Латаль

Мы сидим за столом и плетем важные колдовские амулеты — те, которыми пользуются таинственные чудоносцы. Дурацкие ожерелья из ниток и ракушек, браслеты из монеток, цепочки из ремешков. Получается скверно, коряво. У меня почему-то неуклюжие пальцы, а Эйрик вообще не умеет создавать всю эту красоту — ему ее всегда создавали дружественные девицы. Он злобно посмеялся, когда я предложила заняться чудоносной атрибутикой, но спорить не стал, а в процессе даже увлекся. Результат нашей работы скорее неудовлетворительный, но хотя бы руки заняты, и я, конечно, надеюсь, что он втянется, вспомнит. Я не оставляю надежд его вернуть. Резкий, напористый стук в дверь отвлекает нас. Хальданар, нарисовавшийся на пороге, упакован в темный холщовый балахон до пят, укрыт глубоким капюшоном. Он теперь слишком знаменит и значителен, чтобы слоняться по ночлежкам подгнивших городишек, и потому явился инкогнито. Плотно прикрыв за собой дверь, он скидывает капюшон, с нетерпеливой досадой щурится на Эйрика и повелительно выплевывает в него: — Растворись. Тот не поднимает головы, продолжая монотонную возню с бусами из абрикосовых косточек. Достопочтимый Владыка гильдии жрецов совсем не пугает его — его в последнее время никто из людей не пугает. Хальданар суров и горяч. Его ноздри раздуваются, челюсти каменно сжаты. Его раздражает сам факт визита, а тут еще этот… — Эй, Перьеносец… — гадливо начинает он, а я встаю и жестом обрываю его. — Говори, зачем пришел, — предлагаю улыбчиво. — Ты знаешь, зачем, — рубит Хальданар, шагая вглубь нашей трухлявой комнаты. — А ты все-таки скажи, — я улыбаюсь шире. — Если даешь обещания, которые не можешь выполнить без помощи, так умей о помощи просить. Он так свиреп, как будто я в чем-то виновата или Эйрик в чем-то виноват. У него глаза, как трещины, из-под насупленных бровей их не видно. Я подбираюсь к нему мягкой поступью, кладу руки на грудь. Он отшатывается, будто у меня раскаленные булыжники вместо ладоней. — Латаль, ты либо на моей стороне, либо нет, — хрипит он. — Либо участвуешь, либо нет. Брось свои развлечения. Я уже поговорил с городничим, поздно отказываться. Как же быстро он ко всему привыкает! Куда ни ткнется — тут же свой. Роль важного человека уже так присохла к нему, что он берется решать проблемы властителей. Только вся сила его — во мне, и от этого не уйти. Плардовцы наглеют, распускаются. Они держат Зодвинг за горло своими вояками и данью, и теперь желают дочку городничего в плен — для дополнительных гарантий. Городничий в панике, ради единственной дочери готов кланяться до земли, а если главе города кому-то и кланяться, то тогда уж главе духовенства. Хальданар не смог отказать себе в удовольствии пообещать ему, что сбережет девицу, но теперь он должен найти ей замену, а заменить ее могу лишь я. Внешность у нее специфичная, первую попавшуюся бродяжку за нее не выдать. Я льну к груди, беспокойной под мешком балахона, тычусь носом в тесный вырез, пытаясь дотянуться до запаха кожи. Хальданар, дергая кадыком, глядит поверх моей макушки на Эйрика, занятого бусами — абсолютно равнодушного к ситуации, похожего на ребенка с побрякушками, которого не заботят дела взрослых. — Я не нахожу в твоей голове благодарности, — шепчу я, подняв невинные глаза. — Почему ты не думаешь о том, чем заплатишь мне за услугу? — Потому что я не буду платить. Он отодвигает меня решительно и резко, я даже слегка теряю равновесие. Ослабшие растекшиеся ноги вынужденно просыпаются, впиваясь ступнями в пол. Эйрик отрывается от косточек, возмущенно дрогнув. Глубины его организма не приемлют грубостей к тем, кто выглядит, как женщина. Хальданар машет передо мной указательным пальцем, как ментор при нравоучениях. — Ты меня втянула в эту ерунду, Латаль, — шипит он агрессивно. — Ты — со мной, всегда со мной, поняла? Не я это решил, ты решила, вот и не отнекивайся. Наглый дух, думаешь, можно влезать в дела людей наполовину? Хочу — участвую, не хочу — не участвую, так ты думаешь? Нет, дорогая, любимая гадкая сущность. Раз ты меня выбрала, то и работай на меня теперь. Обоз с данью отправляется через два дня, и ты должна быть там. Игрушку можешь взять с собой. Замолкнув, он вылетает за дверь, будто за миг до вспышки пожара, набрасывает капюшон и слишком стремительно, чтобы не терять в важности, шагает прочь. Ему принципиально удалиться, не дав мне ответить, и я посмеиваюсь, неторопливо возвращаясь к амулетам. Эйрик отложил свои бусы и глядит на меня с недоуменным ожиданием. — И что? — спрашивает он сухо. Я счастливо улыбаюсь, подкидывая горсть монеток к потолку. — Он знает, что я не посрамлю его перед городничим, — отвечаю весело. — Потому ведет себя так дерзко. Но он знает и то, что платить все-таки придется, и потому заранее зол. Монетки валяются вокруг, и мы в центре денежной клумбы. Раньше Эйрик скрипел бы нутром от неподобающего обращения с деньгами, а сейчас ему все равно. Он утратил свою отменную скрупулезную жадность, его страсть к наживе остыла до пепла. — Мы едем в Плард? — уточняет он со скукой. Я швыряю в него деревянную бусину и сразу еще несколько. Бусины мягко врезаются в его рубаху, падают на пол и разбегаются по сторонам, как пугливые жучки. Эйрик не обращает на них внимания. — Хочешь быть любовником дочки городничего? — я хохочу, швыряя в него кучку чаячьих перьев, но те лишком легкие и оседают на стол, не долетев. — Раньше полжизни отдал бы за такое! Он встает из-за стола, устав от глупых амулетов и моего глупого поведения. Одно из перышек все же добралось до него и теперь белеет на расслабленном плече. — Хочу, — говорит он тихо и отворачивается. На самом деле, он по-прежнему ничего не хочет. *** — Плардовцы смели Венавию. В просторных апартаментах Хальданара чахнет единственная свечка, и мы с ним прячемся в полутьме. Мы пьем холодный мятный отвар, и крепкий маслянистый запах заполняет углы. Сегодня Минэль сообщила мне, что город на западе сдался на милость победителей, удумавших подмять под себя территории по эту сторону моря, иссушить их и обескровить, сгрести их богатства в свои закрома. Венавия — это огромная земледельческая община, тамошние пахари не очень-то сопротивлялись. Теперь они будут выращивать урожай для Пларда, а Плард пока выберет и сметет еще какой-нибудь город. А потом еще и еще, пока не сломает зубы о кого-то упорного и удалого. — Их сожгут, — бормочет Хальданар из своих мыслей, которые совсем о другом. — Не вечно им одним жечь… До отправления обоза остается несколько часов, и его корежит от всего этого предприятия. Его злит унижение, которое терпит Зодвинг, и еще больше злит то, что я уезжаю далеко и надолго. А еще больше его бы злило, если бы я оставалась. У него в душе хаос — буран, землетрясение, шторм, несварение желудка — все сразу. Он не стал зажигать больше свечей, потому что не хочет меня видеть. Он так сильно хочет сжать меня в смертельных объятиях и целовать до обморока, что не хочет видеть. Я пришла для того, чтобы сообщить о Венавии и попрощаться, а не для того, чтобы мучить его, но все равно мучаю. Мне самой тяжко, человеческое сердце ноет. Мне придется оставить его одного, без возможности спрогнозировать встречу, и глупенькому человеческому сердцу кажется, что я оставляю его навсегда. Мы сидим по разным краям комнаты и не смотрим друг на друга, а запах мяты такой сильный, что у меня уже кожа будто бы в мятной пленке. Наверное, тут весь интерьер в этой пленке, включая пламя свечи. — Только не пытайся лобызать меня перед уходом, — ворчит Хальданар, уткнувшись в кружку. — Твои губы опоганены, меня затошнит. Я вся опоганена, не только губы… Я посмеиваюсь над этой бредовой мыслью, хотя мне грустно, очень грустно. Я не хочу оставлять здесь без присмотра то, что безраздельно мое. Хальданар вынимает из кармана бубенец и энергично громыхает. «Перекинься в Доротею» — слышу я его мысль и перекидываюсь. Мои телеса расплываются по стулу и свешиваются вниз, лохматые угольные брови и усики выгодно оттеняют большие красные щеки, громадная грудь возлежит на шаровидном животе. В декольтированном красном платье я похожа на очищенный от корки арбуз. Не успевает смолкнуть бубенец, как Тэсса в мальчишечьем образе входит к нам из смежной комнатушки. Вид у нее помятый, но бодрый — она спала, но мгновенно проснулась, как надлежит старательным, хорошим слугам. — Да, господин? — обращается она кротко, глядя в пол. Поросенок-заместитель больше интересовался ее естественными отверстиями, нежели чем-то еще, а манерам и усердию ее научил Хальданар. Он оказался требовательным Владыкой, я даже не ожидала. — Вот твоя новая госпожа, — говорит он хмуро. — Поедешь с ней. Девчонка не сдерживается — вскидывает глаза. В них — недоверие и слезы, и перечеркнутый шалашик на ее щеке дополнительно перечеркивается соленой дорожкой. Тщедушное тельце слабнет от подлинного горя, и она едва не оседает на пол. Она ничего не говорит и ничего не думает, просто беззвучно рыдает, будто находясь в конечной точке своего существования. Она уверена, что влюблена в прекрасного и сильного Владыку, спасшего ее от Поросенка, и что любовь ее вечна, а преданность самоотверженна. Ей казалось, что у нее все правильно наладилось, что она обрела свое место в мире и имеет какую-то значимость, а теперь обожаемый господин вдруг отсылает ее. — Не реви, — грубо бросает Хальданар. — Тебе нельзя больше здесь жить. Посмотри на себя — сиськи скоро вырастут, как у Доротеи. Какой из тебя будет мальчишка? Сквозь туман она думает о том, чтобы обнять его колени и просить-просить-просить, но не решается. Эта идея кажется удачной ее содрогающемуся разуму, и не хватает ей всего лишь капли смелости. Мне все реже и реже бывает жаль людей, а вот ее сейчас жаль. Она такая мелкая во всех смыслах, и всю жизнь лишь катится туда, куда ее пнет ветер. — Не реви, — повторяет Хальданар еще грубее. — А то выпорю. У него в шкафу таится роскошный гибкий прут — на случай, если потребуется наказать недостаточно почтительного и усердного ученика, не вставая с места. Тэсса обрывает рев, одним махом затыкая скважины. Она однажды испробовала этот прут и больше не хочет. — Иди, собирайся, — велит Хальданар чуть мягче. — Выезжаете с рассветом. Она вытирает нос рукавом, трагично кивает и возвращается туда, откуда пришла. Я принимаю свой стандартный облик и теперь отлично умещаюсь на стуле. — Не в Зодвинг же ее гнать, — бормочет Хальданар понуро. — Несчастная оборванка на улицах совсем загнется. А тебе как раз нужна служанка — дочки городничих не путешествуют без служанок. Наряди ее в платье и причеши, а то больно уж она страшненькая. Я ухмыляюсь укоризненно и говорю с тихой печалью: — Девчонка влюблена в тебя, а ты к ней так. Он искренне удивлен. — Чего? Влюблена? Что за ерунда? — Какой же ты чурбан, Владыка, — посмеиваюсь я. — Тебе надо в самое ухо крикнуть, чтобы ты услышал. Он залпом допивает отвар и отставляет кружку. — Чепуха это все, — говорит он с какой-то кромешной усталостью, почти с измождением, и на миг сжимает виски ладонями. — Кто кого любит — совсем не важно. Хлеб важен, море, война, власть. Страх важен, боги важны и снова хлеб. А любовь неважна. Она ничего не решает. — Говоришь, а сам не веришь… — Латаль, — обрывает он меня. — Я пообещал городничему сберечь его дочку не ради того, чтобы он стал моим должником, а ради того, чтобы тебя спровадить. Чихать я хотел на политиканов этих, на влияние и прочее дерьмо. Я просто хочу, чтобы тебя рядом не было. И тогда, когда тебя не будет, мне политиканы и дерьмо станут интересны, и гильдия моя, и Поросенок, и боги, и книги. Ты просто уезжай, пожалуйста, Латаль, не мочаль меня больше. Я больше не хочу видеть тебя во всех мошках, птицах, крабах, хочу твердо знать, что ты далеко. Я с ума сойду, если ты останешься здесь, но не со мной. Да понимаю я все, незачем распинаться. И понимаю, что, стоит мне уехать, ты будешь сходить с ума от того, что эти мошки, птицы и крабы — точно не я. — Сможешь о Тэссе позаботиться? — спрашивает он после паузы и вновь потирает виски. Он рано встал, утомился за день и давно хочет спать. И, конечно, не уснет до самого солнца. Я улыбаюсь, указывая подбородком на дверцу в смежную комнатку. — Она подслушивает, — говорю добродушно. Он гневно хлопает ладонью по колену, восклицая: — Вот паршивка! Тэсса отскакивает от дверцы по ту сторону и кидается упаковывать туники с сандалиями. У нее всего две первых и одна пара вторых. — Можно, я останусь с тобой до утра, Хальданар? — спрашиваю спокойно, а он предсказуемо сжимает зубы и мотает головой. И разваливается в своем кресле, откидываясь на спинку, будто собирается вздремнуть. — Я про Венавию вообще не слыхал, пока здесь не поселился, — говорит он задумчиво. — Пока здешние уроки не послушал, карты не поразглядывал. Я вообще много нового здесь узнал. Развился, облагородился. Ты меня из глухой деревни вывела, от гнева леса спасла, сюда толкнула. Спасибо тебе. — Эй, ты со мной не прощайся, — я смеюсь, хотя чуть не плачу. Он слегка смущен. — Это так, на случай, если меня Поросенок прибьет, или кто из чинуш, или плардовцы. Неправильно это, когда для тебя что-то сделали, а ты спасибо не сказал. Ладно, все, я начинаю плакать, и это значит, что пора уходить. — До свиданья, Хальданар, — выдавливаю из себя и оборачиваюсь комаром, который плакать не умеет. — До свиданья, Латаль, — выдавливает он в ответ. А Тэсса жмется ухом к двери, и ей не совестно. *** Я сделала себе зарубку, что люди не будут решать за сущность, а сама позволила Хальданару решить за себя. Какая-то я бесхребетная и непоследовательная сущность. Вопреки моему предсказанию, он сразу лег и заснул, и проспал почти до полудня. Когда он проснулся, мы уже уехали далеко. Наш обоз тянется, как нить из распускающегося полотна. Вереница телег, перемещаемых мулами, нагружена железом, алмазами, медью, золотом. Мы везем врагу такие богатства, что даже мне — созданию, не привязанному ко всяким материальностям — немного не по себе. Кроме того, мы везем меня — ценную заложницу. Сопровождающие — возницы, погонщики, охрана — сочувствуют мне, вздыхают украдкой. Доротея не слишком симпатична внешне, но она положительный человек, ее любят. И уж конечно она куда положительнее меня. Днями мы трясемся на телеге под навесом, ночами лежим на земле под звездами. Путь неблизкий, можно и натрястись, и належаться всласть. Тэсса вечно ревет, и меня это изрядно утомляет. Поначалу мне было жаль ее, потом вместо жалости пришло раздражение. Какая же ты сопливая малявка, ужас! Вот уж великое счастье — прислуживать грубияну, который считает тебя страшненькой и может выпороть в любой момент. Нашла, из-за чего в соплях тонуть, дура. Справедливости ради, она действительно страшненькая. Я подарила ей платье и яркие заколки для волос (снова выполнила волю Хальданара!), но это не помогло. Она все такая же тощая, синюшно-бледная и кривоногая, и метка помилованного каторжника на щеке жестоко уродует ее. Тэсса станет красивой, только если научится перекидываться, как я. Эйрик рад ей. Их объединяет метка, и он доволен, что у нее все благополучно. Свое чувство он пытается скрывать, но скрыть чувство от сущности — задача маловыполнимая. Он почти не разговаривает с ней, не садится рядом и даже лишний раз не смотрит в ее сторону — опасается разозлить меня. Ревновать к малявке было бы смешно, но мне нравится его настрой. В Пларде рядом с нами появятся женщины, и ему стоит потренироваться вести себя с ними — то есть, потренироваться игнорировать их. *** Колесо отвалилось перед самым Плардом, в нескольких часах пути. Обоз встал среди леса — внутри массивно-разлапистой тенистой громадины, где стволы деревьев могли бы быть домами, будь они полыми под своей корой. Дорога здесь узкая и кочкастая, с подъемами и спусками. Телега с оружием получила увечье на колдобине, несколько ящиков вывалилось наземь, раскололось, выпотрошилось соломой и уважаемыми зодвингскими клинками. Пока телегу ремонтируют, мы с Эйриком стоим над разбитыми ящиками и любуемся художественным смертоносным железом. — Тебе надо поучиться обращаться с таким, — говорю я. — Вдруг пригодится. Он равнодушно жмет плечами. — Зачем? Я все равно не смогу ударить человека лезвием. Это не мое. — А если потребуется защищаться? — Побегу. — А если потребуется защищать кого-то? — Побежим вместе. И все-таки ему стоило бы поучиться. Воителем не станет, конечно, но хоть выглядеть будет чуть внушительнее — не таким уязвимым. Сейчас он выглядит так, будто ему любое уличное хулиганье может навалять, и это, в любом случае, не очень хорошо. Утомленный народ снует туда-сюда, сидит по обочинам, пьет отвары из бутылей, сплевывает под ноги. Тэссы нигде не видно. Может, отошла за кустики по нужде или просто разминается. Вечереет в чаще быстро, даже стремительно. Честно говоря, хотелось бы скорее разобраться с поломкой, доползти до города и отдохнуть в цивилизации. Мы уже долго едем, и я уже долго толстая, и тяжелые складки моего тела уже давно не ароматные. Да тут у нас никто не ароматный. Птиц в густых кронах — тучи, а насекомых — тучи туч. На висячей ветке гусеницей возникает Минэль. Она начинает говорить со мной, и я забываю о ванне. Не до ванны становится вдруг. — Что такое? — сразу спрашивает Эйрик, моментально ловящий все перемены моих настроений, даже если их не отражает облик. — Ты встревожена? — Впереди засада, — шепотом отзываюсь я. — Если бы не поломка, нас бы уже разнесли. Он напрягается, но без уверенности. — Точно? — шепотом сомневается он. — У нас плардовские знамена. Кто осмелится сунуться к нам? Знамена-то плардовские, а охрана не очень. Охрана скудновата — об этом я подумала еще перед отправкой. — Венавийцы решили пободаться, — бормочу в свои растрепанные пышные волосы. — Обратились к наемникам. Сорвут поставку врагу, плеснут масла в отношения двух городов, а сами в стороне. Вот гадство! Выпавший груз возвращен на место, поломка почти устранена. Вот-вот двинемся дальше. — Нельзя ехать, Эйрик, — нервничаю я, хватая его за руку и отпуская, хватая и отпуская. Зрение находит сухого невысокого мужчину с улыбчивым морщинистым лицом — начальника нашего каравана. Он стоит поблизости, куря длинную папиросу и почесывая комариные укусы, и я, подобрав подол, весьма резво для своих объемов направляюсь к нему. — Господин Бруст, — окрикиваю на ходу. — Я должна вам что-то сказать. Он перестает почесываться, распрямляется передо мной. Его взгляд, как всегда, улыбается, и против его воли цепляется за мои лохматенькие усики. — Говорите, дорогая Доротея, — дружелюбно отвечает он, выдохнув дым в сторону. Я приближаюсь к его уху и сообщаю аккуратно: — Впереди ждет засада. Не просто бандиты, а обученные наемники, и их вдвое больше, чем нас. Прошу, послушайте меня. Бруст таращится на усы вопреки всякому желанию, а пепел с папиросы падает ему на сапог. — Откуда вы знаете? — резонно спрашивает он, и я в тупике. — Э-э, — я блею беспомощно. — У меня предчувствие. Основательным усилием он заглядывает мне в глаза и уверяет с теплотой: — Дитя мое, все будет хорошо. Мы почти добрались, и скоро сможем отдохнуть… Чего? Дитя? Это я-то? Мой очевидный испуг не оставляет равнодушным его доброе сердце. — У нас достаточно солдат, — говорит он терпеливо, наступая на окурок. — Вам нечего бояться, Доротея. Я громко хлопаю себя по бедрам, катясь к отчаянию, и бессильно бормочу: — Они все скоро будут мертвы. Мы все скоро будем мертвы. — Чепуха… — Отправьте разведчиков! — я перебиваю его вскриком, и он начинает раздражаться. — Мы скоро двинемся, займите ваше место, дорогая, — рекомендует он прохладнее и лезет за новой папиросой. Осознав, что ничего не добьюсь от него, я возвращаюсь к Эйрику, перемежая шаги ругательствами. «Что мне делать? — молчаливо спрашиваю у Минэль. — Я могу стать тигром, медведем, ядовитой змеей, но этого мало. Мне не спасти караван». «Твоя малявка вскрывает себе вены за деревьями, — отзывается подруга в моем разуме. — Можешь спасти ее». Этого еще не хватало! Идиотка! Я сама ее убью, вот прямо сейчас! — Останови их! — кричу я Эйрику и тяжко, переваливаясь и сотрясаясь, бегу туда, где Тэсса сидит на земле с ножом в руке. Пропав из поля зрения людей, я становлюсь кошкой и мчу сквозь кусты с кошачьей прытью. Малявку я вскоре нахожу на краю небольшого овражка, в который свешивается лес. Она корчится в рыданиях и пилит себе запястье, не решаясь сделать настоящие порезы. Кровь чуть-чуть сочится, и до смертельного исхода тут еще полночи пилить. Я становлюсь человеком, грузно плюхаюсь на колени рядом и осторожно забираю нож. — Тэсса, — выдыхаю с облегчением, обнимая ее свободной рукой. — Ты — самое никчемное существо под этим небом. Она ныряет лицом мне в грудь и там ревет дурниной, а я глажу ее по спине и мысленно ругаю Хальданара. Ему надоело с ней возиться, и он подсунул ее мне. Я ж так люблю возиться с никчемными существами! Суровый смешок Минэль возникает во мне, отвлекая. «Он у тебя задорный» — говорит она. Со зверской мордой отрываю от своей груди конвульсирующую Тэссу. — Отсидись здесь, — швыряю ей и быстролапой кошкой мчу к возлюбленному нашему обозу. А там… Эйрик держит зодвингский кортик, стащенный из ящика, у горла Бруста. Горсть солдат либо стынет с обнаженными мечами, либо незаметно тянется к ним. Один делает нелепую попытку вытянуть из-за спины арбалет, и Эйрик рявкает ему: — Нет! О, как он пылает! Он просто истекает лавой! Поза напружинена, голос вибрирует, на лице — гримаса огненного зверя. Я еще не видела его таким. — Просто разверни обоз, — страстно приказывает он Брусту. — Поедем другой дорогой. Бруст немеет на дрожащих ногах, серея кожей с каждым мигом. — Хорошо, — хрипит он. — Ладно. Он хрипит слишком тихо — мало кто слышит его. Эйрик слышит, и я тоже, а солдат, что вырастает за ними — нет. — Сзади! — ору я рвано, а получается кошачий взвизг, потому что я забыла обернуться Доротеей. Солдат бьет Эйрика ногой под колени, и тот с ошеломленным охом обрушивается на траву. Кортик вываливается из его ладони и теряется где-то. «Латаль, — зовет меня тревожный голос подруги. — Головорезы здесь». А я уже сама поняла — за миг до свиста стрелы, за два мига до падения одного из наших охранников. За три мига до падения другого. За четыре — до общей суматохи. Наши люди не видят лучников — те за деревьями, в кронах, зарослях, тенях. Наши животные паникуют и рвутся на волю. Стрелы пронзают местность, кося людей и животных, как нереальный убийственный дождь. Крики такие, что я не слышу Минэль в себе, а, может быть, она просто молчит. Эйрик ползет под телегу. Многие ползут под телеги, но немногие доползают. Бруст лежит на земле со стрелой в переносице, его лицо, обычно полное мира, искажено мраком. Я жмусь кошкой в кустах, не представляя, что могла бы сейчас сделать, и притихшая Минэль тоже не представляет. Венавийские наемники ждали нас дальше по дороге, а потом их разведчик сообщил о поломке, и они решили больше не ждать. А Минэль была в Мире, а не в Межмирье, и потому не заметила этого. Она не могла увидеть смену их плана, сидя гусеницей на ветке — точно так же, как я не могла. И теперь, в общем-то, все это очень похоже на серьезные неприятности.