Латаль

Девушка рыдает пуще всей сопровождающей родни, и никому не вздумается ее судить, ведь она потеряла не просто родственника, а сестру-близнеца. Та пропала где-то в лесу на прошлой седмице, и, отчаявшись получить толк от стражи, люди пришли к нам. Стражники у ворот видели, что сестры выходили из города вместе, а о том, что случилось в лесу, ведает одна лишь рыдающая девица. Она рассказала, что они просто гуляли, а потом решили поиграть в прятки. Они прятались в кустах, под обрывистым берегом, в разрушенных лачугах брошенной деревни, в больших дуплах, в пересохшем колодце, и всегда радостно находили друг друга. А потом она просто не смогла найти сестру и все. Вскоре девушку искали родственники, стражники и просто неравнодушные горожане, и тоже не смогли найти. Кто-то считает, что она сбежала в Зодвинг, или в другой город, или в деревни долины. Кто-то — что ее сожрали дикие звери. Кто-то — что ее забрал бог леса, потому что она ему полюбилась. Кто-то из горожан предположил, что на самом деле в семье была одна дочь, разделенная на два одинаковых тела, а теперь части соединились. А мое зрение сущности видит, как девица бьет сестру булыжником по голове, привязывает камень ей на грудь и топит в реке. А причина тому — схрон бандитов, который они нашли в дупле, играя в прятки. В кожаном мешке лежали медные и серебряные монеты, украшения из золота и самоцветов, два искусно выполненных кинжала и несколько книг, которые мало кто может читать, но все ценят за их дороговизну. Одна сестра хотела отдать клад страже, как полагается по закону, другая — оставить себе. Вышла жестокая ссора. Теперь девица рыдает искренне, она раскаивается душой, но дела уже не исправить. Беленсиан не любит продавать деготь. Раньше, до меня, он никогда этого не делал, но теперь он поменял манеру своего труда. Он больше не раскрашивает лицо и не носит звенящих висюлек, одевается по неброской плардовской моде и из буйных кудрей создает на затылке неприметную шишку. Он больше не предсказывает будущее, поскольку я этого не умею, не наводит порчу и не смешивает приворотные зелья по той же причине. Он даже не исцеляет душевно расшатанных женщин с невнятными ночными страхами, хоть это у него недурно получалось бы без меня. Он не выступает перед публикой и не зовется Чудоносцем. Он зовется простым настоящим именем и принимает людей в комнатке, арендованной у цирюльника, у которого я до поры обучалась мастерству. Молва о нем расползается по городу, пронизывая кварталы подобно корням, пронизывающим почву. Люди идут к нему с надеждой, уважением и трепетной тревогой, ведь он говорит только правду, даже когда хочет ее приукрасить, задрапировать или вовсе заменить. Он раскрывает секреты, распутывает интриги, проверяет честность деловых партнеров и верность супругов, выявляет виновников бед, пускателей сплетен, помогает забулдыгам вспомнить, где они припрятали заначку. Он рад и бедным, и богатым, потому что каждый медяк важен для горы медяков. У него не существует незначительной прибыли — всякая большая деньга состоит из малых. Люди из верхних районов больше не недосягаемые сияющие звезды для него — он макает их в собственную грязь, а они внемлют ему жарче, чем ученым мудрецам. Нарядные девы с приданым, бывшие для него недоступными сказочными птицами из мечтаний, оказывают ему знаки внимания, которые он пресекает и игнорирует. Он знает, что я не потерплю никаких девиц — ни простых, ни с приданым — и помнит, кому обязан своим головокружительным успехом. И понимает, что без меня всякому успеху придет конец. Мы живем вместе и работаем вместе, и в минуты нежного порыва называемся «любимый друг» и «любимая подруга». Однажды он загляделся на одну визитершу-красавицу, а я верзилой-грузчиком скрутила его в узел и надавала сочных шлепков по заду. Он очень оскорбился и целых четыре дня не называл меня «любимая подруга», но и красавиц больше не разглядывал. Мы арендуем бельэтаж в довольно цивильном районе, где живут умелые ремесленники и торговцы средней руки, и я по-прежнему мечтаю о большом доме из белого камня и стекла, с садом, прудом, прислугой и изысканными соседями. Наш промысел позволил бы собрать достаточно денег в некоторый срок, но есть проблема в другом. Чтобы владеть домом в верхнем городе, мало иметь на него деньги — надо иметь имя, чин, уважение в обществе. А мы работаем в тени. Богатеи не станут признаваться друг другу на раутах и заседаниях, что обращались к ясновидцу; уважение и славу в верхах нам едва ли сыскать. О нас много знают, но мало говорят. Мы как табуированная тема, как интимный вопрос. Но зато у меня есть просторный балкон, где растут роскошные цветы, благоухая садом. Спальня просторна и свежа, и основной ее цвет — белый. Мне нравится этот цвет. Белый камень, белые свечи, белые волосы, белые одежды, которые в нижнем городе не носит никто, кроме жрецов. Широкие двери балкона раскрыты, пахнет иберисом и ночной фиалкой. Запахи уличных нечистот я почти научилась не замечать. Свечи на белых подставках пахнут ванилью, как те, что в богатых храмах верхних районов. Нежный вечер перетекает в нежную ночь. Я лежу девицей в белой постели, разместив голову на груди Эйрика. Его кожа пахнет его кожей — это один из лучших ароматов в Мире. Я глажу пальцами его расслабленную ладонь, другая его ладонь с приятной тяжестью отдыхает на моем бедре, накрытом простыней. Я вспоминаю, как однажды он легко и без нравственных мук дал мне то, что не давал упрямо чтущий некоторые из традиций Хальданар. Это произошло в тот вечер, когда мы впервые поживились содержимым кошеля одного богатея верхнего Пларда. Единичный заработок превысил весь доход Эйрика за последний год, и тайфун эйфории унес его в небо. Я была безудержно счастлива наблюдать его безудержное счастье, и мы целовались, как ошалелые, неуклюже ввалившись в каморку над цирюльней, служившую нам домом до этого красивого бельэтажа с балконом. Мы целовались, привалившись к стене, забившись в угол, рухнув в трухлявое кресло, сползя на рассохшийся деревянный пол. И, лежа на полу, я вдруг ощутила нечто постороннее у себя под юбкой. Что-то, чего там никогда не бывало. У меня под юбкой бывали мои руки, поправляющие чулки, бывал ветер, который на пристани порой силен и вездесущ, как-то раз туда заполз лохматый паучок. А сейчас там внезапно возникла ладонь — теплая и шустрая — такая шустрая, словно она в этих местах не дебютантка и давно освоила все дороги. Она скользнула по колену — мельком, как-то равнодушно, промчалась по внутренней глади бедра. Нашла завязку чулка, дернула и развязала. Загадочная напряженная щекотка зародилась в районе задорного треугольника — того, что порой напоминал о себе напряженной щекоткой. Хлынул влажный жар, зашевелился скользкими узлами. Чужеродная ладонь погладила короткие штанишки ровно между ног — не вскользь, как коленку, а уделив внимание. Коснулась обещанием вернуться, будто сказав «минутку потерпи», и побежала к другому чулку по другому бедру. Чулки куда-то разлетелись — я не глянула, куда. Я глядела на упругие кудри цвета угля, заслоняющие от меня лицо, и иногда переключалась на оконце, за которым тлел закат. Мне было жаль, что закат тлеет. Мне не хотелось, чтобы наступила темнота, ведь в темноте Эйрик не увидит, как я прекрасна, а я не увижу, как прекрасен он. Мне хотелось зажечь десяток свечей и их светом усилить наше восприятие друг друга. Эйрик избавился от своих штанов и подштанников так стремительно, будто провел жизнь на соревнованиях по скоростному избавлению от штанов и подштанников. Толстый, оплетенный синими сосудами штырь с влажно блестящим концом, торчащий вверх из черных зарослей, впечатлил меня едва не до бесчувствия. Что странно, ведь все человеческие части тела я видела не поддающееся пересчету множество раз, наблюдая из Межмирья. Но теперь это была не какая-то там часть тела какого-то там человека. Теперь все происходящее касалось меня напрямую. Теперь оно хотело проникнуть внутрь… Но как?! Ведь это чудище не вместится туда! Ведь его надо с усилием пихать, с почти яростным нажимом. И что тогда? Травмоопасность? Эй, да что за безобразие вообще? Я разве соглашалась на такое? Оно, конечно, любопытно и волнительно, но я не люблю, когда больно. А то, что больно будет — тут никаких сомнений. Тут чудоносцем быть не надо, чтобы спрогнозировать. Вдруг испугавшись, я сделала рывкоподобное движение и отпихнула Эйрика плечом. Я не сказала ничего, но он и сам догадался, что я испугалась. Догадался и дыханием шепнул: — Не бойся. Он сразу перестал быть вопиюще шустрым, как-то присмирел. Как если бы бежал-бежал и вдруг узнал, что торопиться некуда, что можно ослабеть. Но он не ослабел. Он был заряженный, едва ли не искрился. Его глаза были не здесь, а тело распирало бесконтрольной мощью, будто под кожей море, в котором непокой. В котором ураган — крепнущий, растущий, вбирающий в себя ветры и воды, несущий их на мой изящный город. Я закрыла глаза, позабыв, что хочу усиливать зрением наше восприятие друг друга. Закат исчез, света не стало, не стало пола, комнаты и даже Эйрика. Остался чужой ураган, и мой страх перед ним, и мое желание его. И за обещание вожделенного дома в верхнем Пларде я не ответила бы, чего во мне больше — страха или желания. Хочу ли я разделить с Эйриком его мощь, перемешаться с чудоносным телом. Я была зажата между Эйриком и полом, и гадкая пронзительная боль подначивала меня перекинуться в грузчика или в кого пострашней. В рыже-прозрачную многоножку или в огромную жабу. Избавиться от нахального давления, от острой тесноты, колюще-режущей несвободы. Я почти приготовилась драпануть, когда боль вдруг стала затихать и отдаляться, вытесняться неким новым ощущением. Неким подозрительным чувством, похожим на восхождение. Будто каждый толчок поднимает меня куда-то, и, по логике вещей, в результате все должно завершиться падением. Лютый зверь должен сбросить меня с вершины, чтобы свистящий свободный полет вызвал предельное по своему накалу впечатление. Да, я задумалась о логике вещей и вообще стала мыслить неуместно здраво, потому что все стихло, смолкло, замерло, как воздух после грозы. Как после грозы, было мокро. Ноги, между ног, юбка, пол — всему стало мокро, а мне стало горько — от обиды. Словно бы мне пообещали веселье и убежали веселиться без меня. Эйрик лежал рядом, не помня ни о чем. Он добрался до вершины и спрыгнул, поймав восторг свободного падения. Я разозлилась на него, а он шепнул: — В другой раз. Ладно, в другой. Конечно, я знала, что впервые редко бывает хорошо. Какой я была бы сущностью, если бы не знала? Даже человеческие женщины знают, но почему-то не любят говорить. Любят приукрашивать свой первый раз. Ладно, я подожду следующего. Я теперь с тебя не слезу, милый, пока не скинешь меня с вышины. А когда скинешь — тогда уж тем более не слезу. — Ладно, — шепнула я в ответ, повернувшись на его растаявшее лицо. Уже стемнело, и вместо лица был контур, намек. На ощупь я нашла теплые пальцы и сжала их, а они в ответ сжали меня. Во второй раз я вновь не добралась до вершины, и в третий тоже, а вот потом… Да, потом и зверь, оплетенный сосудами, как-то утратил свою лютость. Совсем он не страшный, а даже в некотором роде симпатичный. Со своими особенностями, конечно, с диковинкой. Безусловным красавцем его никак не назвать. Но если сравнивать его с моим верзилой-грузчиком, то зверь миловиднее. Совсем чуть-чуть, но все же. Теперь мы лежим в белой постели белой спальни, где пахнет иберисом, ванилью и ночной фиалкой. Несколько минут назад я вскарабкалась на вершину и ухнула вниз. Ладонь Эйрика покоится на моем бедре. Его кожа пахнет его кожей — это один из самых лучших ароматов в Мире. Эйрик начал засыпать, но в его голову хлынул рабочий рой, разогнав сны. Тотчас его рой перебросился на меня. Он не может отдаться думам так, чтобы меня не задело. — Почему ты от него ушла? — спрашивает Эйрик, внезапно выйдя на эту мысль тропой мыслей о кознях, заговорах и клевете, приносимых визитерами. Жизнь обитателей верхнего города белая снаружи, а если ковырнуть и надавить, полезет муть. — Я ушла не от него, а к тебе, — отвечаю спокойно. Мне не нравится слушать его думы о мути, беседа о Хальданаре должна быть милее. — Есть разница? — Конечно. Я бы ушла от него, если бы он разочаровал меня, если бы разлюбила, если бы мне стало плохо с ним. А это не так. Грудь Эйрика единично вздрагивает слабой усмешкой. — То есть ты привела бы его сюда, если бы он пошел? — Конечно, — отвечаю честно и просто. У людей не принято иметь нескольких мужей или нескольких жен. Я считаю это ограничение надуманным и досадным. Эйрик взволнованно посмеивается, отвернув лицо. Мысль о трио вместо пары кажется ему дикой, но не отвратительной. Жаль, Хальданар далеко не так гибок. Вскоре после того, как я сорвала свадьбу Эйрика, он нанялся на судно и ушел в море. И с тех пор я не видела его даже издали.