Латаль

— Даже боги не знают наперед. Мы с Минэль сидим на краю утеса, в ветре над волнами. Я болтаю босыми ногами девицы, она держится с достоинством, как женщина. Капли хрусталя в ее украшениях покрыты каплями соленой воды, долетающей снизу. Море сегодня неспокойно. — Бог верит в человека, — говорит Минэль серьезно. — Для нас это так же твердо, как знание. Огромная гематома тучи ползет от горизонта в нашу сторону. Совсем скоро она слижет солнце, и море станет цвета металла. — А если он не справится? Мне тревожно за Хальданара. Он хороший, замечательный, но слишком простой для великих свершений. Он по-прежнему плохо умеет читать, и у него есть враг со ртом, похожим на пупок. Он всего лишь чистый душой лесной житель, случайно и безалаберно ставший главой могущественной гильдии. У Минэль нет ответа на мой вопрос. Если бы ответ существовал, я бы его знала, и мне не пришлось бы спрашивать. Она принимает естественный облик, готовясь просочиться в Межмирье, а я предлагаю: — Не оставляй меня надолго. Приходи. Лента тумана проскальзывает по моей руке, лаская на прощание, и исчезает. Я еще немного любуюсь темнеющим простором, затем оборачиваюсь чайкой и лечу домой. Мой дом — в городке, прилипшем к горам. Там есть хорошая ночлежка, она же проституточная, она же паб, она же рынок, она же склад, она же театр, она же храм, она же контора начальника порта. Раньше среди прочего была общественная баня, теперь для бани построено новое здание. А это здание — самое большое в городе, с берега похожее на громадный деревянный брусок, принявший множество бурь, палящих лучей, истошных дождей и самых пестрых посетителей. В центре бруска есть двор — широкий, как целая площадь, там проводят праздники, собрания и казни. Наша с Эйриком комната открывается балконом и окнами во двор, и мы наблюдаем за жизнью города. Местная жизнь любит кучковаться под нашим балконом. В комнате темно, как в сумерках. Небо уже полностью покрыто бугристым синяком, жирный предгрозовой свет туго протискивается меж волокон занавесок. Пыльные доски пола скрипят и проседают подо мной, будто во мне веса, как в буйволе. Силуэт Эйрика растянут по кровати. Он лежит без подушки и одеяла, и открытыми глазами не видит потолок. — Найди ножницы, — просит он, не шевелясь. — Уже нашла, — отвечаю я и беру их со стола. Они пробыли там весь день, а он не заметил. Я принесла их утром из скобяной лавки, когда узнала о его желании постричься. Его кудри превратились в валенок, и ничего другого, кроме как отстричь, с ними уже не сделать. Эйрик медленно, как под водой, садится на кровати, а оттуда пересаживается на пол. Не зажигая свечей, я устраиваюсь рядом и начинаю отрезать прядки почти под корень. Вскоре мы окружены мятыми колечками и спутанными спиральками — черными с блестками седины. При нашем расставании после приема у советника седины не было. Я орудую ножницами молча, а он молча сидит. Он хочет уехать подальше от гор, но не хочет выходить из комнаты. Он даже на балкон высунулся лишь единожды на миг и больше к нему не приближался. Я чувствую его душу несвежим фаршем с вкраплением перемолотых костей и ничем не могу помощь. Единственное, что я могу — не торопить его, не трясти и не трогать. И я не трогаю. Он решил навек завязать с предсказаниями, но я не верю. Зодвинг жестко ушиб его за плутовство и еще жестче напугал, но морской ветер должен выдуть из него дурные впечатления. Эйрик должен быть подвижным, ищущим, ярким, жадным — потому что именно таким я его люблю. Он не позволит правосудию закопать себя горными породами, песком и пылью. Он такой худой, что мне кажется, будто я могу носить его на руках девицей, без привлечения грузчика. Спина изрыта кнутом, ноги изгрызены кандалами. Хальданар размышлял о том, что делать с меткой каторжника — грубым шрамом в виде шалашика через всю щеку, и придумал перекрыть его диагональным порезом. Теперь все помилованные будут ходить с зачеркнутой меткой, чтобы их не принимали за беглых. Эйрик не смотрит в поверхности, которые могут отразить его, и моется в полутьме большой мягкой мочалкой. Пыль, набившаяся в грудь, временами заставляет его надсадно кашлять. Уже шестой день мы живем вместе в этой ночлежке, и он еще ни разу не взглянул мне в лицо. Мы почти не разговариваем, он даже не сказал мне спасибо за то, что вытащила его. Он даже не вполне осознает, что именно я не дала ему умереть в шахтах. Я не обижаюсь, но мне очень хочется, чтобы он поскорее вернулся. Я завершаю стрижку. Теперь изможденное серое лицо еще больше похоже на череп. Я долго прижимаюсь губами к голому виску, а потом в молчании иду за метлой. Эйрик в молчании возвращается на кровать. Его изрытая спина заживает, лежать на ней уже почти не больно. Поначалу он целыми днями лежал на боку, отвернувшись к стене, а теперь вот так — не видя потолок. Я заметаю волосы и все-таки зажигаю свечу. На улице грохочет, плещет, сверкает, воет и будто бы разламывается. Ветхое здание стойко принимает очередной удар окружающего мира. Чтобы было спокойнее, я закупориваю комнату ставнями, закрываю балконные двери и вынимаю из сундука большое одеяло. Пристраиваюсь на кровати и прячу нас двоих под шерстяным полотном. — Ты кого-нибудь убила с тех пор? — спрашивает Эйрик сухим шершавым полушепотом. — Нет, — отвечаю сразу, гадая, решится ли он произнести вслух то, о чем мыслит. — А знаешь, кого надо убить? — он решается без колебаний. — Знаю. Я уже ищу ее. Если он захочет поспешить, я попрошу Минэль, и она справится с поиском в момент. Из Межмирья видно все, там нет ни расстояний, ни высоких стен, ни темных углов, ни маскировочных костюмов. Корнелия — его любовница из Зодвинга — покинула город с торговым обозом и скрылась где-то по ту сторону гор, в землях кочевников. Я летала туда соколом еще до того, как Эйрик задумался о мести. Если бы он вообще не задумался об этом, я бы все равно достала ее. Юный хрупкий цветок приходил на его выступления, засматривался, слушал, затаив дыхание, всячески одобрял и ластился. Эйрик падок на все это — на женщин, внимание, похвалу, и очень быстро у них случилась «любовь». Когда его подозрительной работой заинтересовалась стража, и ему пришлось уходить от погони, он знал, у кого затаиться. Корнелия укрыла его в своем погребке (на самом деле, заперла) и прямехонько двинулась к страже. За помощь правопорядку в Зодвинге дают неплохую награду, а для полуголодной служанки в разоренном доме — просто роскошную награду. Она намеренно приручала его, молча наблюдая за тем, как он, по незнанию местных законов, роет себе яму, и, сорвав куш, уехала за лучшей жизнью. Когда Эйрик догадался, что стал дичью на продажу, он впал в ярость. Его не раз подставляли и нахлобучивали, но чтобы так подло и с таким невинным влюбленным лицом… — Прости, Латаль, — говорит он серо, впервые повернувшись на меня. За девицу? За то, что ухитрился обмануть меня тогда на пляже, усыпить и удрать? Нет, не прощу. Я никого ни за что не прощаю и ничего не забываю. Но, пока ты нужен мне, я могу стерпеть некоторые из твоих человеческих несовершенств. Особенно если ты за них наказан. Сейчас ему кажется, что я — единственный друг, отпущенный ему судьбой, что ни от кого, кроме меня, он не видел и не увидит добра. Мне льстят эти фантазии, но они — очередная человеческая слабость. Люди похожи на листки бумаги — их так же легко заполнять, изменять, скручивать, трепать, уничтожать. Они такие же ненадежные и кратковременные, и требующие бережного хранения. Я буду хранить тебя, любимый, и никакое из зол, что тебе причинят, не останется без ответа. Я буду покрывать тебя хорошими словами, изящными узорами и свежими красками. И я тебя уничтожу, если ты снова покинешь меня. Если посмеешь решать за меня, владеть мне тобой или нет. Человек не должен ничего решать за сущность, и я надеюсь, что ты сумеешь понять и запомнить это. *** Зодвинг сверху похож на очень вычурную посудину для очень претенциозного приема. На какую-то тяжеловесную глиняную емкость с множеством отсеков, перегородок, углублений и подставок. Кружа орлом над городом, я представляла себе, как эту штуковину можно заполнить закусками, соусами, сухарями, горошком, увенчав подставки чашами с вином и блюдцами с цветами. Город диковинно втиснут в горы, и порой простому взору не отделить скалы от стен, а плато от крыш. Навесные мосты над расщелинами и провалами похожи на ленты поджаренного теста. Проголодалась я что ли? Участники пленума собираются в Саду Тысячелетия. Это бывалое место, видавшее всякое. До набега здесь было роскошно, почти как в храмовом зале жреческой школы, а теперь это площадка над обрывом, огороженная парапетом, декорированная осколками недоломанных статуй, недобитых фонтанов, недожженных беседок. Я сижу на вытянутой руке бога труда и хозяйства и вспоминаю Сад Тысячелетия прежним. Искусственные водопады и ручьи звенели аквамариновыми искрами, цветники пылали сказочными всплесками, золоченые обелиски и стелы жгли глаза. Это был дворец без крыши и стен, предназначенный для самых элитных сборищ. Здесь проходили инаугурации городничих, свадьбы их детей, суды над их врагами. Здесь принимали послов, разрабатывали законы, объявляли войны. За свою бесконечную историю Сад повидал столько заседаний, пиров и оргий, что здешние драгоценные фигуры животных, должно быть, вздохнули с облегчением, когда их забрали в трофеи. Здешние собрания всегда начинались одинаково и всегда одинаково заканчивались. Высшее общество Зодвинга, как и сам Зодвинг, выглядит чрезвычайно тяжеловесно. Эти люди носят меха в любую жару, носят кожаные штаны, ушитые железными вставками. Их рубахи — натуральные кирасы, на ногах у них всегда сапоги, и они всегда подкованы железом. Женщины мало отличаются от мужчин: кожа, меха, железо — все так же, только вместо крепких штанов у них крепкие юбки пониже колена. Один Хальданар здесь в летящей белой тунике без белья и в тонких сандалиях. Молва о нем заполняет уста. Здесь, на пленуме, перед общим сборищем за овальным столом все успели пошептаться узкими группками в недожженных беседках, а я успела послушать. Достопочтимое общество полагает, что этот приблуда ой как непрост. Явился из ниоткуда и тут же вспрыгнул на вершину. Значит, он хитер. Либо за ним стоит кто-то столь могущественный, что все желаемое для него возможно. Либо он держит старого Миродара на коротком поводке, а это опять же означает, что он не лыком шит. Главу высшей гильдии поди-ка прижми к ногтю, если он сам, кого хочешь, прижмет. За кустами, клумбами и богами-инвалидами не смолкает задавленная шумиха — все под впечатлением от Хальданара из Предгорья, ныне зовущегося Хальданаром из Зодвинга. Все косятся на него, мучительно обдумывая каждое слово, что скажут ему, и каждый чих, что в его присутствии себе позволят. Никто не знает, как вести себя с темной лошадкой, и оттого атмосфера на сборище напряженнее стандартной. Этот пленум — традиционное собрание правящей верхушки Зодвинга. Верхушка состоит из глав гильдий и советников городничего в составе двенадцати мудрейших мужей. Толпа получается внушительная, но это все фон, суета. В законотворческую элиту входят владыки всех объединений: гильдии торговцев, артистов, мореходов, охотников, ремесленников, земледельцев, строителей и прочих-прочих, но подлинной властью обладают лишь владыка горняков, имеющих монополию на добычу богатств гор, и владыка жрецов, имеющих монополию на умы и души людей. Советники — это скорее дань приличиям, чем реальная сила, так что решения городничего зависят, в основном, от того, чей голос прозвучит убедительнее и громче — голос главного горняка или главного жреца. И моя задача в том, чтобы слышно было одного лишь Хальданара. Владыка гильдии горняков — человек твердый. Он много десятилетий на посту, через его руки проходят такие богатства, какие не воображают себе самые состоятельные люди Пларда. Он давно заправляет и армией, и правосудием, и контрабандой, и ворами, не говоря уж о городничем и его советниках. У этого человека есть два сына — хваткий старший и рохля младший. Незадолго до пленума я немного похозяйничала в их поместье, и в результате отец оказался отравлен вином, а старший сын — повинен в отравлении. Теперь гильдию возглавляет младший сын, и я могу не тревожиться, что Хальданара потрут лицом о колено в дискуссиях и прениях. Если что, все живы. Эйрик заставил меня пообещать обходиться без убийств, и я пока обхожусь. Это произошло, когда Минэль нашла Корнелию в одном поселении далеко на востоке, и я с торжеством сообщила ему, что скоро он будет отмщен. Он схватил меня за руку, глубоко побледнев, его глаза стали похожи на бешеные водовороты в темных омутах. — Не надо, — прошептал он. — Я передумал, Латаль. Естественно. Я нисколько не сомневалась, что ты передумаешь. Уж достаточно хорошо тебя знаю. Я принесла ему два прекрасных бирюзовых глаза, и он впал в отчаяние, хоть я и не убила ее. Мягкотелый дурачок. Нельзя прощать зло, пойми же ты. Прощая зло, ты становишься соучастником. Впрочем, не буду врать, мне плевать на мораль. Никто не смеет покушаться на меня и моих людей, вот и все. Зодвингские чинуши, поглядывающие на Хальданара с опаской, очень правы в своей опасливости. Пусть поглядывают так и впредь. Участники пленума рассаживаются за овальным столом под утренним солнцем и приступают к обсуждениям. Вскоре они прервутся на легкий перекус, потом на продолжительную обеденную трапезу. Трапеза, блеснув вкраплением ожесточенного диспута, перейдет в пирушку с девицами из дорогих борделей и играми на раздевание, ближе к утру наступит перерыв на отдых, потом еще пара суток угара и веселья, а после изможденные мужи, возможно, до чего-то договорятся, наконец. И разъедутся по своим обиталищам — восполнять силы, отнятые рабочими буднями. Участники рассаживаются за столом, а Хальданар никак не может перестать украдкой озираться в поисках меня. Он знает, что не увидит меня, не вычленит из антуража, но чутье подсказывает ему, что я близко, и навязчивая потребность в любимой сущности не дает ему тиши и сосредоточения. Чувство, что я близко, впрочем, не покидает его, и то, что сейчас он угадал — случайность. Он постоянно «замечает» мое присутствие в своих апартаментах, в учебных комнатах, в храмовом зале, на пляже. И в школе, и в Зодвинге, и на берегу — всюду я с ним, хотя на самом деле нет. Минэль присматривает за ним, а я от него отдыхаю. Минэль сообщила, что поросенкоподобный бывший заместитель не намерен действовать, и я спокойна. Этот кругленький понимает, кого сразу обвинят, случись с Владыкой несчастье, и потому таится. Когда-нибудь он сделает свой шаг, но не сейчас. Сейчас он будет корчить смиренную овечку, а Хальданар — делать вид, что верит ему. Пока это продолжается, оба они остаются в безопасности, а я остаюсь в стороне. *** Возвращаюсь с пленума веселая и утомленная. Хочется отдохнуть, но так, чтобы веселье продолжить, чтоб не оборвался хороший день среди кислых стен. — Пойдем, погуляем, — предлагаю Эйрику, проходя в комнату. Он сидит у окна, но смотрит не на улицу, а на дохлую муху в паутине. Ветерок поигрывает шторкой, во дворе уже тень, и зной заметно спал. Закат чудесный, мягкий, как парное молоко, и если выйти из нашего трухлявого бруска и немного пройтись, можно попасть на безлюдный берег, где никто никого не осудит за купание голышом. Эйрик, правда, думает о мухе и выпившем ее пауке, а вовсе не о купании и не о беге по хрусткому песку наперегонки. Я подхожу к нему вплотную, осторожно привлекаю его голову к своему животу и чувствую, как по нему растекается мое тепло. Как живой сок бежит лучами, наливая почки и бутоны, смывая хмурь вынужденного сна. На стыке тел — границе между мной и им — образовалось солнце, испускающее меткие весенние дорожки. — Мне не хочется, — торопливо говорит Эйрик из-под моей груди. — Давай не пойдем. Я вздыхаю, напрягаясь. Ну, сколько можно? Разве у тебя было недостаточно времени на то, чтобы скиснуть в простоквашу взаперти? — Я знаю, что ты не хочешь, — отвечаю терпеливо, приподнимая его подбородок и заглядывая в лицо. — Но сделай над собой усилие. Нельзя же остаться в этой комнате навсегда. Он жил на улицах, в потоках, в вихрях, в людях, а теперь как будто ушатом накрылся. Этот Чудоносец никого не заболтает до желания отсыпать медяков, угостить выпивкой и прыгнуть в постель. Этому Чудоносцу и грызенную кочерыжку никто не подкинет. Он отстраняется, обрывая лучи, встает и отходит подальше. Он выглядит чуть лучше — наваристая рыбная похлебка, которой я исправно его снабжаю, дает результат, и раны от кандалов совсем стерлись. Глаза по-прежнему похожи на черные провалы в никуда, а рот по-прежнему похож на кривую складку. Злость в нем поначалу была сухой, зажатой, подпольной, а теперь она разворачивается, распухает, и рот-складка становится жестче и угловатее день ото дня. А глаза вообще не меняются. Это просто куски ночного неба — безмолвные и бессмысленные, ведущие в бесконечность пустоты бесконечно пустыми тоннелями. — Люди будут смотреть на мою метку, — бормочет он, мазнув себя по щеке тыльной стороной ладони. — Зачем?.. — Ты прощен верховной гильдией и невинен перед законом, — я спокойно возражаю. — Никто не отнесется к тебе дурно. — Все равно… Ему стыдно. Он ненавидит себя, Корнелию, Зодвинг, горы, шахты, жреческую школу и снова себя. Себя особенно. Ему кажется, что он рожден на свет для неудач, и что лучше было бы вообще не рождаться, чем родиться таким неудачником. Ему кажется, что мир не для него, что он слишком гадок для мира. Что люди не обязаны терпеть его на своих улицах, на своем берегу, и что похлебке, которую он потребляет, можно было бы найти куда лучшее применение. — Здесь куда ни плюнь — ворье, жулье, доносчики, шантажисты, насильники, садисты, бесталанные певцы, — напоминаю грустно, делая в его сторону шаг и другой. — И им хорошо. Мир — грязное место. Никто не останется чистым, придя в него, даже я не осталась. — Ты не осталась… — бормочет он едва слышно. Для человеческого уха вообще неслышно, но я разбираю. — Ты изменилась, Латаль, — добавляет он отчетливо. — Что ты делаешь вообще? Я дергаю плечами, отвечаю с ухмылкой: — Живу, дорогой. Просто живу в пространстве, которое вокруг. Он смотрит на меня странно и неосознанно отходит еще чуть дальше. Я спокойно стою у окна — изящная девушка в голубом платье — а ему кажется, что из-под моего облика просвечивает медведь. «Наверно, я разлюблю вино» — шуршит в нем нелепая мысль. Что-то сдвигается в моем облике, и Эйрик поспешно поясняет: — Я чувствую себя в ловушке. Как будто у меня зависимость. Как будто я от тебя завишу. Это правда, но неужели я так ясно дала это понять? Ведь не собиралась без нужды. — Пойдем гулять, любимый друг, — предлагаю ласково. — Море сегодня тихое, изумительное. Поплавай со мной, пожалуйста. Ну, все, беда. Он боится меня. Ласковый тон представляется ему вуалью угрозы, просьба превращается в повеление. Я была мила, заботилась о нем, искренне желала поддержать, но он запомнил медведя, отпечатал в себе ту легкость, с которой я освободила его из заключения и возвысила Хальданара, проникся бирюзовым даром Корнелии, и все — человечности во мне не осталось. Он видит во мне существо, а не девицу. — Но я ведь и есть существо, — говорю осторожно, будто ступаю на хрупкий лед. — И разве это плохо? Он дергает головой в одну и другую сторону и отвечает неуверенно: — Не знаю. Ты хорошее существо, я видел тебя прекрасной! А сейчас я вижу, что тебе нравится пользоваться своим превосходством, и ты больше не хочешь дружить с людьми. Я не смогу тебя любить, если ты попытаешься превратить меня в игрушку. Немного обидно это слушать. Когда я успела сделать ему что-то плохое? — Я всего лишь хочу, чтобы ты вернулся, — бубню понуро. — Чтобы был таким, как раньше — злым на судьбу, но добрым к себе. Ты себя запираешь, как будто хоронишь, а хоронить надо мертвых, а не живых. Ему не хочется заниматься жизнью — всеми этими движениями, думами, поисками решений, всякими отношениями, вкусами, цветами. Вещи, разговоры, развлечения, истории, путешествия, задачи, действия, победы — ему ничего не надо. С людьми иногда случается такая болезнь. — Но любовь-то тебе еще нужна? — спрашиваю глухим голосом, приближаясь к нему и хватая за локоть, когда он дергается, чтобы опять шагнуть подальше. Он не вырывает локоть, но весь сжимается, будто я подбираюсь к нему с кнутом. Будто я — мешок, из которого может выпрыгнуть любой из многочисленных злодеев и свершить какое угодно бесчинство. Будто я доверху набита сплошными злодеями! — А ты меня любишь, Латаль? Когда он говорит, его рот почти не шевелится. Словно губы сшиты свободными стежками, позволяющими размыкаться едва-едва. Нижняя половина лица густо кучерявится, потому что он давно не брился, а перечеркнутый шалаш на щеке — уже совсем заживший — светит розовым, потому что он сегодня скреб его ногтями с отвращением. Кожа Эйрика пахнет его кожей — это один из лучших ароматов в Мире. — Ты считаешь меня достойным себя и выше себя? Если нет, то это не любовь. Мне расхотелось на берег. Что я там не видела, в общем-то? Моря живут от начала времен, как и сущности, и будут жить до конца времен. А Эйрик такой краткий, как одна ворсинка в огромном ковре. — Мне жаль, что люди не становятся духами после смерти… — бормочу, забывшись, вжимаясь губами в лохматую челюсть. — Я не умираю. — А что ты делаешь в этой комнате? Он такой чуткий, как будто не совсем человек. Я отказалась от идеи тащить его куда-то против воли, и солнце сразу вернулось на границу тел. Лучи-дорожки вновь пронзают нас щекотным родством, похожим на весну. Он гладит ладонями мою спину, мои волосы. Его касания едва не растворяют мою оболочку. — Я бы не хотел быть духом, — говорит он. — У нас есть смерть, а у вас вообще никакого спасения. Что ты будешь делать, когда ничего не станешь хотеть? — Ждать, пока чего-то захочу. Он как-то весь сминается и расползается, подобно намокшей бумаге. Из его мышц вытекает остававшийся там характер. — Мне очень жаль тебя, Латаль, — говорит он с глубинной болью. — По-моему, ты совсем не понимаешь, на какую пытку обрекли тебя боги. Вечная жизнь в мире людей — это пытка? Не знаю, я бы скорее назвала это баловством.