Латаль

Эйрик прохаживается по дому одного из советников городничего. Тот дает прием на двести гостей; залы, лестницы, балконы, сад наводнены дорого одетыми людьми с пропастью между словами и мыслями. Я сижу на плече симпатичной мартышкой, у меня на шее — пышный розовый бант. Жители верхнего Пларда любят вешать банты на животных. Советник пригласил ясновидца по той же причине, по которой люди приходят к нам в комнатку по соседству с цирюльней — от отчаяния. Кто-то похитил его маленького внука, и он полагает, что преступник может оказаться среди гостей. Эйрик гуляет среди публики, потягивая белое вино из хрустальной чаши, а я смотрю окружающим в нутро. Я вижу взяточников, воров, лжецов, вижу убийцу — грузную даму, размозжившую череп стражнику. Но пока не нахожу похитителя ребенка. Публика не рада ясновидцу. Многие из этих людей знают, кто он, но никто не говорит о нем вслух. Не признаются друг другу. У многих есть грязь за душой, которую им не хочется раскапывать. Многие благодарны ясновидцу за помощь, многие ненавидят и боятся его. Эйрик — не сущность, но и он способен понимать и чувствовать отношение к себе. На этом приеме ему неспокойно. Он ловит косые взгляды и опасается оставаться с кем-либо один на один. Ему кажется, что кто-то может навредить ему прямо здесь, в этом доме в этот вечер. Например, мать его несостоявшейся жены, бесящаяся от того, что ему известно о позоре ее дочери. Или писарь, который подделывал документы и был раскрыт посредством ясновидца. Писаря не лишили должности, но репутацию ему уже не отмыть. Я все еще хочу жить среди этих людей, но уже заметно меньше. Я знала, что, несмотря на сытость, образование и манеры, они далеко не так красивы внутри, как снаружи, но — как всегда — одно дело знать со стороны, с высоты Межмирья, и другое — находиться с ними в одной плоскости. Мое восприятие людей меняется день ото дня, потому что день ото дня я все сильнее ощущаю себя одной из них. Даже притом, что я — мартышка с бантом на шее. — Ой, какая хорошенькая обезьянка! — восклицает молодая женщина, припорхнувшая к Эйрику на террасе, освещенной стеклянными фонариками. — А как ее зовут?! На тонкой шее женщины — тяжелое золотое ожерелье, в гладкой темноволосой прическе — живые красные розы. Она — артистка, привыкшая разговаривать темпераментно и громко. У нее очень высокий голос, в местах ударений переходящий в визг. — Изильгина Виалгималь Фердемона Четвертая, — с интонациями герольда представляет меня Эйрик. Я встаю на его плече и чуть кланяюсь, прижав лапку к груди. Дама счастливо хлопает в ладоши. Она в восторге от моего имени и моих манер. — Ой, а у меня был когда-то ручной попугай! — сообщает она с резким вращательным движением вокруг себя и красивой волной подола. — Он умел говорить лишь одно слово — «извольте». Его научил наш дворецкий. Она повторяет вращательное движение в обратную сторону. Юбка вновь делает красивую волну. — При вас попугаю стоило произносить другое слово, — любезно отвечает Эйрик. — «Обворожительно!» Он любит женщин. Разных возрастов, комплекций, характеров, умов, воспитаний, достатков, профессий, лиц и голосов. Ему легко закрыть глаза на ветреность, простить коварство, смириться с вздорным нравом. Он готов терпеть капризы, поддаваться манипулированию, верить лести. В его обществе женщины становятся хуже, чем они есть сами по себе — он портит их вседозволенностью. Но если какая-то дама рядом с ним и при его участии счастлива, то и он счастлив. Сейчас с этой артисткой он успокаивается и вдохновляется, и я пока тоже спокойна. У нее донельзя противный голос, но она на редкость добродетельный человек. И точно не замешана в похищении. Она вынимает цветок из своих волос и протягивает мне. Я беру розу с легким благодарным поклоном, вставляю в бант на своей шее и зубасто улыбаюсь. Даму кружит в новом вихре восхищения. — Изильгина, ты умнее моего мужа! — сообщает она, чуть сбавив громкость и пронзительность. — Только тсс! Они с Эйриком беседуют с удовольствием и взаимностью, а я пропускаю через себя окружающий шум. Подобно человеку, перебирающему ягоды, я цепляюсь вниманием за то, что с гнильцой. Все эти шквалы чувств, мыслей, воспоминаний, знаний, создают вокруг такую захламленность, что даже опытной сущности нужно некоторое усилие для того, чтобы вычленить конкретную маленькую единицу сведений. Толстый одышливый мужчина с вежливым холодным извинением уводит артистку — свою жену. В нише за каскадом цветов он с задавленным гневом отчитывает ее за беседу с ясновидцем. Он — банкир, один из богатейших людей города. Библиотека в его неприлично роскошном доме по стоимости равна всему остальному неприлично роскошному дому. До тревожной икоты он боится пожара и постепенно распродает библиотеку, переводя ненадежные книги в вечное золото. От постоянных страхов за свои капиталы у него плохой сон, чрезмерный аппетит, подергивающееся веко, проблемный желудок и больное сердце. Даже просто разговаривая, он тяжело дышит. Его спальня расположена на первом этаже, поскольку лестница слишком обременительна для него. По своему саду он гуляет на маленькой тележке, которую возят слуги. Он очень жаден и боязлив, и, по причине боязливости, довольно порядочен для человека своего круга и ремесла. Он ничего не знает о похищении мальчика. Эйрик гуляет по дому, с кем-то переговариваясь, кому-то улыбаясь, кому-то даже целуя ручку. Конечно, он не умеет держаться так же изящно, как здешние вершки общества, но и не выглядит гориллой среди незабудок. Он стремительно учится, впитывает, приспосабливается. Мимикрирует. В деревне он старался быть понятным деревенским, в нижних районах подстраивался под простых горожан, а здесь подстраивается под горожан элитных. В жизни он немало занимался ерундой и не раз садился в лужу, но все-таки он талантлив — в этом ему не отказать. Эйрик танцует с немолодой дамой. Он не знает танец, но быстро схватывает азы. Я сижу на спинке кресла под приятной картиной, изображающей рассвет и море. Мне нравится, как богатые плардовцы оформляют свои жилища. Главное в здешних домах — простор и лаконичность. Большие помещения не поделены на маленькие, не загромождены мебелью и не перегружены декором. Все здесь светлое, ровное, сквозное. В Зодвинге, например, ценят ковры, портьеры, гобелены, звериные чучела. Здесь же — гладкий мрамор, стекло и кожаная обивка диванов. В Пларде любят свет и не любят пыль. Я сижу на спинке кресла, теребя лапкой надоедливый бант, и пропускаю через себя окружающий шум. Несколько членов Городского Совета обступают низкий стол и элегантно беседуют на серьезные темы. Городской Совет — это арена тихой, задрапированной войны. Один советник «прикормлен» одним дельцом и действует в его интересах. У другого советника «дружба» с другим дельцом. У третьего — с третьим. Дельцы конкурируют друг с другом, их ручные чиновники враждуют между собой за своих угощальцев. Эти солидные мужчины, держащиеся с достоинством и чуть надменно, использующие высокий слог и тонкую жестикуляцию, ни волоском не выбивающиеся за тесные границы этикета, готовы вредить друг другу любым существующим способом, если это принесет им выгоду. Шпионаж, донесения, клевета, угрозы, шантаж, похищение маленьких внуков — почему нет? Они — бойцовые псы, грызущиеся друг с другом, и каждый новый укус должен быть глубже предыдущего. Эйрик разучивает движения танца с веселой милой дамой, а край его глаза все время тянется к советникам-псам. Он чувствует себя все хуже и хуже, и меня в который раз, как молнией, поражает пониманием, пришедшим с непростительной задержкой. На какую же опасную тропу я поставила Эйрика! В какую зубастую свору я заманила его блеском легкодоступных монет! Я — сущность вина — хоть с бантом на шее, хоть без. Я самонадеянна, беспечна и недальновидна, как нетрезвый человек, мои представления упрощены и сглажены, истины я вижу сквозь розовую фату. Я использовала свои способности безответственно, будто была ведома помутившимся разумом, страстным порывом и желанием обладать. Да, я хотела обладать Эйриком и купила его, дав в качестве платы возможности и перспективы. Но сейчас, в этот вечер в этом доме, он не рад моим дарам. Он пока еще ни в чем не винит меня, но сей этап уже по нашу сторону горизонта. После танца он возвращается ко мне, усаживается в кресло. Слуга подносит ему чашу вина, и он отказывается. И правильно, хватит нам вечно пьяной меня… Он подзабыл о нашем деле, занятый думами о том, как бы нам благополучно покинуть прием и добраться до дома. В комнатке по соседству с цирюльней он чувствовал себя на высоте. Приходившие туда люди были ослаблены заботами и бедами, напуганы неведомым, смущены и податливы. Здесь, на своей территории, они совсем другие. Здесь они возвращены в родные волчьи шкуры и презирают ясновидца за то, что видел их сиюминутные овечьи. Теперь он не могучий всезнающий решатель, принимающий страдальцев, а заяц в окружении облизывающихся на него волков. Я скребу его коготками по плечу, подразумевая, что нам следует искать злодея, а не рассиживаться. Он не понимает, что именно я подразумеваю, но сам вспоминает, зачем мы здесь, и, лишенный бодрости, встает. Но тут в окружающем шуме, который я пропускаю через себя, возникает зазубрина и цепляет мое внимание. Среди хороших и подгнивших ягод попадается, наконец, особенная. Я вижу старушку, осторожно опускающуюся в кресло рядом с нашим. Она еще пытается держать осанку и лицо почтенной дамы, но уже выражено проигрывает возрасту. Иссохшие руки ее крупно трясутся, мутные глаза почти слепы, в запавшем рту нет ни одного зуба. Это — мать хозяина дома. Она так стара, что не помнит, сколько ей лет. Она жила в Пларде, когда тот был небольшим портовым городком, а не «жемчужиной Предгорья», как его теперь называют. Она знает, где пропавший мальчик. Она отвезла его к своей подруге в загородное имение, где много детворы, можно бегать по лесу, учиться охотиться, рыбачить и строить шалаши. Она решила, что ребенку там будет веселее, чем в гладком каменном городе, но за древностью своей забыла сообщить семье. Я скребу плечо Эйрика, издаю мартышечьи звуки, тычу в старушку пальцем. Он не подозревает в ней злодея и не понимает меня, но я ему скоро объясню. Ему останется поговорить с нанимателем и получить оплату. *** В кабинете возвышаются два стража с топорами, из открытого окна тянет соленой свежестью, а свечи пахнут ванилью, как в храмах. Как я люблю. Советник стоит у стола и держит в руках мешочек монет. Советник большой — рослый и пузатый, его седые бакенбарды втекают в ровно стриженную седую бороду. У него круглые голубые глаза и доброе лицо, а в его голове — та самая мысль, которой я боялась и которую надеялась не встретить. Она окрепла в нем только что. Изначально он не думал об этом, потом сильно сомневался, потом просто сомневался, а теперь, получив результат, он намерен велеть страже убить ясновидца. Я не жду его приказа. Я перекидываюсь в громадного лютого медведя и по-медвежьи лютую. Все смолкает через мгновенья. Мы с Эйриком стоим среди кровавого кошмара, и злость во мне никак не стихает, притом, что злиться уже не на кого. Моя темная шерсть вымазана алым, но выглядит просто мокрой. Отдельные капли падают с морды на пол. Я скалю клыки, хоть в этом нет ни нужды, ни резона. Мой любимый друг пятится от меня и не дышит. В его голове нет ни единой мысли — их все вытеснил ужас. Я принимаю человеческий облик — тот, что он каждую ночь наблюдает в своей постели. Оскал уходит с лица не сразу. — Бежим в окно, — говорю почему-то шепотом. Он не дает реакций. Мне стоило как-то предупредить его, но я боялась терять секунды. Если бы стражники успели первыми, сейчас с ним было бы кончено. Я выхватила его у них, вот и все. За дверью — шаги. Никто не ворвется сюда без стука и дозволения, но мне страшно. Я не хочу больше ни с кем бороться, состязаться в скорости. Я хочу уйти отсюда и попасть домой. — Эйрик, прошу, — продолжаю шептать. — Здесь невысоко. Мы на первом этаже — хоть какая-то удача. Его лицо и светлая одежда забрызганы кровью и не только кровью. Я могу обратиться к бесценному грузчику и просто унести его на своем плече, но я не хочу. Я хочу, чтобы он очнулся. Он вжимается в стену и дышит рвано, но хотя бы уже дышит. В его глазах — полумертвое безумие. Я не теряю больше времени: становлюсь грузчиком и гружу. Эйрик висит перекинутым через плечо, как рулон материи — без малейшего сопротивления или просто движения. Я выпрыгиваю в окно и бегу через сад. Я пригибаюсь, но в этом нет толка — меня все равно отлично видно почти отовсюду. С террасы, из беседок, от клумбы, от пруда видно огромного мужчину, бегущего через освещенный сад с мужчиной обычных габаритов на плече. Для тех, кто наблюдает меня с кипарисовой аллеи, я — мелькание. Для тех, кто смотрит с балкона второго этажа, обзор практически идеален. Стража, которой напичкан сад, как напичкан ею весь верхний Плард, не знает о происшествии в кабинете, но кидается наперерез удирающему громиле. Люди без греха не удирают. Когда я перемахиваю через невысокое каменное заграждение, позади начинается истинная канитель. Кто-то обнаружил мое преступление, и теперь погоня серьезна. Теперь нам не стоит бояться нападений ненавидящей нас богатой своры — ее оттеснила прилежная стража. Я знаю, что человеком не пройду через ворота в нижний город, а через внешнюю стену перелечу только птицей — одна. Я бегу к морю, распугивая встречных прохожих и проезжих, распугивая лошадей и кошек, перепрыгивая через заборы из стриженых кустов, пронзая чужие ухоженные сады. Крики из-за спины перемежаются стрелами и арбалетными болтами. Чем ближе к морю, тем меньше освещения, тем меньше шанса поймать снаряд. На берегу такой уютный плеск волны, что в опасность перестаешь верить. Я сбрасываю Эйрика с плеча на песок. — Держись за меня, — приказываю просяще. — Держись за плавник! Он уже проветрился. Медвежье зверство сейчас на втором плане, а на первом — вооруженная стража. Он не хочет быть застреленным и заколотым, и это нехотение его отлично освежает и бодрит. — Понял, — говорит он быстро и даже подгоняет меня жестом к воде. Я захожу в воду на достаточную глубину и становлюсь дельфином. Он хватается за мой спинной плавник, и мы рассекаем бухту, как нож рассекает торт. Мы мчим сквозь соленую ночь, разбрызгивая ее вокруг себя, и крики отдаляются. Стражники остаются на берегу, там же остается их оружие, правосудие и возмездие. Я мчу от города прочь — сначала вглубь моря, затем вдоль суши. А после мы выходим на песок двумя измотанными людьми, и ночь теряет львиную долю своей соли. Эйрик лежит распластанный на песке и пересчитывает звезды, которые поместились в поле его зрения. Он не двигает глазами, чтобы не схватить еще звезд и не прибавить себе натужной работы. Он замерз и дрожит, и совершенно не думает о том, что осталось в городе. Моргнув, он сбивается и стонет от злости. Унимает злость и начинает сначала. Я сижу рядом, и мне тоже холодно. Ночь теплая, так что дело не в ней. Я тоже дрожу. Я хочу обнять его, но не решаюсь. Не решаюсь даже заговорить. Под уютный плеск волны он считает звезды, а я просто смотрю на его лицо — сначала покрытое каплями, а потом сухое. Здесь темно, потому что нет ни фонарей, ни луны. Я с большим напряжением различаю его лицо, а о том, что оно было в каплях, просто знаю. Его кудри забились песком и водорослями — их теперь долго придется вычесывать. Вот он устал считать горящие точки в черном небе, и в голову его червями ползут мысли. Он впускает их, прислушивается к ним, и, наконец, рывком опрокидывается на ноги. Я тоже встаю. — Латаль, — говорит он на выдохе. — Я этого не хочу. Мы почти не различаем друг друга в темноте, но я знаю, что на его лице — ненависть. Он ненавидит меня. Поначалу — скупо, но с каждым ударом сердца чувство нагревается и ускоряется, и вот он уже хочет броситься на меня с кулаками. — Я был нищим, Латаль, — шипит он надрывно. — В детстве был голодным оборванцем. — Он помнит, что мне это ведомо, но хочет произнести вслух, и я не мешаю. — Я просил у людей не деньги даже, а еду и объедки. Собирал гнилые овощи и затухшую колбасу на рынке, доедал за цепными псами. Став старше, я дурил людям головы, как мог, и с каждым годом мог все лучше. Я выманивал их доверие и монеты, продавал надежду, покой и приятные слова, которые они хотели слышать. Я никому не делал плохого. Бывало, дрался, но мало, в основном убегал. Когда дрался, бил так, чтобы не покалечить. Я никому не вредил! А ты? Что делаешь ты? Я такого не хочу! Его голос набрал силу, теперь он почти кричит. На пустынном берегу рвет тишину, как медведь свою жертву. Он хочет наброситься на меня с кулаками, но я знаю, что этого не будет. Не потому, что я могу вмиг стать кем-то намного сильнее его, а потому, что его нутро отказывается причинять боль. — Я просто хотел, наконец, жить достойно! — вскрикивает он, как будто взмахивает хлыстом. — Не обманывать и не унижаться! Не быть оборванцем и посмешищем! Я понимал, что мы занялись опасным делом — я не болван и не безумец. И ты, конечно, понимала. Мы с тобой плевали на разум. Не знаю, почему ты, а я — от надежды. Я надеялся, что рожден на свет не только чтобы прозябать, что заслуживаю чуть-чуть успеха. Что достаток пробудет со мной хоть недолго. Но, Латаль, как же так?! Ты их убила так легко, я и заметить не успел! И понять не успел! Ты их разорвала в клочки! Я такого не хотел! Его ноги утопают в песке, и он по-прежнему дрожит. Я не вижу этого глазами, но знаю. — Я защищала тебя, — отвечаю слабо. Я слушала крики и устала, как будто сама кричала. — Советник собирался велеть стражникам тебя убить. Я его опередила, и мне не о чем жалеть. Я жалела бы, если бы не успела. Он машет руками, словно разгоняя дым. Он разгоняет звуки, издаваемые мной. Наверное, был и другой способ защитить его, но я испугалась. Мне было некогда размышлять и искать варианты. Я сделала то, что дало результат, и не собираюсь раскаиваться. Я защищала его и всегда буду защищать. — Латаль, — обращается он тихо, понимая, что сдержанным тоном проникнет глубже, чем криком. — Уходи. Я сажусь на песок. Тот прохладный, отчужденный. Я вытягиваю ноги, нахожу ладонями опору за спиной и гляжу в безграничную черноту моря, как в небытие. Я хочу, чтобы Эйрик сел рядом, обнял меня и сказал, что погорячился. И чтобы мы сидели, прижавшись, долго и молчаливо, и даже без мыслей. И чтобы медленно наступал рассвет. — Уходи, — повторяет он с тоской. — Мне ничего от тебя не надо. Я не хочу, чтобы со мной было такое существо, как ты. Ты ужасна. Он говорит от души. Не швыряется словами, чтобы задеть побольнее, а искренне хочет навсегда попрощаться. Ему абсолютно не жаль возможностей, которые он потеряет, абсолютно не жаль моего общества. Сейчас у него нет даже симпатии ко мне — она оборвалась. Ее растерзал дикий зверь. Он идет к кромке воды и зачем-то моет руки. Его фигура тускло светится на фоне черного небытия. Он умывает лицо, проводит ладонями по волосам. У него в карманах пусто, и вернуться домой за вещами он теперь не посмеет. У него есть только все дороги Мира, а больше — ничего. И никого. Возвратившись, он опускается на корточки передо мной. Желает рассмотреть лицо, но не хватает света. Он верит разумом, что жив благодаря мне, а чувства гонят его от меня подальше. Он боится меня — все очень просто. Я похожа на человека, и не похожа. Я — существо, странное существо. Люди, когда они здоровы душевно, в большинстве случаев не могут спокойно воспринимать убийства, а я могу. Я — сущность, а не человек, и это означает не только умение менять облик и видеть чужое нутро. — Ты не пойдешь за мной? — спрашивает Эйрик, пытаясь схватить меня зрением во тьме. — Не будешь нанимать бандитов за мной следить? — добавляет он с усмешкой. — Не надо. Он встает и идет прочь, в густую ночь, выдавившую из Мира все, кроме факелов и звезд. Там, где кончается песок, там начинается лес, и он надеется проспать до утра в траве. А утром отправиться куда-то далеко — в Зодвинг или даже за горы. Он исходил леса Предгорья, а за горами не был. А там — столько людей, еще не слышавших его предсказаний и прочих размытых песен. Он идет по зыбкой прибрежной полосе, вглядываясь в непролазную глухую чащу, с каждым шагом замедляется, и, наконец, встает. Кромешная чернь незнакомого леса кажется ему жутковатой и неприветливой. Он говорит себе, что в темноте по чащобам не лазят, и решает остаться до рассвета на берегу. Ложится на прохладный песок, подтягивает к себе ноги, для уюта подкладывает руку под голову. Закрывает глаза и слушает плеск волн, ожидая услышать среди плеска мое приближение. Я не заставляю его ждать. Подхожу и ложусь рядом. Он немного унялся и сожалеет, что назвал меня ужасной. Вспомнил, что считает меня невероятной, прекрасной и удивительной. Что ему неслыханно повезло встретить такое чудо, как я. Что у него еще полно нереализованных фантазий, основанных на моей исключительности… — Не люблю медведей, — бормочет он, обнимая меня со спины. Я зажимаю его ладонь меж своих, поглаживаю мягкими круговыми движениями. Руки у него гладкие и нежные, без мозолей, рубцов, потертостей. Руки интеллигента, артиста или мошенника. Его мысли тяжелеют, вязнут в подступающей дремоте. Плеск волн и мое тепло расслабляют его, убаюкивают. Нега обволакивает его разум и оттуда перетекает на меня. Мои мысли тяжелеют, вязнут в подступающей дремоте. Я проседаю в сон, как затонувший корабль — в ил. А когда просыпаюсь с проснувшимся солнцем, Эйрика рядом нет.