Латаль

В наступившем покое монотонные люди в капюшонах и масках обступают обоз. Они колют тех, кто трепыхается на земле, добивают раненых животных и пересчитывают уцелевших. Заглядывают под телеги, выволакивают найденных и добивают их. Я сижу в кустах, Эйрик лежит под телегой, и мы смотрим друг на друга, как бессильные дурачки. «Бессмысленно, — отзывается Минэль на мой молчаливый зов. — Два самых свирепых волка не справятся с таким количеством вооруженных людей». И я соглашаюсь с ней. «Здесь все потеряно, — продолжает она и повторяет: — Бессмысленно». Вот уж не пой, дорогая. Обоз потерян, унизительное равновесие между Плардом и Зодвингом потеряно, а Эйрик еще не потерян. Его тащат за ноги из-под телеги, а я оборачиваюсь маленькой девочкой — темненькой и кучерявенькой, с восхитительно белыми зубами. — Не убиваете моего братишку! — кричу я, выбегая из кустов и вскидывая ручонки в мольбе. — Пожалуйста, не убивайте моего братишку! Мои ножки спотыкаются на кочках, цепляются за траву. Я реву в лучших традициях Тэссы, и это дается мне невероятно легко. Хотелось бы мне сказать, что я довольно талантливая сущность, но этот рев слишком искренний, чтобы быть игрой. Он вообще не игра. Монотонно серый человек замирает над Эйриком, размышляет секунду и со злой досадой скрывает в ножнах меч. — Ребенок, — бурчит он и повторяет громче, для всех: — Здесь ребенок. Он бредово пробует загородить собой тела, будто я не сидела все это время в кустах и не видела бойню. — Вот дерьмо, — цедит он. — Зачем она здесь? Я кидаюсь к Эйрику, трясу его за рубаху. Он лежит животом на земле, приподнявшись на локте, левая ладонь у него сквозит стрелой. Он узнал меня, конечно, но сомневается, что я помогу. Нас окружают другие серые люди без лиц, наблюдая слегка растерянно. Они не ожидали маленьких детей, для них это осложнение. Эти люди — не отморозки, они просто заняты войной. Той, за которую им платят деньги, а если бы не деньги, то и войн бы не было. — Оставь пока, — мутно говорит один из капюшонов. — Потом решим. Они расходятся — у них много дел. Много тел, среди которых могут таиться живые. — Здесь еще девчонка! — выкриком сообщает новый капюшон, выходя из-за деревьев с Тэссой в охапке. Он тащит ее с таким усердием, будто бы она сопротивляется. Кто-то из капюшонов машет ему в нашу сторону, веля усадить ее с нами. В сгущающемся мраке она такая бледная, что сможет освещать округу, если побелеет еще чуть. Сначала она смотрит на меня с недоумением, а потом находится. Человек с нажимом сажает ее в траву, и она заваливается, потеряв равновесие. — Эй, — мрачно корит его соратник. — Она тоже ребенок. — Угу, — ухмыляется человек. — Аж топорщится. Тэсса трясется, как если бы вокруг внезапно образовалась зима. Ее страх осязаемый и липкий, я почти чувствую его вкус во рту. Она не издает ни звука, но это только потому, что страх пережимает ей звуковые источники. — Сестренка? — бормочет Эйрик смешливым тоном, откидываясь на землю. — А почему не дочка? Понятия не имею. Наверное, ты воспринимаешься мной слишком молодым для папаши. — А я хочу дочку, — нетрезво смеется он. — Всегда хотел. Ну, прости, это тебе не суждено. Он сипло хохочет, елозя макушкой по зеленому лесному подшерстку, его щеки начинают отливать румянцем, а отросшие волосы склеивает пот. — Стрела отравлена, — говорю я тихо, обращаясь к Тэссе. — Через день у него не будет кисти, через два — руки, а через три он умрет. Малявка вскидывается на меня, просыпаясь. Ее глаза вдруг становятся большими и выразительными, хотя сроду такими не были. — Противоядие, — шепчет она и замолкает, безвольно закусив губу. «Противоядие» — мысленно повторяю я. Жрецы не только совершают кровавые ритуалы и хозяйничают в правительствах, они еще и врачеватели. Если бы мы встретили жрецов, они бы помогли. Серый капюшон приближается к нам, присаживается на корточки. Это ряженая Минэль, и из кармана куртки она извлекает крупные кусачки. — Мне нечего здесь делать, — говорит она почти неслышно, перекусывая стрелу, плененную ладонью. — Я вернусь в горы и расскажу все Хальданару. Нам не хватает участия бога войны. Может, от сущности битвы тут было бы больше проку, чем от сущности слова и сущности вина… Она вытаскивает древко из плоти, и только теперь Эйрик замечает ее. Она перетягивает раненую кисть куском полотна, и он воспринимает ее участие как должное. У него уже жар — яд действует быстро. Он помнит, что капюшоны — не друзья, но это не интересует его. Минэль отходит за деревья, принимает естественный облик и удаляется в Межмирье. Наемники собирают стрелы, распрягают убитых мулов. Плард близко, может нарисоваться патруль, и лучше бы увезти украденное поскорее. Правда, с такой крупной добычей поскорее у них точно не получится. — Что будет? — полуобморочно бормочет малявка, обнимаясь с коленями. — Что же будет? Она до склеенных кишок боится, что ее снова будут использовать так, как использовал свиненок-заместитель в школе. Бестолковый потуг свести счеты с жизнью был сегодня спровоцирован скорее этим страхом, нежели чем-то еще. Монотонный человек жестом велит вставать и двигаться к повозке, и мы подчиняемся. Эйрик идет неплохо, даже бодро, но его походка напоминает какой-то скованный подергивающийся танец. Забравшись под навес, он разваливается на привычной перине, а мы с Тэссой садимся рядом. Некоторое время сидим статично, а потом начинается качка движения. — Куда мы едем? — бормочет малявка. — Куда едем? — В их лагерь, — отвечаю тихонько, цедя сквозь зубы. — А что потом? — Не знаю! — я резко раздражаюсь. — Ты же сущность, — лепечет она с давлением. — Ты общаешься с богами… Понимала б чего, дурища. Общаюсь я, как же. Все боги только и делают, что зазывают меня на рауты. Логово головорезов — у Змеиного озера, доберемся мы туда глубокой ночью, ближе к утру. Есть смысл разместиться удобнее. — Спи, — говорю я Тэссе. — А я пока подумаю… О чем подумаю? Что тут думать? Нас предъявят заказчикам-венавийцам, а те решат, что с нами делать. Отпустят ли нас? Вполне вероятно. Мелкая девчонка, девчонка-отрок и умирающий бывший каторжник — что мы можем? Кому мы можем быть опасны? Кому мы можем быть полезны? Да никому. Только гильдии жрецов Зодвинга есть до нас какое-то дело, а для остального Мира мы — труха. Эйрик хохочет, блаженно потягиваясь на перине. — Эй, Латаль, — зовет он счастливо. — Мы качаемся, как в лодке. Но тиной не пахнет, и звезд нет. Почему звезд нет, Латаль? Я звезды хочу, луну хочу. Ветер, и чтоб тиной пахло. Чтоб как в лодке, Латаль… Его лоб пышет жаром под моей ладонью. Я молча отрываю кусок ткани от подола малявки, поливаю водой из бутыли, кладу на его лоб. Не потому, что в этом есть какой-то смысл, а потому что это принято. — Мне так хорошо! — сообщает он энергично и рывком садится, сбрасывая тряпку. — Это так здорово — просто ехать! Просто лес вокруг, сверчки! Филин ухает, слышишь? Здесь гор нет, Латаль. Наконец-то! Да, яд на основе сока землецвета — веселый убийца. Сегодня тебе хорошо, а завтра будет куда хуже. — Эй, — он толкает меня плечом. — Ты на меня похожа. Сестренка! Его глаза болезненно блестят, губы дрожат улыбкой, ноги елозят по соломе, сгибаясь и разгибаясь. В нем полно сил, а деть их некуда. Будь мы не в повозке, он бы сейчас начал бегать кругами. Мысли в его голове четкие, но угловато-раздельные, похожие на осколки разбитой вазы. Ему идет на ум то лодка, то желтые сапоги, которые у него были в детстве, то кузина, которая пыталась его растить и воспитывать. То деревни долины, то кабацкие попойки, то невеста из верхнего Пларда. И снова лодка, лодка. Она сдержанно качается у берега, привязанная отсыревшим тросом, а на дне валяется несколько птичьих перьев. Небо над ней рассветное — голубовато-белесое, а вода в реке серая с серебром. Актеры в балагане ходят на руках и кувыркаются в воздухе, кузина толчет разваренную тыкву в кашу, нищий старик с бородавкой на носу обгладывает косточки украденного петушка. Босые мальчишки дерутся под кустом сирени, в окошко тюремной камеры видно кусок мостовой и конские копыта, рыжеволосая красавица выгибается и стонет на лавке общественной бани. Медные монеты с дырочками посередине нанизаны на нитку. Если не шнуровать рубаху на выступление, женщины заплатят больше. Если помочь пекарю натаскать воды, он пустит переночевать в свой сарай. Если сказать девице не стонать так громко, может, в следующий раз их не выгонят из бани. В его голове толпятся разрозненные обломки прошлого, а из настоящего там только я и немного Хальданара. — Ты не думала выбирать, — говорит он с пылким присвистом. — Собиралась ждать, когда он прогнется, и все ждешь. Конечно, я не думала выбирать. Я беру обоих, и только так. А Хальданар прогнется, никуда не денется. — Поспи, пожалуйста, — говорю спокойно. — А я с тобой полежу. Я ложусь рядом, пытаясь увлечь его своей пятилетней ручонкой, но он остается сидеть. — Жрец думает, что он всем лучше меня, но он самомнением хуже. Гордость его жрет. Я сижу за ним и медленно глажу его спину, облепленную влажной рубахой. Под рубахой сердце скачет часто-часто, будто выловленная рыба бьет хвостом по ведру. — Нет, не похоже на лодку, — сообщает он, активно озираясь по сторонам. — Не качает, а просто трясет. Тэсса косится на него с опасением и отсаживается в сторонку, словно у него нечто заразное. — Никого не бойся, Тэсса, — говорит он. — Она тебя от всех защитит. Только ее бойся. Защитница из меня аховая, как мы сегодня выяснили. Какой удар по самолюбию сущности! Как гадко, когда предвидишь беду, а предотвратить не можешь! Какой упрямый говнюк был Бруст! — Эй, малявка, — у меня вроде бы начинает формироваться некая идея. — А давай ты будешь плардовской служанкой? Та взирает на меня с мертвенным ужасом. Ей думается, что ее собрались отправить в услужение к какой-то шишке, где, разумеется, ее будут использовать по-поросенковски. Ну а как еще-то? Ох, мягкая же голова у этой девчонки. — Ты была горничной у некого важного господина — из тех, которые не держат слуг за полноценных существ, — продолжаю я, потягиваясь на перине. Со стороны я выгляжу довольно комично. Маленький ребенок с голоском маленького ребенка и такой же дикцией, я авторитетным тоном вещаю о дельцах и разваливаюсь в надменных позах. Но Тэсса видит не мою внешность, а мою суть, и ей не комично. — Твой господин не стеснялся тебя, и потому ты немало знаешь о нем. Ты наслушалась всяких разговоров, в которых, как он считал, ничего не понимаешь, насмотрелась на его соратников, видела даже какие-то бумаги с буквами, цифрами, схемами. «Минэль, — зову я внутренне. — Иди-ка сюда». — Ты сопровождала его в Зодвинге и влезла в неприятности, не зная тамошних законов. Попала под суд, а хозяину, конечно, дела нет, он про тебя сразу позабыл. Сущности не появляются по заказу, придется ждать. — Хочешь быть полезной, Тэсса? Девчонка таращится на меня с тревожной растерянностью и даже не кивает. Ладно, ну ее. Сначала надо, чтобы Минэль нашла такого плардовца, который заинтересует венавийцев, и чтобы снабдила меня информацией, дорогостоящей в условиях войны. А там уж будем дрессировать малявку. *** Озеро пахнет тиной, трава звенит сверчками, небо сереет мутно-пасмурным рассветом, а мы выбираемся из повозки. Малявка сонная и кислая, Эйрик обмякший, утративший нездоровую живость, а я — нетерпеливая и с мгновенно озябшими от холодной росы ногами. Лагерь — это истоптанный участок леса с несколькими непрезентабельными шалашами, и одним небольшим шатром. Шалаши пусты, а из шатра, декорированного двумя зевающими стражниками, летит басовитый храп высокопоставленного венавийца. В черном пятне, оставленном костром, валяются обглоданные и обугленные косточки с вечерней трапезы. Наш обоз аккуратно вмещается в почти пустое обиталище, как ящики торговцев — в портовый склад. Неподвижная и ждущая территория становится богатой и энергичной. Один из капюшонов бодро шагает к шатру, но пружинисто упирается в храп, как в стенку огромного пузыря, и замирает. Час слишком ранний для деловых бесед. Другой капюшон берет меня на руки, и я капризно дергаюсь и ною. Это не игра в ребенка — я на самом деле не хочу на ручки и сопротивляюсь вполне чистосердечно. — Милая, — ласково бормочет мужчина мне в кудрявую макушку. — Не бойся, тебя не обидят. Смотри, как бы тебя самого не обидели, хамье немытое! Я рьяно пихаю его коленками, и он бережно возвращает меня на землю. У него дома остались четыре дочки, и к маленьким девочкам он относится с теплотой. — Держи, малышка, — он протягивает мне пузатую грушу, извлеченную из заплечного мешка. Я передаю грушу вялой Тэссе, и он сразу протягивает мне другую. — Спасибо, — говорю максимально вежливо, и он умиленно улыбается мне серыми неухоженными зубами. Люди располагаются для отдыха. Разводят костерки, достают еду, закуривают. Некоторые лезут в шалаши, чтобы вздремнуть. Дружественный папаша расстилает на траве шерстяной ковер, кладет на его истертые одеяла и приглашает нас разместиться. Он убил сегодня нескольких зодвингцев и мулов, и доброта его — с душком гари. На мне тоже есть кровь, но я убивала не ради наживы. Я чувствую себя выше него, и мне неприятна его гарь. *** Лес вокруг монументальный, но не слишком густой. Огромные сосны торчат тяжелыми терпкими штырями. Люди называют их древними, а для меня они — малолетки. Я лежу на спине, глядя прямо ввысь. Клочки мутного неба среди темных резных крон напоминают клочки морской пены. Они не похожи на пену, но я вспомнила ее и потому ее вижу. Я чувствую хрустящий подвижный песок под собой, слышу мерный плеск лижущих его волн. Во рту у меня — горькая соль. В глазах у меня — горькая соль. «Латаль, — мысленно обращается ко мне Эйрик, лежащий рядом. — Мне плохо». У него не шевелятся губы. Несколько часов назад его распирало энергией, а сейчас он с трудом разлепляет веки. Яд действует стремительнее, чем я ожидала. Эйрик слаб. Его подточили шахты, и голодное детство оставило неизгладимый след, и с мотивацией у него грустно. Он совсем не борется с ядом — отдается ему, как морской пучине. Несется хлипкой щепкой к своему концу. Я сажусь на ковре, осторожно заглядываю под тканевую повязку, стягивающую его левую ладонь. Там — черно и влажно. Черные влажные глаза глядят на меня без фокусировки из-под черных влажных ресниц. Лицо чужое, инородное, потустороннее. Наверное, никто из знакомых не узнал бы его сейчас. В голове у него вязко и липко. Мысли больше не похожи на осколки вазы, теперь они похожи на кашу, размазанную по стенкам котелка. Из четкого там — только мое имя. «Латаль» — мысленно обращается он и ничего не добавляет. И вновь я беспомощна, как вечером перед Брустом. Перед бедой, которую могу лишь бестолково и ничтожно предвидеть. А я ведь обещала всегда его защищать. Жестоко карать любого, кто причинит ему вред. А вместо этого я сижу на ковре тех, кто причинил ему вред, укрывшись их одеялами и съев их пузатую грушу. Я думаю о маленькой косичке из четырех прядок волос разного цвета (темно-русых, каштановых, соломенно-золотистых и буровато-рыжеватых), хранящейся в кармане куртки наемника, которого я прозвала Папашей. Он любит своих дочек так рьяно, что всегда носит с собой их волосы, и в этом, по моему мнению, есть что-то не совсем здоровое. Я думаю о высокопоставленном венавийце, добротно спящем в шатре, декорированном двумя зевающими стражниками. Этот чиновник в молодости был бойцом арены — звездой и кумиром, объектом сплетен и секс-мечтой. У него многострадальный, многократно сломанный и переломанный нос, и потому он так ужасно храпит. Его жена — единственный человек, которого этот храп не впечатляет. Она сейчас здесь, в том же шатре, у мужа под боком. Она так же добротно спит, разомкнув прекрасные художественные губы. Эта женщина восхитительно красива, в молодости она была секс-мечтой и без арены. Для тех, кто понимает толк, она и теперь мечта. Я думаю о стражниках, тоскливо висящих на алебардах. С вечера они были вертикальными, а теперь совсем просели. На самом деле они — земледельцы, и с мотыгами они выглядят куда гармоничнее, чем с алебардами. В Венавии все — земледельцы. Но настала война, и всем пришлось притвориться кем-то другим. Я не чувствую злости. Ни на венавийцев, пытающихся вырвать из хищных загребущих когтей свой город. Ни на наемников, выбравших себе грязный, но эффективный способ заработка. Ни на Плард, жаждущий величия, высот и широт. Ни на Зодвинг, корчащийся в муках попранной гордости. Ни на Бруста, чья способность к свежей мысли давно задавлена опытом и инструкциями. Я их всех понимаю. Всех принимаю, всех прощаю, всех благословляю, сущность охоты их раздери! И — ну их всех. Я должна думать лишь о том, как спасти моего любимого друга. И сейчас, уже через пару минут, произойдет нечто, до выворота кишок противоестественное и отвратительное. Сущность будет просить помощи у человека. Я выпутываю из одеяла согревшиеся ноги, погружаю их в студеную росу и встаю. Малявка вцепляется в меня испуганным взглядом и еле удерживается от того, чтобы схватить за рукав. Проигнорировав ее незаданный вопрос, я торопливо перемещаюсь к шатру. Наемники без капюшонов так же безлики и монотонны, как в них. Они не замечают меня, пропускают мимо себя безразлично. Я для них равняюсь прибившемуся беспородному щенку. Убивать его незачем, оберегать — подавно. Хочет — пусть вьется вокруг, хочет — пусть проваливает. Ни угрозы в нем, ни ценности, ни забавы. Папаша после трудового марафона дремлет за повозками, сжимая в грязном кулаке четырехцветную косичку. Без помех и осложнений я скрываюсь за шатром, всепроникающим мышонком ныряю под полотнища и возвращаюсь в облик кучерявой малышки. Чиновник с супругой спят на широкой перине, вытянув свои крепкие тренированные тела параллельно друг другу. Снаружи светло, а внутри темно, и этой гармоничной парой я любуюсь зрением сущности. У обоих загорелая кожа, мозолистые руки, остриженные до подбородка густые темные волосы. У обоих многослойные удобные одежды немарких цветов, разомкнутые губы скульптурной формы, благодать забытья на лице. Я осторожно усаживаюсь у головы женщины и тихонько, будто дух первых снежинок, зову ее: — Госпожа Клеменс. Мой голос скорее не прозвучал, чем прозвучал, но венавийка поймала его и теперь смело рассматривает темноту в том месте, где то ли сформировался, то ли не сформировался призыв. Ей снились идиллические просторы родных янтарных полей, но, найдя себя в душной тесноте вдали от дома, она остается столь же безмятежной. Я невесомо касаюсь ее щеки безобидной детской ручонкой — будто бы представляясь — и мельком отмечаю, что кожа Клеменс на ощупь напоминает бархатный лист землецвета.