Латаль

Я работаю грузчиком в порту. В городе кипит торговля, кораблей очень много, работы очень много. День за днем я перемещаю с места на место мешки сахара, ящики специй, бочки вина, рулоны тканей, тюки шерсти, коробки посуды, косметики, книг, декоративных диковин. Работа тяжелая, но мне не тяжело в обличии чудовищного гиганта с мускулами, которых хватило бы на трех обычных гигантов. Для меня это больше похоже на подвижную игру, чем на труд. Я собиралась стать кельнершей в кабаке, но Хальданар был против. Ему нравится, что сейчас на меня не посмотрит ни один мужчина, и ни одна женщина тоже. У меня свирепое лицо, из выступающей нижней челюсти наружу торчат длинные зубы. Когда я подаю голос, затихают даже пьяные матросы. Я не ношу рубаху, чтобы все видели, что моим торсом можно валить дубы. Когда мы с Хальданаром входим в харчевни, нам уступают столы и обслуживают вне очереди. В ночлежках нам уступают койки. Когда все спят, я оборачиваюсь кошкой и ложусь ему на грудь. С утра и до ночи я — верзила, быть которым удобно и выгодно. Порт — как город в городе. Здесь больше жизни, чем в остальных районах Пларда, больше риска, грязи и тягот. Здесь есть деньги, но маленькие и трудные по сравнению с теми, что Хальданар мог бы зарабатывать обязанностями жреца. Он мог бы с достоинством ступать по улицам в белой мантии, служить при храме, где снабжают мягкой постелью и богатыми яствами, мог бы вести душевные беседы с ищущими его мудрого слова, купаться в почете на праздниках. Один вечер торжества в зажиточной семье дал бы ему больший заработок, чем две недели ежедневного грубого труда в порту. Но он не хочет. У него все время болит спина, а ладони покрыты многослойными мозолями, потому что на содранных мозолях сразу образуются новые. К ночи он так утомлен, что даже не замечает, как я прихожу к нему спать. Мы почти не проводим время вместе, и это печалит обоих, но он твердо решил, что больше не жрец. Если бы служение богам состояло лишь из благословения младенцев, свадебных церемоний, прощаний с умершими старцами и бесед с мающимися душами, он бы вернулся к ремеслу, но ритуалы с жертвоприношениями — неотъемлемую часть профессии — он отринул навек. Он пообещал себе, что более не убьет ни одного невинного, и ради выполнения обещания грузит ящики и бочки в порту. Мне не нравится эта жизнь. Я хочу красивый дом с садом, хочу гулять по лесу, купаться в реке и в море, карабкаться по деревьям, точить когти о пни, нежиться в чистой ароматной постели. Хочу слушать музыку и разговаривать с приятными людьми, и чтобы приятные люди чесали мне шейку и гладили холку. Хочу носить платье из нежной дорогой ткани и играть в догонялки с босыми мальчишками. Хочу, чтобы Хальданар целовал мою кожу и перебирал волосы, и чтобы в догонялках я была самой быстрой. А вместо этого я имею то, что имею. Чтобы хоть как-то развлекать себя, я хожу в кабак по вечерам, пью ром и рассказываю забулдыгам о том, как участвовала в сражениях в горном Зодвинге. Я могу сочинить себе любую биографию, наполнив ее правдоподобными подробностями, а про вояку сочиняю потому, что люди любят вояк. Мужчины окружают меня за столом, угощают ромом, хлопают по плечу. Женщины проявляют ко мне интерес, несмотря на то, что я весьма некрасива лицом и незатейлива манерами. Я вещаю про жаркие битвы и славные победы, показываю шрамы, которыми специально обзавожусь при принятии облика. Я забавляюсь так несколько вечеров, а потом это приедается, и я просто шатаюсь по грязным соленым кварталам, полным пьяных матросов и работяг, проституток, кошек, крыс, воров и нищих. Однажды я встречаю Беленсиана. Он стоит на большом ящике, вокруг него горят факелы, а перед ним — публика, жаждущая забав. Чтобы привлечь к себе больше внимания, он выглядит еще чуднее, чем в лесу. У него выбеленное пшеничной мукой лицо, губы покрашены углем, а вокруг глаз — пятна свекольного сока. В проколотых ноздрях покачивается кольцо с колокольчиком. Вместо перьев в его волосах торчат длинные тонкие ножи, а белки глаз натерты зернышками до пугающе кровавого цвета. Он громко, экспрессивно рассказывает о том, как в будущем люди будут летать по небу на огромных сферах, наполненных горячим дымом, как смогут погружаться на дно моря в громадных стеклянных бутылях, как корабли станут плавать без парусов и гребцов, изрыгая пламя, дым и искры. Почти никто из публики не верит ему, но народу хочется сказок и фантазий. Одна женщина выходит вперед и робко спрашивает, смогут ли люди двигать облака, когда начнут летать на шаре. Она приехала в Плард из общины земледельцев, и ее интересуют дожди. Всегда помня, что мед продавать выгоднее, чем деготь, Беленсиан без раздумий отвечает, что можно будет не только двигать тучи, но и создавать их, когда нужен дождь, и уничтожать, когда нужно солнце, и менять так, чтобы избежать грозы и града. Женщине нравится ответ, и она кладет в корзинку прорицателя половину мятного пряника. Одну половину она съела вчера, а вторую хотела сохранить до выходного дня, но сейчас решила, что обойдется без пряника в выходной. Насытившись вздором чудака в побрякушках, люди расходятся. Я сижу на перевернутой бочке в тени и не тороплюсь уходить. Беленсиан изучает прибыль. В корзинке — четыре медяка, деревянное кольцо маленького размера, пестрый витой шнурок из тех, что любят селяне (некто анонимно пригласил ясновидца на свидание), подсохшая половина пряника и длинная коричневая папироса из заморского груза. Внизу стоит почти пустая бутылка дешевого вина без пробки. Беленсиан отставляет корзинку, отдельно рассматривает кольцо, тонко изготовленное из осины, и надевает его на мизинец. Усаживается на свою трибуну-ящик, закуривает папиросу и замечает, наконец, меня. Он машет мне приветственно, и я подхожу, приветственно маша на ходу. — Поклон, приятель, — бодро говорит он. — Будешь курить? Я отрицательно мотаю головой, а он сетует: — Жадюги! — и затягивается неглубоко, экономно. — Положили всего одну папиросу. Беда с этой публикой. Приличные люди меня не слушают, а у бестолковой черни денег нет. Но сегодня улов еще не так плох. Вчера положили грязный носовой платок, хвост сушеной рыбы и выбитый зуб. Гнилой, дырявый, отвратительный зуб. Брр! Он смеется, но совсем не весело. Я знаю, что дела у него идут худо. Заработка почти нет, одолевают давнишние кредиторы, которых он не помнит, недоверчивые слушатели срывают выступления. На днях его закидали объедками, пришлось ретироваться. Проститутка, которой он гадал по руке, и, как обычно, нагадал успех и благополучие, украла у него пояс с висюльками и плоский камушек с нацарапанной надписью «БЧ». — Есть идея, — смеется он, сверкая жемчужными зубами в темноте, — как сделать свою жизнь сахарной. Хочу жениться на богатенькой деве. Пусть будет совсем страшная, пусть хоть на тебя будет похожа, лишь бы с деньгами. Мне бы только попасть туда, где водятся богатые девы, а я уж сумею захомутать себе одну. Но — опять беда. По нижним районам они не ходят, а в верхние меня не пустят, — он безнадежно вздыхает. — А как твоя-то жизнь, друг? — Гружу, — отвечаю лаконично. Он смеется, тычет меня в живот кулаком в кольцах и нарисованных завитушках. — Достойный труд, но совсем не для меня, — отрезает он с внезапным холодом. — Кораблей — полное море, грузов — полные корабли. Все грузы никогда не перетаскаешь, понимаешь, о чем я? — он глядит на меня долго, а потом вздыхает. — Не понимаешь. Народ все время тянется в Плард, думая, что нырнет здесь в сахар. А на деле город вас всех пережевывает и выплевывает, не запоминая вас, и не замечая даже. Работяга никогда не прыгнет выше своих будней, никогда не выплывет из потока, который его несет. Вот вы грузите от зари до зари, получаете свои честные стабильные медяки, тратите их на пищу, пойло и койку, а потом вы одряхлеете и помрете, а корабли будут причаливать и отчаливать. И другие простаки будут бесконечно грузить, пока не помрут, а корабли продолжат причаливать и отчаливать. Тоска берет от этого, вот правда. И поясницу скручивает от одной мысли. Он докуривает папиросу и, наклонившись, кидает окурок в бутыль с остатками вина. Окурок шипит в вине, маленький колокольчик звякает в носу. — А тебя город запомнит? — спрашиваю я. Он смеется, хотя ничего смешного нет. — А я хоть проживу жизнь для себя, а не для города, — отвечает он. — Вы, работяги — булыжники, из которых сложены мостовые. Все по ним ходят и никто их не видит. Не хочу быть булыжником, а человеком быть не вышло по рождению. Чтобы быть человеком, надо родиться в хорошей семье, обучиться грамоте и наукам, получить достойный чин. А если родился рванью, то тебе или в работяги, или в бандиты, или в вольные птицы вроде меня… — В Перьеносцы, — говорю я зачем-то, а он почему-то хохочет. Колокольчик и прочие висюльки бренчат на его дергающемся теле, и мне тоже становится печально. Он унимается, вытирает выступившие от смеха слезы, перемешанные с размоченным свекольным соком, и спрыгивает с ящика. Подбирает свою корзинку с подаянием и говорит спокойно: — Пойду я. И тебе пора, завтра с утра грузить. Он уходит, не взглянув на меня, а ножи в его прическе поблескивают металлической гладью, отражая пламя факелов. Я наблюдаю за ним, пока он не исчезает за углом, а потом отправляюсь в ночлежку. *** Я сижу чайкой на высоком ажурном заборе и смотрю на дом. Дом большой, у него два этажа и мансарда. Его стены из белого камня, окна — в человеческий рост, второй этаж опоясывает широкий балкон с колонами-скульптурами в виде стройных девушек и рельефных юношей. Первый этаж окружен террасой с цветами в каменных вазонах. Кусты в саду фигурно пострижены, в фонтане плавают яркие рыбки. От ворот к дверям ведет широкая кипарисовая аллея. В беседке, увитой цветами, за изящным столом сидит дама в тонком платье и читает книгу. У ног дамы лежит светлый расчесанный пес с бантом на шее. Это самый богатый и привилегированный район города, здесь все жилища выглядят примерно так. Здесь гнездятся высокие чиновники, успешные торговцы, ученые, писцы, жрецы, землевладельцы, военачальники. В соседнем квартале живет городничий. Неподкупная стража блюдет порядок и покой. В обличии человека мне ни за что не проникнуть сюда. Я сижу чайкой и думаю, что мне не нравятся геометрически стриженые кусты и деревья. В моем саду растения выглядели бы естественно, как в лесу. Вместо фонтана был бы пруд, а в нем — маленький водопад. А вместо рыбок — утки. Мой сад был бы тенистый, густой, изобильный. Этот — слишком ровный и пустой, какой-то чопорный. А дом красивый, он мне нравится. В моем были бы такие же огромные окна. А вот собаки у меня бы не было. Я слишком люблю быть кошкой, чтобы заводить собаку. Кстати, это — дом одного из жрецов Пларда. Или не кстати, не знаю. Я многое знаю, но заглядывать в будущее не умею. Не могу предсказать, захочет ли когда-нибудь Хальданар богатства и блеска. Сегодня у нас выходной, и он еще спит. Я покружила над морскими волнами, полюбовалась встающим солнцем и прилетела сюда. А позже мы пойдем бродить в лесу и кататься на лодке. У него на ладонях ужасные мозоли, поэтому грести буду я. Мы купим свежих булок и молока, и устроим милый завтрак на реке. По чистой дороге медленно движется двойка белых пышногривых лошадей, впряженных в бричку. Это немолодой магистр природоведческих наук и его немолодая жена совершают утреннюю прогулку. У них легкие летящие одежды и легкие спокойные лица. У них легкая благополучная жизнь, они не озираются в напряжении, как люди на улицах нижних районов, никуда не торопятся, не прячут поглубже кошельки. Они отдохнувши и сыты, их беседа — о приятных пустяках. Они не ссорятся друг с другом из-за того, что один съел слишком много, а другому осталось слишком мало. Почему-то у людей принято не уважать тягу к богатству, считать ее низменной и плоской. Будто бы богатство делает людей хуже, равнодушнее и развращеннее. Это ведь неправда. Бедность и тяготы озлобляют и упрощают людей, а вовсе не роскошь. Я хочу роскоши, и мне за это не стыдно. И она у меня будет, а иначе что я за бессмертное мистическое существо? *** Лесной променад не удался — лес гнал Хальданара тучами ос, стегающими по лицу ветками и ядовитым жгучим соком растений, которые совсем не ядовиты для тех, кто не проклят. Мы поспешно выбрались к реке, скинули башмаки и погрузили босые ноги в горячий тонкий песок. Здесь пустынно, ярко, сочно, здесь надрывно кричат чайки и колыбельно плещется вода. Я выгляжу девицей, у меня платье с фартуком и оборками в вырезе, и косынка закреплена сзади под распущенными волосами. Я выгляжу городской девушкой, молодой жительницей нижних районов Пларда. Хальданар завязывает на моем запястье деревенский витой шнурок и разнежено улыбается. — Я бы рассказал тебе свой сон, но ты его и так знаешь, — говорит он. Я завязываю шнурок на его запястье, улыбаюсь и отвечаю: — А ты все равно расскажи. Он рассказывает. Ему снилось, что он — сущность штиля, слуга бога морей. Он разговаривал с господином, и в звоне масс крошечных колокольчиков распознал слова о том, что штиль и покой лучше шторма и приключений. Что необходимо только грести, не жалея себя, методично и упорно продвигаться, и тогда ты доберешься до цели без потерь. Не надо быть всезнающей сущностью, чтобы понимать, что сон озвучил ему его собственные мысли. — Пусть с мозолями, но зато верно, да? — он гладит меня по щеке грубым большим пальцем. У меня слабеют ноги, и хочется повиснуть на нем, закрепиться. Я дрожу, дыхание сбито, и я ничего не могу поделать. Какие странные ощущения! Я знала, что они бывают у людей, но чувствовать самой — это совершенно другое. Как же это получается? Что-то чужое просачивается в меня и пытается мной управлять. — Чем же ты пахнешь?.. — бормочу как в помутнении, скользя носом по его ключицам. Он сжато усмехается: — Потом? Морской водой? Ночлежкой? Харчевней? Вареной требухой? Я смеюсь: — Нет… — Мужчиной? Мне хочется провести по его коже языком, и я с трудом держусь. Я вожу пальцами по его плечам, рукам. Они твердые под одеждой, широкие, выпуклые. Они настоящие, а не как у меня. Я могу принять любой облик, но ни один из них — не мой. Ни один из них — не я. Во мне тоже бежит кровь, но она как притворство. А Хальданар не притворяется, его кровь — это его единственная кровь. У меня стынет разум от этой мысли. Насколько же ценно это тело, если оно — единственное! Хальданар касается им меня, вжимается им в меня, дает его уникальное тепло и невозможный запах — совсем не жалея! Это так восхищает, так возбуждает, так тревожит… Он задевает мои губы своими, и мне кажется, что я теперь вплетена в него, что он принизан мной, как тонкими золотыми нитями. Что я теперь — не сущность вина, а сущность Хальданара. Он чуть отстраняется, и мне холодно и серо от разочарования. Меня будто толкнули обнаженной кожей на стылые шершавые камни. — Латаль, — говорит он тускло. — Разве это возможно — любить людей, когда видишь их насквозь? Ведь мы такие мутные внутри, а в мути — столько дряни. Как можно полюбить голое, естественное нутро человека, ничем не скрашенное, не подслащенное? Я немного возвращаюсь, нахожу ногами песок-опору. — Можно, если человек хороший. Даже легко! — А я хороший? — Если бы ты был плохим, я бы не стала красть для тебя лодку. И в этот миг мне очевидно то, что было непонятно миг назад. Внезапно я разбила свое заблуждение, как стену из глины, открыв перед собой новую панораму. — Мне казалось, — бормочу я слегка ошалело, — что мое изгнание из Межмирья — случайность и абсурд, результат нелепой промашки, помрачения. Но на самом деле я ушла сама — потому что полюбила тебя. Я давно полюбила тебя, задолго до того, как ты узнал обо мне. Я наблюдала за вашей деревней и томилась в пустоте. Я живу от начала времен, и моя жизнь всегда была хороша и правильна. Почему же Межмирье вдруг стало таким пустым, а Мир — таким манящим? Почему я безответственно нарушила наше главное правило, которое блюла прежде — не вмешиваться в дела людей? Все просто. Потому что я полюбила тебя. Я будто перерождаюсь от этого признания — признания ему и самой себе. Не привычно перекидываюсь, оставаясь собой, а меняюсь по-настоящему, своей сутью, своим составом. Мне кажется, что мое имя уже не подходит мне, что абсолютно другому созданию необходимо абсолютно другое имя. Он не отвечает, лишь прижимает к себе мое тело, желая пропитать его своей кровью, прошить тонкой золотой нитью и сделаться сущностью меня. *** Мы сидим на песке, прижавшись плечами, переплетя пальцы. Солнце печет, и мне хочется искупаться, но не хочется шевелиться. — Я бы женился на тебе, — говорит Хальданар серьезно, продолжая тему своего сна. — Но нельзя жениться, живя в ночлежке. Надо сначала накопить на дом или хотя бы на комнату. Мысль о ночлежке — длинной комнате с тремя десятками кроватей, стоящих почти вплотную друг к другу, на которых храпят работяги, чаще всего нетрезвые и неароматные — охлаждает пуще речной воды. Я не хочу возвращаться туда. Хальданар знает, что мне не нравится наша жизнь, поэтому вещает мне про «штиль», «упорно продвигаться», «не жалея себя» и «доберешься до цели». Я хочу отвлечься и вжимаюсь лицом в его щеку. Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю. Мое дыхание вновь сбивается. Я нахожу в своем теле участки, которые раньше не привлекали к себе внимание. Там — напряженно, точно чего-то не хватает. Точно игнорируемое желание. Я знаю, что с этим делать, но только в теории. Я никогда не пробовала и даже не представляла себя пробующей. На песке я вижу любимую васильковую стрекозу. Теперь это не стрекоза, а сущность плотских утех, и она ждет. Я льну к Хальданару, а он отодвигается, и вновь меня бросает на стылые шершавые камни. Он смотрит глубоко и крепко, надавливая взглядом на лицо. — Нельзя до свадьбы, — говорит он. Я смеюсь: — Можно! Он категорично качает головой и отодвигается еще дальше. Мне кажется, что я вдруг стала невероятно одинокой. Как будто пространство и время отпрянули от меня. — Богиня чадородия будет только рада, — говорю с упреком. — Люди придумали, что иметь близость надо в браке, потому что боятся тратить свои ресурсы на чужих детей. В целомудрии нет никакой божественной воли. Хальданар встряхивается и встает. Он понимает, что я права, но это понимание остается отдельно от него. Он — не религиозный слепец, как большинство деревенских, но все равно его разум не свободен. Ни у кого из людей нет свободного разума. Я встаю, сбрасываю песчинки с подола, и весело улыбаюсь ему. — Пойдем купаться, — предлагаю я и хватаю его за локоть двумя руками. — Побежим! И мы с ним бежим.