до корней волос, протянул записку Минхо. Тот прочитал, и по его лицу расползлась медленная, довольная, кошачья ухмылка. — Пространство, говоришь? — он поднял взгляд на Феликса, и в его темных глазах заплясали искорки. — Щедро с его стороны. Учитывая, что при нашей встрече он врезал мне со всей силы. — Он просто драматизирует, — буркнул Феликс, отворачиваясь к холодильнику, чтобы скрыть смущение. — Голоден? — Умираю с голоду, — Минхо встал и потянулся, оголяя полоску живота с крепкими мышцами. Феликс быстро отвернулся, сосредоточившись на содержимом холодильника.       Завтрак они готовили вместе. Вернее, Феликс пытался что-то делать, а Минхо, как тень, следовал за ним, постоянно оказываясь в опасной близости. Он передавал яйца, и его пальцы намеренно задерживались на пальцах Феликса. Он наливал в кружку молоко, стоя так близко, что Феликс чувствовал тепло всего его тела у своей спины. — Ты мешаешь, — наконец огрызнулся Феликс, пытаясь взбить яичницу. Его сердце бешено колотилось. — Нисколько, — парировал Минхо, его дыхание опалило ухо Феликса. — Я морально поддерживаю. Ты так сосредоточен. Это мило. — Перестань, — Феликс попытался отодвинуться, но уперся спиной в край столешницы. Минхо оказался перед ним, загораживая выход.       Тишина квартиры, их полное одиночество висели в воздухе отдельным, плотным слоем. Все недоговоренности вчерашнего дня, весь накопленный месяц запретный заряд будто сконцентрировался здесь, на маленькой кухне.       Минхо смотрел на него. Не хищнически, а с какой-то глубокой, томительной нежностью, смешанной с голодом. Он медленно поднял руку и смахнул непослушную голубую прядь со лба Феликса. — Я стараюсь вести себя прилично, котенок, — прошептал он, и голос его звучал низко, с хрипотцой. — Но ты не делаешь это проще. — Я ничего не делаю, — выдохнул Феликс, его собственный голос прозвучал слабо. — В том-то и дело. Ты просто существуешь. Дышишь. Смотришь на меня этими глазами. И пахнешь… — Минхо наклонился ближе, его нос почти коснулся шеи Феликса. Он сделал глубокий, шумный вдох, и всё тело Феликса дрогнуло в ответ. — Ты пахнешь как дом, о котором я даже не мечтал.       И тогда Минхо, с ловкостью и силой, которой Феликс не ожидал, взял его за талию и приподнял, усадив на свободный край кухонной столешницы. Феликс ахнул от неожиданности, его руки инстинктивно вцепились в плечи Минхо. — Что ты… — он не успел договорить.       Минхо встал между его расставленных ног, заключив его в ловушку из своих рук, упертых в столешницу по бокам. Их лица оказались на одном уровне. Альфа смотрел прямо в его глаза, и все его напускное спокойствие, вся игра испарились, обнажив сырое, жадное желание и ту самую неуверенность, которую он так тщательно скрывал. — Просто не могу больше, — честно признался Минхо, и его голос сорвался. Он медленно, давая Феликсу время отпрянуть, наклонился и прикоснулся губами к кончику его носа. Нежный, легкий, почти невесомый поцелуй.       Феликс замер. Это было… неожиданно. Бесконечно трепетно.       Затем Минхо сместился ниже. Его губы коснулись уголка рта Феликса, затем второй. Дразнящие, манящие прикосновения. Феликс почувствовал, как все его тело вспыхнуло, а разум затуманился сладким, густым сиропом. — Минхо… — он прошептал, и это было одновременно и протестом, и мольбой. — Скажи «стоп», — прошептал Минхо ему в губы, уже ощущая их тепло. — Скажи, и я отойду. Я буду ждать еще сто лет, если понадобится.       Но Феликс не сказал. Он не мог. Вместо этого он сам закрыл и без того крошечное расстояние между ними.       Поцелуй начался нежно. Это было исследование, вопрос и ответ одновременно. Но очень скоро нежность переросла в нечто большее. Голод, который они оба подавляли слишком долго, вырвался на волю. Минхо прижался губами к его губам жадно, глубоко, его язык настойчиво просил входа, и Феликс сдался, открывшись ему.       И тогда он почувствовал это — прохладный металл пирсинга на своем языке, встретившийся с теплым, влажным небом Минхо. Альфа замер на секунду, а потом издал низкий, победный стон прямо ему в рот. Его руки сошли со столешницы и вцепились в бедра Феликса, прижимая его еще ближе.       Этот поцелуй был не просто поцелуем. Это было землетрясение. Это было падение в бездну, которую они оба боялись и так отчаянно жаждали. В нем было все: боль прошлого, страх будущего, и оглушительная, всепоглощающая правота настоящего.       Когда у них наконец перехватило дыхание, они оторвались друг от друга, лоб в лоб. Их дыхание смешалось в пространстве между ними, учащённое и прерывистое. — Видишь? — хрипло выдохнул Минхо, его глаза были темными, почти черными от желания. — Я не святой. И сдерживаться мне все тяжелее.       Феликс, все еще сидя на столешнице, дрожа от пережитого, смог лишь кивнуть. Его губы горели. Все тело пело. — Завтрак… подгорит, — выдавил он наконец, глядя на забытую сковородку.       Минхо рассмеялся, низко и искренне. Он отступил на шаг, позволив Феликсу спрыгнуть на пол, но его рука скользнула по его спине, утверждая: это не конец. Это только начало. — Ладно, — сказал Минхо, снова принимая свой слегка насмешливый вид, но в его глазах все еще бушевал шторм. — Накорми меня. А потом… потом мы решим, куда потратить этот подаренный нам день.       Он повернулся к плите, но Феликс видел, как напряженно сжаты его плечи, как дрожит его рука, когда он берет лопатку. Это была иллюзия контроля. Хрупкая и ненадежная. И Феликс, стоя посреди кухни с гудящими губами и бешено стучащим сердцем, вдруг понял, что он больше не боится. Он ждал. С трепетом, с волнением, но ждал. Что же будет потом.       Завтрак они доели в густом, тягучем молчании, которое было громче любых слов. Каждое движение, каждый взгляд были заряжены напряжением, оставшимся после того поцелуя на кухонной столешнице. Феликс чувствовал жар на своих губах, а вкус Минхо — дымный, горячий, с оттенком горького кофе — никак не хотел исчезать.       Минхо вел себя… сдержанно. Слишком сдержанно. Он мыл тарелки, тщательно вытирал стол, и все его движения были отточенными, почти механическими. Но Феликс видел, как напряжены мышцы его спины под тонкой тканью футболки, как нервно сжимается его челюсть. Этот железный контроль, который Альфа взвалил на себя, был почти осязаем. — Я… пойду приму душ, — наконец произнес Феликс, вставая. Ему нужно было пространство, чтобы перевести дух. Чтобы собрать в кучу свои расползающиеся мысли. — Хорошо, — кивнул Минхо, не оборачиваясь. Его голос был приглушенным.       Под струями почти обжигающе горячей воды Феликс попытался привести чувства в порядок. Он боялся. Боялся этой всепоглощающей силы, что тянула его к Минхо. Боялся снова потерять себя, как это случилось с Хенджином. Но это было иное. С Хенджином он чувствовал себя обязанным, придавленным, недостойным. С Минхо… с Минхо он чувствовал желание. Жгучую, пугающую, взаимную жажду, которая не унижала, а возносила. И это пугало еще больше.       Он вышел из ванной, закутанный в полотенце, наскоро натянув поверх старые спортивные шорты. Из гостиной доносились приглушенные звуки телевизора — какое-то утреннее шоу. Минхо сидел на диване, откинув голову на спинку, глаза были закрыты. На экране мелькали беззаботные лица ведущих, но было очевидно, что он не смотрит. Его лицо, обычно такое уверенное и насмешливое, теперь выглядело уставшим, почти беззащитным. Феликс замер в дверном проеме, наблюдая за ним. Он видел игру мускулов на его обнаженных предплечьях, легкую тень ресниц на скулах, плотно сжатые губы. — Не хочешь тоже… освежиться? — тихо спросил Феликс.       Минхо открыл глаза. Его взгляд был темным, глубоким, как омут. — Позже, — он отмахнулся. — Не хочу идти туда, где все еще пахнешь ты. С моей-то силой воли.       Он сказал это без улыбки, абсолютно серьезно. И эта честность обожгла Феликса сильнее любого флирта. — Минхо… — Феликс сделал шаг вперед, потом еще один. Он остановился перед диваном. — Мы же… договорились. Изучать все медленно.       Минхо смотрел на него снизу вверх. Взгляд его был тяжелым, полным внутренней борьбы. — Я знаю, что договорились, котенок. И я сдержу слово. Но ты должен понимать… Ты для меня не просто «истинная пара». Ты — как кислород после года под водой. А мне сейчас приказано только дышать, но не вдыхать. Это пытка.       Феликс прикусил губу. Он сел на край дивана, на почтительном расстоянии, скрестив руки на груди, пытаясь создать хоть какую-то преграду. — Я боюсь, — признался он шепотом, глядя на свои колени. — Не тебя. А… себя. Что я снова брошусь с головой, перестану себя контролировать. После всего, что было…       Минхо резко выдохнул прерывая Феликса. Он провел рукой по лицу. — Я не Хенджин, Феликс. Я не хочу тебя ломать или контролировать. Я хочу… — он запнулся, подбирая слова, что для него было редкостью. — Я хочу быть тем, кому ты захочешь подчиниться. Добровольно. Без страха. И для этого мне нужно, чтобы ты доверял не только мне, но и себе. Своим инстинктам. Своему желанию.       Он протянул руку, но не к Феликсу, а к воздуху между ними, как бы предлагая. — Я не прошу тебя сегодня же сдаться. Я прошу… разрешить мне быть ближе. Не как альфе своей омеге. А как Минхо — Феликсу. Позволь мне сегодня просто… быть с тобой. Без планов, без обязательств. Просто один день.       Феликс смотрел на его протянутую руку. На широкую ладонь, на длинные пальцы, которые могли быть невероятно нежными. Его собственное сердце колотилось где-то в горле. Страх боролся с тоской по этому «просто быть». — А если… если я не выдержу? — спросил он, поднимая на Минхо взгляд, полный уязвимости. — Если мой омега-инстинкт возьмет верх, и я… я сам захочу большего?       На губах Минхо появилась та самая, мягкая, почти невидимая улыбка. — Тогда это будет твой выбор, котенок. А я… я буду счастливейшим альфой на свете. Но только если это будет твой выбор. А не инстинкты, не давление связи, не страх меня потерять.       Это было все, что Феликсу нужно было услышать. Он медленно, будто сквозь сопротивление толстой воды, поднял свою руку и положил ладонь на ладонь Минхо. Кожа к коже. Тепло к теплу. Минхо сжал его пальцы, не сильно, но твердо. Он потянул его руку к себе и прижал ладонь Феликса к своей груди, прямо над сердцем. Оно билось сильно, быстро, в такт его собственному. — Чувствуешь? — прошептал Минхо. — Оно бьется только так из-за тебя. Не из-за инстинктов. Из-за тебя.       И вот они сидели так: Феликс, почти не дыша, ладонью чувствовал бешеный ритм жизни под тонкой тканью футболки, а Минхо смотрел на него, сбрасывая одну за другой все свои маски, обнажая ту самую неуверенность и жажду, которую так тщательно скрывал.       День, начавшийся с огня на кухне, медленно перетек в тихое, глубокое течение. Они не пошли никуда. Остались в этой пустой, подаренной им квартире. Феликс включил какой-то глупый романтический фильм, который тут же стал фоновым шумом. Они лежали на огромном диване в гостиной — Минхо на спине, Феликс устроился на его груди, ухо прижав к тому самому месту, где стучало сердце. Рука Минхо лежала у него на пояснице, большой палец время от времени совершал медленные, успокаивающие круги.       Они почти не разговаривали. Говорили прикосновениями. Говорили взглядами, которыми обменивались, когда думали, что другой не видит. Говорили синхронным дыханием.       В какой-то момент Минхо заговорил, его голос, глухой от близости Феликса к его грудной клетке, прозвучал как далекий гром: — Я никогда ни с кем не проводил время вот так. Просто… лежал. — Со всеми своими омегами? — не удержался Феликс, и тут же пожалел о сарказме. Но Минхо не рассердился. Он лишь тяжело вздохнул. — У меня не было «своих омег». Были случайные связи. Мимолетные. Они хотели статуса, денег, победного трофея. Я хотел… забвения. Чтобы не чувствовать эту пустоту. Пока не нашел тебя. И пустота стала невыносимой, потому что я вдруг понял, чем ее можно заполнить.       Феликс приподнялся на локте, чтобы посмотреть ему в лицо. — А почему… почему именно я? Ты же видел меня один раз, несколько лет назад. И все.       Минхо задумчиво провел пальцами по его позвоночнику. — Запах. Твой запах врезался в память, как кинжал. Горячий шоколад в ледяном коридоре престижного университета. Ты выглядел таким потерянным и таким… живым одновременно. А потом, когда ты влетел на мое занятие с этими голубыми волосами и вызовом в глазах… — он усмехнулся. — Это было как удар током. Я понял, что потерял не просто зажигалку. Я потерял покой. И найти его можно только в тебе.       Феликс опустил голову обратно на его грудь, пряча лицо. Его щеки горели. Эти слова были опаснее любого поцелуя. Они проникали глубже, обходили все защиты. Вечер наступил незаметно. Они заказали пиццу, ели ее прямо из коробки на полу, смеясь над крошками и глупыми шутками из фильма. И снова эта легкость, это ощущение «нормальности», которое было самым ценным подарком. Но когда часы приблизились к полуночи, атмосфера снова стала густой, тяжелой. Они стояли в коридоре перед дверью в комнату Феликса. Вопрос висел в воздухе неназванный, но очевидный. Да, они уже спали вместе, но сейчас было другое чувство. Еще немного и кто-то из них сорвется. Они оба это понимали.       Минхо смотрел на него, его лицо было освещено только мягким светом ночника. — Я могу спать на диване, — произнес он, нарушая тишину. Его голос был ровным, но в нем слышалось огромное напряжение.       Феликс обхватил себя руками, чувствуя, как его собственная внутренняя борьба достигает пика. Весь день его тело пело от близости Минхо. Весь день его разум твердил о страхе, но сердце и инстинкты кричали громче. Страх уступил место чему-то новому — острой, сладкой решимости. Он устал бежать. Устал бояться самого себя.       Он поднял взгляд на Минхо. Не как испуганный омега, а как человек, принимающий решение. — Не надо, — сказал Феликс, и его голос прозвучал непривычно твердо. — Диван жесткий.       Он не стал ждать ответа, развернулся и вошел в спальню. Но не лег, а остановился посреди комнаты, обернувшись к дверному проему, где замер Минхо. — Идем, — просто сказал Феликс. Это был не вопрос. И не приглашение в привычном смысле. Это был вызов. Себе. И ему.       Минхо замер на пороге, его глаза в полумраке расширились от понимания. Он видел — это не капитуляция инстинктов. Это выбор. Медленно, давая Феликсу каждую секунду на то, чтобы передумать, он переступил порог и закрыл дверь.       Свет погас по щелчку выключателя.       Темнота в спальне была абсолютной, но Феликс видел Минхо всем телом — его тепло, его напряжение, его сдерживаемое желание, которое вибрировало в воздухе между ними. Сделав шаг навстречу, Феликс уперся ладонями в твердый пресс под тонкой хлопковой тканью. Мышцы живота Минхо резко напряглись, из его груди вырвался сдавленный звук. — Феликс… — его имя, произнесенное хриплым шепотом, было одновременно мольбой и последним предупреждением. — Я не хочу просто спать, — голос Феликса звучал чужим, низким и уверенным. Страх еще колыхался где-то на дне, но его затмевала новая, властная потребность. Его пальцы вцепились в подол футболки Минхо, и он резко потянул ткань вверх. — Я хочу перестать бояться. Своих желаний. Себя. Помоги мне.       Больше слов не было нужно. С тихим рычанием, в котором смешались облегчение и триумф, Минхо закрыл оставшееся расстояние. Но даже теперь, на краю, он не схватил его грубо. Его большие руки обхватили лицо Феликса, пальцы вплелись в голубые пряди у висков, и он притянул его лоб к своим губам — жест безумной нежности, контрастирующий с дрожью, проходящей по его телу. — Ты уверен? — прошептал Минхо прямо в его кожу. — Последний раз спрашиваю.       В ответ Феликс сам нашел его губы в темноте.       Этот поцелуй был огнем. Он не исследовал — он требовал. Феликс вгрызался в его губы, его язык с холодным металлическим шариком пирсинга властно скользнул в рот Минхо. Тот ответил с такой же яростью, его руки соскользнули с лица Феликса на плечи, сдирая с него мягкий худи. Прохладный воздух комнаты обжег оголенную кожу, но тут же его согрело жаркое тело Минхо, прижавшееся к нему во весь рост. Кожа к коже. Сердцебиение к сердцебиению.       Минхо оторвался, его дыхание было тяжелым и прерывистым. — На кровать, — прорычал он, и в его голосе уже звучали отзвуки альфы, теряющей контроль. — Сейчас. Пока я еще могу думать.       Он не потащил Феликса, а развернул его и легким нажимом на плечи усадил на край матраса. Став на колени перед ним, Минхо снова захватил его губы в поцелуй, одновременно его руки скользнули вниз, к поясу спортивных шорт Феликса. Кнопка расстегнулась с глухим щелчком, молния разошлась с резким звуком. Минхо оторвался, чтобы смотреть.       Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, упал голубоватым лучом на тело Феликса, обнажая бледную кожу, усыпанную веснушками, тонкую талию, изгибы бедер. Минхо замер, его глаза, черные и огромные в полумраке, скользили по нему с благоговейным, почти болезненным голодом. — Боже, ты прекрасен, — выдохнул он, и голос его дрогнул. Его пальцы, теплые и слегка шершавые, обвели контур тазовой кости, заставив Феликса вздрогнуть.       Феликс не отводил взгляд. Его собственные руки потянулись к Минхо, к его футболке. Он натянул ее на себя, заставляя Альфу помочь снять ее через голову. И вот он был перед ним — широкоплечий, с рельефом мышц, которые играли под кожей при каждом движении.       Феликс потянулся и прикоснулся к соску Минхо, грубому и темному, затем провел пальцами по линии пресса вниз, к пупку, к резинке боксеров. Минхо резко вдохнул, его живот втянулся. — Ликс… — это было предупреждение, полное муки.       Но Феликс продолжал. Он наклонился и прижал открытый рот к его ключице, почувствовав соленый вкус кожи, вдохнув густой, чистый запах дыма и пота. Его язык скользнул вниз, к грудной мышце, и он сомкнул губы вокруг соска, слегка покусывая. Минхо взвыл, его руки впились в простыни по бокам от бедер Феликса. — Хватит… Я не выдержу…       Феликс отпустил его, подняв голову. Его глаза в полумраке блестели. — Тогда не сдерживайся.       Это было все, что нужно было услышать Минхо. В одном плавном движении он приподнял Феликса и уложил его на спину в центре кровати, следуя за ним, покрывая своим телом. Его вес был тяжелым, но желанным, прижимающим, утверждающим. Их эрегированные члены соприкоснулись через тонкую ткань боксеров Минхо, и оба застонали в унисон от внезапного удара удовольствия.       Минхо захватил его губы в новый поцелуй, жадный и влажный, пока его руки скользили вниз, снимая с Феликса последние остатки одежды, а затем избавляясь от своих. Наконец, полностью обнаженные, они прижались друг к другу. Кожа к коже без преград. Феликс обвил ногами его бедра, чувствуя, как твердый, горячий член Минхо прижимается к его горячему месту.       Минхо оторвался, его лицо было искажено борьбой. — Средство… У меня нет… я не планировал… — В тумбочке, — перебил его Феликс, смущенно отводя глаза. — Чан… подложил. На всякий случай.       На лице Минхо мелькнула быстрая, дикая ухмылка. — Гений. — он потянулся к тумбочке, и через секунду в его руке зашуршала упаковка лубриканта и маленькая серебристая упаковка презерватива. Его движения были быстрыми, но не торопливыми. Он вскрыл упаковку, натянул презерватив, щедро нанес лубрикант. Феликс наблюдал, завороженный, как его длинные пальцы скользят по собственному члену, и чувство сладостного предвкушения сжало ему низ живота. Минхо вернулся к нему, снова заняв место между его бедер. Он наклонился и снова поцеловал его, уже нежно, успокаивающе. — Расслабься, котенок. Доверься мне.       Его пальцы, скользкие и осторожные, нашли вход. Первое прикосновение заставило Феликса вздрогнуть, он зажмурился. Было странно, непривычно. Но не больно. Давно он этим не занимался. Минхо двигал одним пальцем медленно, внимательно следя за его лицом, за каждым изменением дыхания. Его прикосновения куда мягче, чем у Хенджина. — Хорошо?       Феликс кивнул, не в силах вымолвить слово. Ощущение было интимным, глубоким. Когда добавился второй палец, растягивая, готовя, появилось легкое жжение. Феликс застонал, и Минхо тут же замер, прижимаясь губами к его шее, шепча ободряющие слова. — Все в порядке, солнышко.       Его слова, смешанные с нежными укусами по коже шеи, отвлекали. Жжение сменилось новым ощущением — полноты, давления, которое начало рождать искры низкого, гудящего удовольствия где-то внутри. Когда пальцы Минхо нашли нужную точку, Феликс вскрикнул, выгнув спину. — Вот она… — прошептал Минхо с удовлетворением в голосе, целенаправленно массируя это место, пока Феликс не закусил губу, чтобы не кричать. Его тело расслабилось, открылось, стало влажным и готовым изнутри.       Минхо убрал пальцы. Феликс почувствовал пустоту и застонал в знак протеста. Но тут же его сменило нечто большее — тупой, широкий наконечник члена Минхо прижался к его входу. — Глаза на меня, — приказал Минхо тихо, но твердо. Его лицо было всего в сантиметре, глаза горели в темноте. — Смотри на меня.       Феликс открыл глаза, уткнувшись взглядом в его. Минхо медленно, с невероятным самообладанием, начал входить. Первое преодоление сопротивления, растяжение — было больно. Острой, жгучей болью. Слезы выступили на глазах Феликса, и он зарычал, впиваясь ногтями в спину Минхо. Тот замер, полностью внутри, его лицо было искажено наслаждением и состраданием. — Дыши, котенок… Я не двигаюсь, пока не скажешь…       Боль пульсировала, но постепенно начала отступать, растворяясь в чувстве невероятной наполненности. Он был повсюду. Минхо заполнял его не только физически — его запах, его тепло, его сам факт существование в этом пространстве внутри него — все это создавало новую, совершенную реальность. Боль утихла, сменившись непривычным, глубоким давлением, которое начало разжигать новый огонь. — Дальше… — прошептал Феликс, его голос сорвался. — Минхо, пожалуйста…       Сдавленный стон вырвался из груди Альфы. Он начал двигаться. Сначала медленно, неглубоко, вытаскивая почти полностью и снова входя, давая Феликсу привыкнуть к каждому аспекту этого ощущения. Но скоро ритм участился, стал увереннее, глубже. Каждый толчок задевал ту самую точку, отправляя по нему разряды ослепительного удовольствия.       Феликс забыл, как дышать. Он обвился вокруг Минхо руками и ногами, отвечая на каждый толчок встречным движением бедер, впиваясь зубами в его плечо, чтобы заглушить собственные крики. Мир сузился до этой кровати, до этого тела, до этого места, где они соединились. Никаких мыслей. Только чувства. Жар, трение, глухой звук их тел, смешанное прерывистое дыхание, хриплые, бессвязные слова, которые они шептали друг другу.       Минхо изменил угол, и следующий толчок попал прямо в простату. Белая вспышка взорвалась за веками Феликса. Его крик был беззвучным, тело выгнулось в дугу, цепенея в предвкушении пика, который еще не наступил, но был уже неизбежен. — Вот так… — рычал Минхо ему в ухо, его движения стали резче, хаотичнее, он терял контроль. — Вместе… Кончай для меня, котенок, я хочу это видеть…       Его рука скользнула между их тел, обхватила член Феликса, который был тверд и мокр от собственной смазки. Несколько точных, сильных движений и Феликс рухнул в бездну. Оргазм накрыл его с такой силой, что он ослеп, оглох, перестал существовать, кроме как в виде чистой, пульсирующей волны удовольствия, вырывающейся из него теплыми толчками между их животами.       Конвульсии его внутренних мышц вокруг члена Минхо стали последней каплей. Альфа издал низкий, победный рык, вонзился в него в последний раз, глубоко и навсегда, и замер, его тело содрогнулось в немой судороге наслаждения. Феликс чувствовал, как внутри него пульсирует что-то горячее, даже через презерватив. Они рухнули вместе, Минхо едва успел перекатиться на бок, чтобы не раздавить его своим весом, но не отпуская, не разъединяясь. Воздух в комнате был густым, насыщенным запахом секса, пота, дыма и шоколада.       Долгое время они просто лежали, пытаясь отдышаться. Сердца колотились в унисон. Феликс чувствовал, как медленно, нехотя, тело Минхо выходит из него. Была легкая боль, пустота, но и глубокое, глубинное удовлетворение.       Минхо первым нарушил тишину. Он повернулся к Феликсу, его рука дрожала, когда он коснулся его щеки, смахивая слезу, которую Феликс даже не заметил. — Ты… в порядке? — его голос был хриплым от напряжения.       Феликс открыл глаза. Он посмотрел на Минхо, на его растрепанные волосы, на сияющие темные глаза, на лицо, с которого исчезла вся надменность, осталась только уязвимость и… любовь. Да, это была любовь. Сложная, испуганная, но настоящая.       Вместо ответа Феликс притянул его к себе и прижался лицом к его шее, вдохнув полной грудью их смешанный запах. Его тело болело, губы горели, душа была оголена до самых основ. И это было… хорошо. Страшно, но правильно. — Никогда не отпускай, — прошептал он в его кожу, и это было самое честное, что он говорил в жизни.       Минхо лишь крепче обнял его, и его губы прикоснулись к его виску. — И не подумаю, — прошептал он в ответ.       Сознание возвращалось к Феликсу медленно, как всплывающее со дна тело. Первым он ощутил вес. Тяжелую, теплую руку, лежащую на его животе, пальцы слегка вцепившиеся в кожу даже во сне. Затем — тепло по всей длине спины, к которому он был прижат. Минхо. Он спал, его дыхание было глубоким и ровным, губы в полусне прикасались к затылку Феликса.       В комнате царил мягкий полумрак — плотные шторы надежно скрывали время суток. Воздух был прохладным, но под одеялом, под теплом другого тела, было идеально. Феликс не шевелился, боясь нарушить это хрупкое, совершенное спокойствие. Все тело ныло приятной, глубокой усталостью, напоминая о каждой минуте прошлой ночи. Было немного больно, непривычно, но эта боль была трофеем, свидетельством чего-то настоящего.       Он зажмурился, пытаясь продлить момент. Запах. Теперь это был не просто дым костра или горячий шоколад. Это был их запах — густая, сладковато-пряная смесь пота, кожи, секса и чего-то неуловимого, что родилось только сейчас, в этом переплетении тел и дыханий.       Внезапно тишину разорвала настойчивая, веселая мелодия. Звонок телефона, валявшегося где-то на полу вместе со сброшенной одеждой. Феликс вздрогнул. Рука Минхо на его животе непроизвольно сжалась. — Игнорируй, — прохрипел Минхо прямо в его волосы, голос сонный и раздраженный. Но звонок не умолкал. Феликс, с тихим стоном, начал осторожно выкарабкиваться из объятий. Минхо неохотно отпустил его, перевернувшись на спину и накрыв лицо согнутой рукой.       Феликс сполз с кровати, пошатываясь от странной, новой слабости в ногах. Холодный паркет заставил его съежиться. Он нашел телефон среди клубка ткани, посмотрел на экран. «Хомяк». Смайлик казался сейчас издевательски ярким. Феликс принял вызов и поднес аппарат к уху, тут же прижимая свободную руку ко рту, чтобы приглушить звук. — Алло? — его голос прозвучал скрипуче, хрипло от сна и… от всего остального. — Ликс! Наконец-то! — в трубке взорвался энергичный, слишком бодрый для этого времени суток, голос Джисона. — Ты где пропадаешь? Я уже думал, Чан тебя в подвал закопал за прогулы. Хотя, с его-то добротой, скорее, закормил бы до смерти панкейками.       Феликс откашлялся, стараясь говорить как можно тише. Он отошел подальше от кровати, к окну. — Я… дома. Спим. То есть, я спал. Он умолк, понимая, что совершил ошибку. Единственное число. На другом конце провода повисла секунда молчания. Слишком внимательная. — «Спим»? — повторил Джисон, и в его голосе тут же появился тот самый, хищный, заинтересованный оттенок, который означал, что его внутренний детектив проснулся. — Ты сказал «спим», Ликси. У тебя там кто-то есть?       Феликс почувствовал, как по его спине пробежали      мурашки. Он бросил взгляд на кровать. Минхо лежал неподвижно, но Феликс видел, как под тонкой тканью простыни напряглись мышцы его живота. Он притворялся спящим, но слушал. Внимательно. — Нет! То есть… — Феликс понизил голос до шепота, почти сипящего. — Просто… тихо, ладно? Голова болит. — Голова болит, — мертвым тоном повторил Джисон. Феликс ясно представил его приподнятую бровь. — В двенадцать дня. После выходного. Интересно. А еще интереснее, почему ты шепчешь, будто на похоронах. Или будто боишься кого-то разбудить.       В трубке послышался легкий, едва уловимый звук — скрип пружин. Феликс замер. Минхо, кажется, слегка повернулся на кровати. — Это… скрипит пол, — выдавил Феликс, чувствуя, как его шея и уши пылают огнем. — Старый дом. — Пол, — сказал Джисон. Теперь в его голосе звучала уже не догадка, а уверенность. И дикое, неподдельное веселье. — Ладно, ладно, не мучайся. Просто хотел поболтать, пожаловаться, что Сынмин заставляет меня есть овсянку. Ага, представляешь? Говорит, полезно. Будто я лошадь.       Феликс молча молился, чтобы разговор поскорее закончился. Каждая секунда была пыткой. — Овсянка… это да… — он пробормотал что-то невнятное. — Но раз у тебя там… «пол» такой скрипучий, и «голова» так сильно болит, я не буду тебя задерживать, — продолжил Джисон, и Феликс услышал его широкую ухмылку даже через сотни метров. — Отдыхай. Выздоравливай. Набирайся… сил. Передавай привет своему «скрипучему полу». И скажи ему, что если он тебе хоть одну веснушку обидит, мы с Сынмином ему эту студию танца разнесен вдребезги. Понятно?       Феликс был готов провалиться сквозь землю. — Джисон… — Все, все, я все понял! Пока, солнышко! Позвони, когда… оклемаешься!       Щелчок. Гудки. Феликс стоял посреди комнаты, сжимая в потной ладони телефон, и чувствовал, как волны паники и дикого смущения накатывают на него одна за другой. За его спиной раздался низкий, сонный смешок.       Феликс обернулся. Минхо лежал, подложив руки под голову, и смотрел на него. Его глаза, яркие и совершенно не сонные, блестели веселым, хищным торжеством. Простыня сползла до бедер, обнажая торс, украшенный свежими царапинами — работа ногтей Феликса прошлой ночью. — «Скрипучий пол», — медленно, смакуя каждое слово, произнес Минхо. Уголки его губ задрожали, пытаясь сдержать улыбку. — И «головная боль». Поэтично. И как же я, бедный, виноват в твоем тяжелом состоянии, котенок? — Заткнись, — прошипел Феликс, швырнув телефон на кресло. Он почувствовал позыв одновременно и спрятаться под одеяло, и наброситься на этого наглеца. — Он все понял! — О да, — Минхо потянулся, и все мышцы его тела красиво играли под кожей. Он выглядел чертовски довольным. — И, кажется, даже дал нам свое благословение. Угрожающее, но благословение. — Это не смешно! — Феликс схватил с пола свою футболку и натянул ее. — Теперь он будет дразнить меня до конца века! — Пусть дразнит, — Минхо легко соскользнул с кровати и подошел к нему. Он был голый, и Феликс невольно отвел взгляд, чувствуя новый прилив жара. Минхо приподнял его подбородок пальцем. — Значит, все узнают. Что ты мой. И что я твой. Меня это более чем устраивает.       Его взгляд стал серьезнее. Он провел большим пальцем по нижней губе Феликса, слегка припухшей от поцелуев. — А тебя?       Феликс хотел выпалить что-то саркастичное, защитное. Но глядя в эти темные глаза, которые теперь смотрели на него без тени насмешки, только с вопросом и легкой неуверенностью, все слова застряли в горле. Он вспомнил шепот Минхо прошлой ночью, его сдержанную нежность, его борьбу за контроль, которую он проиграл только тогда, когда Феликс сам этого захотел. — Меня… — он начал и сглотнул. — Меня это… не пугает. Так сильно, как раньше.       Этого было достаточно. Улыбка Минхо стала мягкой, настоящей. Он наклонился и поцеловал его — не страстно, а быстро, легко, по-утреннему. — Тогда идем в душ. Пахнем так, будто мы этим самым запахом вынесли всех демонов из этой квартиры. А потом я сделаю тебе кофе. Или, может, стоит позавтракать чем-то серьезнее? — Его взгляд скользнул вниз, и на лице появилась знакомая, озорная искорка. — Надо же восстанавливать силы после вчерашней… «головной боли».       Феликс фыркнул, но позволил ему обнять себя за талию и повести в ванную. Его телефон, лежащий на кресле, снова завибрировал — пришло сообщение. От Джисона. Предчувствуя недоброе, Феликс все же взял аппарат.       На экране сиял смайлик с подмигивающим лицом, а под ним текст: «Кстати, у Сынмина есть отличный рецепт от боли в мышцах. И мазь. Думаю, тебе пригодится. Обоим».       Феликс застонал и прижал телефон ко лбу. Его жизнь, такая тихая и несчастная еще пару месяцев назад, теперь превратилась в нечто совершенно непредсказуемое, смущающее и… невероятно, пугающе живое. И, похоже, он больше не был в этом один. Даже если его лучший друг теперь станет его главным мучителем.       Минхо, уже включивший воду в душе и проверяя температуру, обернулся, увидев его выражение. — Что еще? — Ничего, — солгал Феликс, бросая телефон обратно. — Просто… Джисон шлет привет. И советы по медицинскому уходу.       Минхо рассмеялся, и этот смех, громкий, свободный, заполнил всю ванную комнату. Он протянул руку. — Иди сюда, мой стыдливый котенок. Давай смоем все улики. А потом разберемся с остальным миром.       И Феликс, с глубоким вздохом и странной улыбкой на лице, шагнул к нему навстречу. Под струи горячей воды, в новый день, полный неловкости, дразнящих друзей, боли в мышцах и этого нового, невероятного чувства — что он, наконец, больше не один в своей слишком громкой, слишком яркой, слишком настоящей жизни.