Латаль

Хальданар едва не лишился глаза, пытаясь наломать веток для шалаша. Прошлым вечером я помогла ему, а сегодня я кошка, и у меня лапки. Ивовый прут рассек ему бровь, веко и скулу, и теперь он сидит на берегу, прижимает к ране кусок полотна, оторванный от рубахи, и унывает. Беленсиан нехотя строит два шалаша. Он предпочел бы, чтобы ему приготовили ночлег так же, как зайца на ужин. Он не любит работу и всегда рад найти кого-нибудь более трудолюбивого для обслуживания своей персоны. В деревнях ему это чаще всего играючи удавалось, а в лесу он старался не ночевать. Орудовать веслом ему тоже не хочется — это еще одна причина, по которой он не стал красть лодку. Даже косички в его прическе и рисунки на коже созданы не им, а деревенскими девицами, счастливыми услужить. — То змея в сумке, то нора под ногой, теперь это, — вслух размышляет он, без сочувствия поглядывая на спутника. — Тебе сегодня не везет. Хальданар отрывает от рубахи новый лоскут, потому что кровь не унимается. — Я проклят, — удрученно вздыхает он. Беленсиан кисло кривится. — Какая ерунда, — отмахивается он. — Я — мистик, и поэтому знаю, что никакой мистики не существует. Хальданар раздраженно вскидывает на него неприкрытый глаз. — Эй, — говорит он грубо. — Мне нравятся твои перья, но если ты будешь трындеть, что богов и духов нет, я тебя ушибу. Беленсиан ухмыляется, качая головой, и ничего не отвечает. Он думает о том, как утомили его лесные дикари с их истовыми верованиями и прочими глупостями, но решает, что спорить о вере со жрецом — неблагоразумно. И он слегка побаивается жреца, который крупнее и сильнее его, и действительно может ушибить. А еще может отказать в лодке и пище, что не более желательно. Когда два никудышных шалаша кое-как готовы, оба укладываются на ночлег, и я уютно располагаюсь на знакомой теплой груди. Мы у самой реки, вода плещется рядом. Лягушки заходятся в хоровой песне, и сущность странствий среди них. Я слышу ее голос, слышу, как она тоскует оттого, что Межмирье потеряло меня. — Я тебе завидую, — признается Беленсиан негромко, ворочаясь на настиле. — Сегодня за ужином ужасные шрамы на твоих руках портили мне аппетит, но они обеспечат тебе заработок и хорошую жизнь. В Пларде тоже полно почитателей духовного, тебя будут звать на праздники, рождения, похороны и прочее. А мне опять придется жить впроголодь. Хальданар уже спит и не слышит. Его ладонь бережно поглаживала меня, а теперь тяжело замерла, придавив. Я осторожно выбираюсь из-под нее, сворачиваюсь клубком подле. Ладонь ползет ко мне и вновь накрывает. Я больше не противлюсь этой бессознательной ласке. Я слушаю мысли Беленсиана. Он убеждает себя, что не виноват в гибели вдовы, которую задрал медведь. Он думает о том, что жрец носится со своей кошкой, как мамаша с младенцем. Он вспоминает свой сон про скелет, наливавшийся ягодным соком, и опять возвращается мыслями к вдове и медведю. Я снова вылезаю из-под ладони и иду к нему в шалаш. — Ну, — гневно шепчет он, рассмотрев в темноте мое вальяжное приближение, расслышав мое общительное мурлыканье. — Если бы я хотел животное, оно бы у меня было. Ну-ка брысь! Он не хочет моего общества, но я верю, что может захотеть. Я залезаю ему на грудь, трусь лбом о рубаху, а он стряхивает с себя мое тельце. — Блох я от деревенских девок нахватал, — ворчит он, отталкивая меня. — Без твоих обойдусь. Я обиженно кусаю его за палец и под его гневное шипение убегаю. *** Утром Беленсиан ищет сыроежки в тенистой роще, а я радую Хальданара девичьим обликом. Мы сидим на бревне, увязшем в мокром песке, и полощем ноги в мелководье. На моей руке сидит васильковая стрекоза и радует меня. День обещает быть очень жарким. — Он тебе нравится? — вдруг спрашивает Хальданар сурово. Я делаю вид, что не поняла, и не отвечаю. — Такой яркий, расписной, — продолжает он еще суровее. — Женщины любят яркое и расписное. Ты ведь женщина, да? У тебя женское имя… — У него темнота внутри, — отвечаю невесело. — Потому что живет без любви. Хальданар коротко трется щекой о мой висок. — А я с любовью живу? — спрашивает он со смешком. Он спугнул своим движением мою стрекозу, и теперь я жду другую. — Ты меня любишь, — говорю с теплотой. — И лес любишь, и реку. И свои мечты о городе, и звезды, и солнце, и стрекоз. А он занят только промыслом и больше ничего не видит. Потому что в детстве голодал, и в юности тоже, и очень боится, что опять придется голодать. — Но работать не хочет, — смеется Хальданар. — Простым трудом в городе тяжко кормиться, — отвечаю серьезно. — Но он и не хочет, — добавляю с улыбкой. — Он хочет, чтобы быстро, изобильно и легко, а не медленно, скудно и тяжело. Размышляющие люди часто страдают этим. У простаков и жизнь всегда проще. Хальданар смотрит на меня и молчит. Вокруг рассеченной борозды у него синее и опухшее лицо, а глаза счастливые. — А ты со мной останешься, Латаль? — спрашивает он тихо. — Не исчезнешь? Я улыбаюсь ему и перекидываюсь в кошку. Он вздыхает и сажает меня себе на колени. Васильковая стрекоза садится рядом. *** Река длинна, и путешествие долго. Много дней мы проводим в лодке и много ночей на берегу. Много раз мои спутники успевают поспорить о реальности и нереальности мистических существ и колдовства, о сходствах и различиях работы жрецов и ясновидцев, об их честности и бесчестности. Много раз они успевают поссориться и помириться, много раз Хальданар успевает пожалеть, что взял попутчика, и одобрить его присутствие. Много раз Беленсиан рвется посетить какую-нибудь деревню ради промысла и не решается. Ему кажется, что третья неудача подряд окончательно лишит его уверенности и навсегда отберет ремесло. Много раз я встречаю подруг-сущностей, молчаливо осуждающих меня, и однажды вижу свою любимую подругу Минэль в обличии журавля. Она укоряет меня за то, что я предпочла ей и Межмирью грубых, грязных, дурно пахнущих людей с противными голосами, и говорит, что я больше никогда ее не увижу. Мне очень печально от ее слов, но меня отвлекают стены города, каменной громадой заменяющие древесную громаду леса. Хальданар роняет весло от их вида и замирает с приоткрытым ртом. Он знает только хижины и землянки, а стену высотой в пять человеческих ростов не мог вообразить. Халупы предместья жмутся к стене, как новорожденные щенки к матери. Лошади с постриженными гривами щиплют скромную травку за бревенчатой оградой загона. Беленсиан выскакивает из лодки, подтягивает ее к берегу, закрепляет у гнилого мостка. Здесь есть еще несколько лодок, и наша среди них самая добротная. — Это лошади, — со снисходительный смешком сообщает он Хальданару, восторженным взором грызущему скучающих животных в загоне. — Я знаю лошадей, — вяло отбрыкивается Хальданар. — Торговцы привозят на них товары, а земледельцы пашут на них поля. На лице Беленсиана — нарочито притворное уважение. — Каков знаток, — смеется он. — Наверно, ты и читать умеешь? Читать он и сам не умеет, но может написать первые буквы своего взятого имени — БЧ. Эти буквы нацарапаны у него на гладком камушке, висящем на шее среди прочих колдовских атрибутов. У массивного частокола ворот стоит домик, из которого выходят двое стражей в нарядах из дубленой овечьей кожи. На поясе у каждого — боевой топор с длинной рукоятью, у одного из них в руках толстая книга, с которой он усаживается за небрежно сколоченный стол и берется за перо. — Имя? — важно спрашивает он у Беленсиана, и тот гордо представляется. Перо скрипит, оставляя в книге скрупулезно выведенную запись. — Имя? — страж повторяет вопрос Хальданару. Хальданар серьезно отвечает и показывает меня на вытянутых руках. — Это Латаль, — сообщает он. — Кошек не регистрируем, — отрезает страж, сурово сдвинув брови, и жестом велит напарнику открыть нам дверь. — Оружие запрещено, справлять нужду на центральной площади запрещено, шастать голым запрещено. Проходите, и чтоб без безобразий. Город внутри похож на одно громадное здание без крыши. Все, что под ногами, выложено камнем, стоящие вплотную друг к другу дома — как запертые комнаты. Некоторые улицы укрыты навесами, в их тени шныряют нищие и крысы. Крысы разбегаются из-под ног людей, копыт лошадей и колес повозок. Люди выглядят не так, как в долине, не носят рубах на завязках и коротких штанов. Женщины здесь одеты в длинные приталенные платья с низким треугольным вырезом, из которого топорщатся пышные оборки сорочки. Голова у каждой убрана косынкой, завязанной сзади под волосами, а юбка спереди завешена темным оборчатым фартуком. На мужчинах — узкие штаны и короткие тесные куртки с крупными металлическими пуговицами. На поясе у каждого — тяжелый кожаный ремень, украшенный гладкими камушками и медными пластинками. У многих мужчин короткие волосы и нет бороды, а женщины не вплетают в волосы ни лент, ни бус, ни цветных ниток. Оружие есть только у стражей в дубленой коже, которых очень много. Они стоят тут и там, патрулируют по двое — верховые и пешие. Кошки и собаки здесь шуганные и дикие, а не вальяжные и раскормленные, как в деревнях, а люди — озадаченные, торопящиеся, настороженные. Сущностей мало, в основном они выглядят птицами, сидящими на крышах и карнизах. Растений совсем нет, а по желобам в сторону моря текут нечистоты. Жирные мухи вьются над смердящей жижей, над кучками конских и собачьих экскрементов, над гнилыми объедками и крысиными трупиками. Все люди носят закрытые башмаки на толстой подошве, защищаясь от грязи. Запах в воздухе тесных улиц висит мучительный, но горожане почти не замечают его. Отвыкший Беленсиан неприязненно машет ладонью перед лицом и делает вид, что не узнает оборванцев-приятелей, кричащих ему приветствия из-под набрякшего соломенного навеса. — Ну, — он встает перед слегка ошалевшим Хальданаром, останавливая его. — Прощай, бродяга. — Прощай, колдун, — отвечает тот, глядя на черный от гари котел, в котором нищие варят требуху. В пути Беленсиан вынул из прически перья и перестал быть Перьеносцем. Угольная обводка глаз у него смылась, рисунки заморской хной потускнели, но ожерелий, браслетов и колокольчиков не стало меньше. Он уже не такой яркий, но по-прежнему звонкий. — В общем, — говорит он с пафосом, задрав заросший подбородок, — ты мне подсобил, спасибо. Хоть и ты деревенщина, но не такое тупое полено, как большинство деревенщин, и путешествовать с тобой было в целом не противно. Поэтому я дам тебе пару советов, по-дружески. Не зевай здесь, если не хочешь штаны и кошку прозевать, и не верь никому. Если меня снова где встретишь, и мне не верь. Этому городу только одного надо — нажиться на тебе. Если окажешься ловчее его, сам на нем наживешься. Но это вряд ли. Хальданар слушает его рассеянно — шумная мелькающая улица перетягивает внимание. Зато он замечает стайку шустрых, как головастики, мужчин, вынырнувших из городских недр в едином танце. В мгновение они обступают Беленсиана и осыпают его безмолвным градом тумаков. Хальданар выпускает меня из рук и погружается в заварушку. Стрелой я мчусь в тень за углом, перекидываюсь в огромного детину с безумной мордой и чудовищными кулачищами, и пытаюсь присоединиться к драке, но не успеваю. Мужчины-головастики разбегаются при моем приближении, пыль оседает. Хальданар озирается в поисках кошки, натыкается на меня глазами, и я слегка улыбаюсь ему. Он утирает рукавом кровь с губ и тоже улыбается мне. Стражники окружают нас с топорами наперевес, и мы втроем замираем, покорно позволяя себя арестовать. *** Камера, в которой нас заперли, тесна и глуха, и в ней всего одна лежанка. От крошечного зарешеченного окошка под потолком почти нет света, толстая сальная свеча оплывает в стенной нише. Я такая огромная, что занимаю собой половину пространства. Хальданар лежит на тюфяке и весело поглядывает на меня. У него превосходное настроение. — Нагадал им не то? — со смехом спрашивает он у Беленсиана. Тот сидит на полу, сгорбившись и обняв колени, имея вид напряженный и унылый. Долго путешествуя по лесам долины, он подзабыл, что Плард кишит его недругами и их друзьями. Стоило ноге ступить за городскую черту, весть о его возвращении понеслась нищими по закоулкам и дырам. Тех людей, что напали на него, он не помнит и не пытается вспомнить. Разозлил ли он кого неудачным колдовством или предсказанием, навел ли порчу на кого-то мнительного, стал ли кому-то соперником в ремесле, взял ли денег в долг и не вернул, чересчур задолжал ли в кабаке, развлекся ли с женой некого ревнивца — не суть. Какая разница, за что и от кого огребать тумаков? Лучше их вообще не огребать, но это в Пларде уже роскошь. — Надо же, — смущенно ухмыляясь, бормочет он. — За меня тут сроду никто не вступался, а сегодня сразу двое. Что ж, благодарю. Он косится на меня чуть недоуменно и с легким опасением, подозревая, что я могу затребовать плату за услугу. Я молчу и шутливо фантазирую о вариантах награды, которую могла бы пожелать. — Кошка потерялась, — искренне печалится он. — Найдется, — отмахивается Хальданар. — Лучше скажи, что теперь будет? Долго нас тут протомят? Я усаживаюсь на пол, и он без слов уступает мне лежанку. Та мне не по росту, я укладываюсь на бок и поджимаю ноги. Солома отсырела и пахнет неприятно. — Подержат ночь и отпустят, — равнодушно говорит Беленсиан. — Если бы у нас звенело в карманах, почистили бы. Но у нас, к счастью, не звенит. Он много раз ночевал в камере, нередко попадая в нее при деньгах, поэтому сейчас у него в душе поет весна от мысли, что стражники ничего с него не поимеют. Правда, от скуки могут обругать, отдубасить или облить помоями, но это менее обидно. Он ценит гордость и самоуважение, но деньги ценит сильнее. Он даже сам предложил бы стражникам облить его помоями, если бы те заплатили ему за веселье. — Можем спать на тюфяке по очереди, — предлагает он осторожно. — Нет, — отрезает Хальданар. — На тюфяке будет спать большой молчаливый человек. Беленсиан пожимает плечами и не спорит. Он благодарен большому человеку и не против комфорта для него. А я не против того, чтобы подвинуться и положить его рядом. В тесноте его сердце прижималось бы ко мне, его кровь грела бы меня через одежду. Спать, прижавшись к живому пульсирующему теплу — это самое приятное, что есть в Мире. У сущностей нет пульса; в Межмирье можно чувствовать друг друга, но нельзя чувствовать тепло. Я уже привыкла спать на дышащей груди, и спать на отсыревшей соломе мне не хочется. Хотя это и лучше, чем на каменном полу. — Вижу, тебя здесь уважают, — посмеивается Хальданар, толкая соседа локтем. — Встречают почестями, как подобает встречать могущего Чудоносца. Беленсиан дергает губами в недовольстве и рвано вздыхает. Он ожидал насмешек, но все же надеялся их избежать. — Думаешь, почему я работал в лесах? — бормочет он мрачно. — Из любви к деревенщинам, что ли? Мне надоело слышать слово «деревенщина» от него, мне обидно за жителей долины. Они наивны, их кругозор ограничен, знания скудны и размышления однообразны, но они счастливее горожан, потому что живут в гармонии. А Плард похож на сарай, заваленный вековым хламом и кишащий тараканами, в котором никогда не будет ни покоя, ни порядка, ни чистоты. Я думаю, что накажу его за надменность, а заодно возьму плату за услугу, а заодно исполню свой маленький каприз. — Эй, — говорю ему, двигаясь к стене. — Иди-ка сюда. Мой голос — нечто среднее между рыком и хрюканьем. Я похлопываю гигантской ладонью по ложу рядом с собой. Глаза Беленсиана широки от удивления. Он не уверен, что понял меня. — Давай-ка шустрей, — говорю громче. — Если я встану торопить тебя, ты сам уж вовек не встанешь. Внутри меня — хохот, но внешне я держусь. Беленсиан поднимается в полной растерянности и робко укладывается на бочок рядом со мной. Теснота вопиюща, он свисает с края тюфяка, и я придерживаю его напряженное тело своей тяжелой рукой. Я люблю быть маленькой, юркой и неприметной, но и в том, чтобы быть пугающе крупной и мощной, есть своя прелесть. Я прижимаю его спину к своей груди и с восторгом ощущаю его жизнь. Я чувствую тепло и пульсации, а еще запах — непонятный, но чудный и волнующий. Я улыбаюсь, замечая, что мое собственное сердце бьется сильнее, мои пульсации — выражены и ритмичны. Сущности не способны испытывать это, потому что у них нет сердца. Я улыбаюсь, наслаждаясь переживаниями, но горячее недовольство Хальданара тоже во мне. Он переживает бессильную злость и болезненную гадливость, и скребет каменный пол давно не стрижеными ногтями. Он ревнует, и это добавляет мне удовольствия. Я рада, что мы попали в тюрьму, едва прибыв в город. Я рада, но кое-что вдруг пугает меня. Некая активность под животом, которой я не знавала прежде. Мои верзильи щеки заливает густая розовая краска смущения, а Беленсиан мечтает исчезнуть и не существовать. То твердое, что толстым колом торчит у меня пониже живота, упирается ему пониже спины, и он был бы не прочь усилием воли обернуться в прах и разлететься, лишь бы удрать из моих чугунных тисков. Мой внутренний хохот разбавляет и гасит розовую краску щек. Мне немного тревожно, но все равно я рада, что мы попали в тюрьму, едва прибыв в город. *** Утром нас отпустили. Никто так и не пришел развеять скуку — нас не обругали, не отдубасили и не облили помоями. После тюремной камеры городской воздух кажется не таким смрадным, как вчера после леса и реки. Сдержанно попрощавшись, Беленсиан направляется в одну сторону, а мы с Хальданаром — в другую. Экскрементов, мусора и мух на улицах будто бы стало поменьше. — Могла бы с ним пойти, — бурчит Хальданар с сухим гневом. — Ты ж хотела, небось, чего ж не пошла? Я улыбаюсь и говорю своим рычаще-хрюкающим голосом, напоминающим свирепый храп: — Мне не нравится спать одной. А ты со мной на тюфяке не поместился бы. Он ускоряет шаг, не замечая того. — Минэль сказала, — продолжаю незатейливо, — что люди дурно пахнут. Но мне нравится, как пахнете вы двое. Непонятно, чем. Чем-то уютным и будоражащим враз. Чем-то, к чему хочется близиться, тянуться, льнуть… Хальданар обрывает шаг, не замечая того, бьет себя ладонью по лбу и тихо стонет. — Латаль, не говори мне это, — требует он сквозь зубы. — Если хочешь льнуть к мужикам и нюхать их — в путь, но без меня. — Он осекается и бьет себя по лбу другой ладонью. — Ты же просто издеваешься, гадкий дух! Ты же это нарочно! Чего смеешься?! Он отмахивается от меня и вновь шагает мимо высоких домов с пологими крышами, с ветхими ставнями на узких окнах. Встречные прохожие огибают его, а идущие следом не могут обогнать. — Пойдем, найдем работу и жилье, — говорит он спокойнее, сбив пламя. — И перекинься в кого-то другого, а то я тебя боюсь. Я выискиваю укромный уголок, где можно сменить облик без зрителей, но пока не нахожу.