Зубная щетка

Его обнимают сзади и осторожно целуют в выступающий позвонок. Чан чудом не роняет лопатку и переворачивает панкейк. — Впервые вижу, как ты готовишь, — тихо говорит Джисон, выглядывая из-за плеча. Чан складывает панкейки на тарелку и ровно замечает: — Ты не любишь оставаться по утрам, поэтому и не видел. Джисон отцепляется, и Чан через секунду начинает скучать по его рукам, по теплу, которое они обещают. — Да, ты прав. Но, оказывается, это интересное зрелище, — он облокачивается на кухонный стол и выглядит расслабленным. Чан расставляет посуду для двоих, стараясь не думать о том, как гармонично Джисон смотрится на кухне — тогда изнутри скребется нечто собственническое, отвратительное — и одновременное с этим обреченное. — С каким джемом будешь? — спрашивает Чан. Джисон выбирает клубничный и садится. — После завтрака предлагаю посмотреть “Монолог фармацевта” — он бормочет с набитыми щеками, и в груди Чана что-то трескается, что потом не собрать после ухода Джисона. Даже если это ни к чему не приведет, и обернется против него, Чан все равно бы рискнул. — Мы не досмотрели “Звездное дитя”, — отвечает он. Джисон фыркает и отпивает кофе. — Я хочу что-то веселое и новое, — бурчит Джисон. Чан усмехается и отрезает кусочек панкейка. — Хорошо, как хочешь. Только это онгоинг, учти. Джисон отмахивается, как всегда делает, когда Чан, по его мнению, начинает занудствовать. Чану нравится с Джисоном молчать. Это не доставляет неудобств, особенно на работе, когда они сосредоточены на процессе и поглощены им целиком. Они работают в одном офисе. Джисон ленив до такой степени, что просит принести кофе других, пока сам, покрутившись на стуле, не начинает смотреть всякий хлам в онлайн-магазинах; Джисон сдает отчеты первым, и в них редко бывает ошибки; Кажется, что он хаос, но хаос, упорядоченный в своем разбросе. Иногда у него бывают идеи для проектов, над которыми он сидит ночами, так, что забывает даже о еде — и в этом он и Чан похожи. Чану с Джисоном легко. Легко болтать в обеденный перерыв, обсуждая ерунду — от новинок аниме до любимых пород собак, перебрасываться глупым флиртом и спорить о музыке. Чан не дает себе разрешения задумываться над тем, что происходит, но, конечно же, понимает. Сегодня Джисон не вылетает в дверь, как обычно — в спешке, со словами о голодной собаке — а впервые спокойно завтракает с ним. Чан отдал бы очень многое, чтобы каждое утро было таким, но то, что происходит между ними это всего лишь договоренность. Всего лишь секс. И Джисон редко остается на ночь. Обычно это происходит, когда на работе завалы, и он слишком сильно устаёт, поэтому быстро засыпает на соседней подушке. В дреме он мило сопит, и Чан любуется им, прежде чем уснуть самому. Когда рассветное солнце румянит изгиб джисоновой щеки, ему сложно удержаться от того, чтобы не провести по ней кончиками пальцев, коснуться нежной кожи, обвести каждую родную черточку… Чан законченный романтик, поэтому предлагать чисто сексуальные отношения, чувствуя нечто большее, было заранее провальной идеей. Но Чан также самый большой дурак на свете. Он собирает грязную посуду и складывает в раковину, думая, что помоет позже, в конце концов ее не так много; Джисон ласково улыбается. — Спасибо, завтрак был очень вкусным. Всё дело в очаровании момента. В том, как взгляд невольно цепляется за родинку — трогательную, касательную — на щеке. В широкой, десневой улыбке и округлых, доверчивых глазах, в сопряжении между их телами, которое не доставляет дискомфорта. Чан касается уголка джисонова рта большим пальцем, стирая остатки клубничного джема. Затем он облизывает его, почти бессознательно, и замечает как радужка Джисона стремительно темнеет. Это идеальный резонанс, когда Чан вписывает изогнутость его губ в свою, проникает языком в рот и жадно вылизывает полость. Джисон стонет и обвивает руками шею. Его движения нетерпеливые, заполошные — он притягивает за затылок, ближе и ближе, почти болезненно дергая за волосы. Чан находит под футболкой оверсайз его талию — о, Джисон так любит этот дурацкий оверсайз, за которым не видно его красивой фигуры, и никто не видел ее, кроме Чана; его руки словно предназначены для узких изгибов. — Хочешь, чтобы я отблагодарил тебя прямо на этом столе? — бормочет Джисон и оставляет короткий поцелуй под челюстью. — Хочешь меня на каждой поверхности своей квартиры? — Блять, — шипит Чан. Желание натягивает каждый нерв и плавит костный мозг; Чан мнет ягодицы и притирается пахом о пах. Джисон опять стонет и прикусывает шею там, где бьется быстрый пульс, словно запечатывая страсть до самого сердца. — Конечно, я хочу тебя везде. — Тогда трахни меня, Чан-и, — взгляд Джисона уже разомлевший. Под ширинкой ощущается его возбуждение, и Чан самодовольно ухмыляется. То, каким нуждающимся Джисон становится от одних лишь поцелуев делает Чана слишком радостным. — Раз ты так просишь, — отзывается он и подхватывает под бедра. Джисон не пушинка, но Чану нравится любая возможность подержать его за бедра. Он аккуратно сажает его на край, прежде чем снова мокро и жадно поцеловать. Джисон торопливо тянет его футболку вверх, и Чан покорно снимает ее. — Черт, я обожаю твой пресс, — Джисон оглаживает напряженные мышцы живота. Месяцы в тренажерке и протеиновая диета за то, чтобы Джисон облизывался, глядя на него. — Ммм… шоколадка или стиральная доска… Чан на миг застывает, а потом тихо смеется. — Мне это, конечно, льстит, но… это… — и выразительно морщится. Джисон хихикает, смотря прямо в чановы глаза. — Жаль, а я хотел назвать тебя папочкой, — и откровенно ржет на протестующий вскрик Чана. — Ну нет, я это просто ненавижу! Веселье обрывается, когда Джисон ладонью накрывает чанов член и осторожно ведет вверх-вниз. Легкое поддразнивание — он давно знает что и как делать; пометил каждую чувствительную точку на теле Чана своими руками и губами. Они знают друг друга наизусть. Чан знает, какая нежная кожа на груди Джисона, как он обожает, когда ее ласкают, трогают, мнут. Он снова укладывает руки на талию, поднимаясь выше по реберным выступам — и долгожданно сжимает соски. Джисон несдержанно скулит и дергает бедрами, и Чан не может перестать прикусывать его шею. Засосы оставлять нельзя — это их негласное правило, чтобы не было лишних вопросов на работе. Но это совершенно незаконно, что Чана ведет от тонкой кожи, от того, как на нее ложится аромат геля для душа и смешивается с естественным джисоновым; несправедливо то, как он разводит ноги, прося большего, будучи одетым. И Чан выпутывает его из джинс и футболки, зависает, глядя на пятна предэкулянта на боксерах. В свете дня всё кажется искреннее, уязвимее — чистейшее блаженство на лице Джисона, стоит Чану проникнуть под белье и начать надрачивать его член, горячечный шепот с просьбой не церемониться, ведь Джисон не хрупкий. У них из постоянного — несколько часов на изнанке ночи, а потом Джисон ускользает, и Чан ничего не говорит. Зато это стабильность, константа, успокаивающая его тревожный разум. То, что происходит сейчас, совсем не про их постоянство; Чан впервые отпускает себя настолько сильно. — Мхм, Чан, не спи, — ноет Джисон, — мне очень нужен твой член, пожалуйста. — Без смазки? — приподнимает бровь Чан. Джисон фыркает, отталкивает Чана и сползает со стола. Чан хочет потянуться обратно, но Джисон стягивает боксеры и поворачивается спиной. — В душе я кое-что сделал. Можешь проверить, — Джисон погружает сразу два пальца в разработанный и смазанный вход. Чан следом тоже погружает два пальца, чувствуя, как сокращаются мышцы. — Чан! Чан-и! — скулит Джисон и пытается вытащить пальцы, но Чан перехватывает за запястье, растягивая его и своими, и джисоновыми пальцами. Джисон дергается и наваливается на поверхность. — Действительно хорошо постарался. Молодец, — счастливо урчит Чан. — Так ждал… — Ну у нас всегда все заканчивается одним и тем же, — Чан обещает не задумываться над оттенками эмоций в этой фразе. Джисон сам насаживается и громко стонет, забив на тонкие стены. Чан шипит и резко давит на поясницу, останавливая его. Собственный член дергается, когда Чан раздвигает ягодицы, но Джисон хнычет: — Нет, я хочу видеть тебя. Внутри Чана что-то ломается. Больше трепета в поцелуе — он посасывает капризную нижнюю губу, нежности — в поглаживании тазовых косточек. Джисон обожает заключать его лицо в ловушку из ладоней и рассыпаться губами по переносице, по щекам, и Чан поддается. Чан поддается на все, что требует Джисон. Он сам приспускает чановы спортивки, и надрачивает член, распределяя естественную смазку по стволу. Чан готов кончить, но Джисон отвечает тем же, что сделал ранее он — резко отстраняется и коварно улыбается под стон Чана: — Нет уж. Кончишь внутрь меня. Чан входит сразу на всю длину и берет быстрый темп так, что Джисон запрокидывает голову и скулит. Он раздвигает ноги еще шире, и Чану видно как с каждым толчком член вгоняется по самое основание. Внутри как будто кипят вены, и эта горячность требует освобождения. Он приподнимает бедра Джисона, меняя угол проникновения, и, наконец, попадая по простате — Джисон скребет ногтями по стеклу и кричит. Он может кончить без рук, если взять в рот сосок и долбиться по простате. Такой финал всегда тешит чаново самолюбие, поэтому он снова подводит Джисона к краю испытанным методом. Он бурно кончает, пачкая живот спермой, и Чан заполняет его следом. Они потные и растрепанные — сущий беспорядок — обмениваются ленивыми чмоками. Джисон обвивает руками чанову шею и расползается медом. — Ну что, теперь посмотрим аниме? ____ Джисон не спрашивает, почему Чан любит принимать сзади, почему любит захлебываться в слезах и слюнях, пока Джисон жестко фиксирует его, не давая пошевелиться. Его сердце исступленно колотится, и весь он обращается в пластилин, а Джисон внимателен и сосредоточен, ныряя головой к промежности, и вылизывая там, где Чан не представлял раньше, что можно быть вылизанным. Джисон раскрывает его новые предпочтения и раскрывает отверстие, ритмично трахая языком, это звучит пошло и грязно — то, как хлюпает съедобная смазка, как Чан жалко стонет, когда Джисон отстраняется со звонким чпоком. — Такая вкусная задница, так бы и сожрал, — бормочет он. — Мой десерт. — Прекрати болтать, — скулит Чан, — я не могу больше терпеть. Его чуть ли не выламывает — Джисон низко смеется, открывает и закрывает крышку флакона, и Чан потом чувствует, как в растраханную дырку проскальзывает головка. — Ты такой милый, мне очень нравится, — его голос — это что-то запредельное, низкое и обволакивающее каждую клеточку. Он медленно касается лопаток, словно в трансе, и Чан немного расслабляется. Джисон сглатывает. — Бесконечно бы тебя трахал. И внезапно толкается. Чан изо всех сил не подмахивает в ответ на грубые движения — Джисон глубоко в нем, но специально не трогает член, не задевает простату — но Чана все равно мажет от громких шлепков бедер об ягодицы, от сильного сжатия поясницы. Джисон шумно дышит и наваливается всем весом, больно цепляя зубами загривок, и Чан глушит стон в подушке. Он не может прикоснуться к себе, но возможности терпеть тоже нет, поэтому он трется членом о постель. Джисон цокает языком и отвешивает удар по ягодице. — Чан-и, разве я разрешал кончать? Только терпение вознаграждается. — Джисониии, — стонет Чан и выгибается сильнее, — я больше не могу, ну, пожалуйста!.. — Детка, ты так просишь… я думаю… — Джисон сжимает его яйца, и чановы ноги предательски разъезжаются, — ты потерпишь еще немного. Он хихикает на разочарованный стон, и вновь трахает так, что чановы мозги расплываются в тумане удовольствия. Слезы скатываются по щекам, как только Джисон касается члена, продолжая двигаться так, что Чана протаскивает по простыням. Под веками рассыпаются звезды от оргазма, и сквозь него он слышит, как Джисон чертыхается и кончает ему на спину. — Останешься до утра? — спрашивает Чан. Они лежат на кровати, не торопясь идти в душ. Чан уверен, что точно не дойдет до ванной, Джисон увлечен перебиранием его кудряшек и молчит. — Приглашаешь? — лукаво щурится он. Чан рассматривает его мягкие щеки и едва сдерживается, чтобы не укусить ее; читает непонятную эмоцию, теплющуюся в зрачках и кивает. — Приглашаю на вкусный завтрак. — Хорошо, — Джисон целует его в лоб, — тогда я останусь. ___ — Ты никогда так внимательно не выбирал зубные щетки! — восклицает Хёнджин. — Наконец-то решил озаботиться здоровьем зубов? Чан пожимает плечами. — Может быть. Ты не думал, почему щетку рекомендуют девять из десяти стоматологов и что происходит с десятым? Хёнджин хохочет и тыкает его в бок. — Дурак! Ты выбираешь щетку внимательнее, чем первокурсник волшебную палочку в лавке Олливандера! — Вообще-то, это палочка выбирает волшебника, Гарри, — исправляет его Чан, и Хёнджин ворчит: — Да какая угодно, лишь бы не кишечная. В конечном счете они выползают из гипермаркета только через час, потому что Хёнджину взгрустнулось приготовить лазанью, и он потратил как минимум полчаса на выбор ингредиентов для соуса болоньезе, чуть меньше Чан искал самую лучшую зубную щетку на свете. Чан и Хёнджин те самые друзья, которые видятся раз в полгода, но дружбу это не портит — у Хёнджина накапливается столько новостей и сплетен, что он не закрывает рот до полуночи, а Чан… в принципе, тоже не против пообсуждать общих знакомых за пивом, хотя Хёнджин вопит, что пиво категорически не подходит к лазанье. Их дружба началась в университете — Хёнджин был президентом танцевального клуба, а Чан председателем студсовета — вместе они постоянно организовывали мероприятия, хотя Хёнджин временами мог проебать дедлайны, и тогда они выбирались с горящими жопами. Хёнджин еще все это дело умудрялся совмещать с учебой на факультете искусств, отношениями и вечеринками — Чан совмещал с кучей активностей, учебой на финансах и работой. Студенчество закончилось — и они все оказались кто где. Так получилось, что Чан мало с кем общался после — ну и по факту, со многими друзьями его связывала просто общее место и ничего больше. — Ну рассказывай, — Хёнджин поджимает под себя ноги, расположившись в кресле. Чан плюхается на диван, жуя лазанью, — фу, блин, брось свою привычку есть на ходу! — Это осень фкусно, — бубнит он с набитым ртом, — спафибо. — Боже, да прожуй сначала! — кривится Хёнджин. Чан смотрит на него и хитро улыбается: — Да? Я помню, как ты ел рамён по ночам и готовился к парам. Кто из нас тогда говорил с набитым ртом? Или жизнь с Сынмином совсем вредные привычки отбила? Скажи еще, что ложишься спать в десять! — Да когда я ел рамён! — возмущается Хёнджин. — Наглая ложь! Вот пирожные… точно да. — Слышу ностальгические нотки. Сынмин, что ли запрещает? — Хёнджин трагично вздыхает и кивает. — И правильно. — Хей, на чьей ты стороне! Сынмин закончил медицинский факультет и по окончании устроился на работу в престижную больницу. Каким образом на пути к своей непостижимой карьере он повстречал Хёнджина остается их семейной тайной, но они образуют забавный дуэт противоположностей, и Чан совершенно счастлив за них. Даже немного завидует. Обручальное кольцо красиво выглядит на длинном хенджиновом пальце — холодный неброский отблеск серебра. В их стране эти кольца — простые украшения, но для Хёнджина и Сынмина они значат нечто гораздо большее. Каково… каково быть близким с кем-то настолько? Каково любить настолько? На миг он представляет кольцо на пальце Джисона и тут же пугается этой фантазии. Всё, приехали. Конечная. — Ты три месяца где-то пропадал, я вообще удивился, что ты согласился на встречу, — Хёнджин вырывает его из мыслей. Три месяца… три месяца он проводил все свободное время с Джисоном — то болтая с ним в офисе, то переписываясь, то занимаясь сексом. И все остальное внезапно стало неважным. Чан ощущает стыд и вину. Братву на члены все-таки не меняют, а тут… — Я был занят по работе, — равнодушно произносит он. Хёнджин ни капли ему не верит – скрещивает руки на груди и сверлит взглядом, но что-то решает внутри себя, потянувшись к бокалу. — Даю тебе время подумать над верным ответом, пока я вкушаю это восхитительное вино. По-хорошему, следует отмахнуться и свести разговор к другому — беззаботному и невесомому. Чан не привык говорить о своих переживаниях. Вслух — нет. В песнях, написанных в стол — да, возможно. — Мы просто спим, — слова бегут быстрее, чем он успевает спохватиться. — И проводим время вместе. — Ты к нему что-то чувствуешь, иначе быть не может, — констатирует Хёнджин, позаимствовав эту сухую манеру у Сынмина. — Помнишь, мы напились и хотели потрахаться, но ты сказал, что я для тебя друг, а с другом ты не можешь? Так что я не поверю в легкую интрижку! — Интрижку, — повторяет Чан и чуть не смеется, — только ты мог так назвать подобные… отношения. — Потому что мы дружим с времен сотворения мира, меня не проведешь, — подмигивает Хёнджин, но становится вмиг серьезным. — Определись, чего ты хочешь, ну. Не морочь себе мозги. Да и тому парню тоже. — Меня устраивает стабильность, — пожимает плечами Чан, — я же не жалуюсь тебе. — Лучше бы ты жаловался, — Хёнджин смягчается, но в этой мягкости видна печаль. — Всегда молчишь о себе. — Просто жизнь не очень интересная, — отбивается Чан. Нет желания, чтобы к нему лезли ближе. Джисон и так забрался слишком далеко — до самого сердца — что его и не вытащить без боли. Хёнджин пробует лазанью и восторженно причмокивает. — Все-таки я гениальный повар. Я слышал, что Чанбин женился. Как тебе новость? И стирает прежнюю неловкость пустозвонными словами. ___ Джисон умещается в его объятьях, словно вылеплен для них; разлет плеч скрыт чановой футболкой, на размер больше. В квартире Чана очень много Джисона. В куче вещей на стуле в спальне — его майки и домашние штаны; купленная ему зубная щетка в стакане в ванной; появляется собственное полотенце и пушистые тапочки с собачьими мордочками. Джисон не вздрагивает, когда Чан трется носом о его шею и оставляет нежный поцелуй, только в ответ роняет поцелуй в макушку. И несмотря на все это Чан ему не признается. Наверное, никогда. Пока Джисон однажды не бросает: — Давай попробуем встречаться?