Латаль

Резиденция Владыки — это тиара Пларда, кремовая роза на верхушке многослойного торта. Белый мрамор, стекло, вырезанные из камня боги и сущности в количестве неумеренном на фасаде. Золоченое кружево тонких решеток на окнах высотой в три человеческих роста, террасы, увитые снежными цветами. Красот — не перечесть, и все они так искусны, что дворец выглядит легким, почти парящим над землей. Как будто четверо крепких парней встанут по углам, подхватят за фундамент и перекинут без усилий в сторону. Дворец бесподобен, жилище городничего рядом с ним — как домик для прислуги. Зрение — что человека, что сущности — устает от его поглощения в считанные минуты — пресыщается роскошью. Но не мое зрение, нет. Я готова пожирать его сутки напролет. В купальне многокомнатных апартаментов, полных излишеств, зеркало во всю стену, и в нем — обнаженный Хальданар. Он — в естественном облике, как и я, обвивающая каменный напольный канделябр на двенадцать свечей. Если присмотреться, можно заметить полупрозрачную ленту моего тела, колышущуюся на фоне традиционного белого мрамора, но Хальданар не будет присматриваться. Он слишком занят собой. Он стоит перед зеркалом — такой высокий, широкоплечий и могучий, и едва не дрожит от волнений, подобно ребенку, ожидающему свой первый школьный урок. В его руке — опасная бритва, и мне не хочется, чтобы он сейчас пускал ее в ход. Рядом с ним, на традиционно белом столике — тазик с водой, кусок нежного мыла, мягкая мочалка, флакон душистой эссенции. Он приучился к тщательной гигиене в Зодвинге, но в Пларде другой уровень лоска. Жрецы здешнего верхнего города сияют и благоухают подобно лилиям в серебряной росе, и горцам все равно не угнаться за ними. Так полагает Хальданар, забывший враз обедненный этикет и очередность ритуальных завываний, грамоту и собственный статус. Он перерос деревню, но не дорос до сливок. А если бы не перерос деревню, то дела бы не было ему до этого всего и не было бы волнений. — Где носило тебя? — шипит он, порывисто обернувшись на шаги. Вошедший Одеос склоняет голову. — Прости, Владыка, — говорит смиренно. — Виноват. Он пришел без задержек и знает об этом, но чувства Владыки находят отклик в его преданном нутре. Аккуратно забрав опасную бритву из скованной руки, он усаживает Хальданара на табурет у столика и приступает к процедуре. Одеос похорошел. С лица исчезла простоватость ученика, усугубленная жаждой сана. Он — на своем месте, и это видно. Его любимый жрец остался в обители, и долгую дорогу до Пларда он тосковал и маялся, но в городе воспрянул духом. Их помпезную процессию встречали с шумом и пылью, как надлежит встречать процессию из легенд. Мы с Эйриком не напрасно пели песни великому Ставленнику на протяжении девяти активных лун. — Они тебя любят, господин, — говорит он, бережно покрывая пеной напряженные щеки и подбородок. — Они тебя ждали. Эти слова совсем не бодрят Хальданара, основной страх которого именно в том, чтобы не оправдать ожиданий. Его старый учитель не поехал с ним, и не в ком ему искать дельных рекомендаций и поддержки. Старик Миродар сослался на слабое здоровье, не благоволящее путешествиям, но мы понимаем, что причина в другом. Просто здесь искусители его и обманщики, стыд и позор, причина падения Зодвинга и причина падения его самого, что того хуже. Белоснежные одежды Одеоса идеально сочетаются с белоснежной купальней. Он — дома, хотя еще не догадывается об этом. Мы все здесь — дома. И его любимого жреца мы сюда переселим — уже скоро. — Свиненка видно? — хмуро спрашивает Хальданар, и Одеос жестом просит его помолчать, чтобы обошлось без порезов. Бывшего заместителя пришлось взять с собой, ибо нет ему доверия. Лучше пусть будет рядом, чем свинячит в Зодвинге, вдали и без контроля. И да, здесь, среди блистательных плотоядных чужаков, он непременно соблазнится возможностями низвергнуть Владыку, проявит, наконец, себя, будет пойман за руку и с чистой совестью уничтожен. Эту пыль давно пора стряхнуть с ног, но в горах она все никак не давала повода. — Мы присматриваем за ним, господин, — отвечает Одеос. «Расслабься, — молчаливо говорю ему я. — Сама присмотрю». Вода в мраморной ванне, больше похожей на купель, уже начала остывать, но так даже приятнее — день очень жаркий. Хальданар погружается в нее, и я невольно вспоминаю, как подглядывала за его купанием сразу по прибытии в горы. В этот раз он не планирует фантазировать обо мне, балуясь ладонью — и не только потому, что не один. Он вообще стал слишком мало думать обо мне, и это мне не вполне по нраву. *** Высочайшую встречу, призванную начать историю будущих объединенных земель, проводят в парке перед дворцом. Вместо стен здесь — колоннады с двух сторон, вместо пола — широкая дорожка, вымощенная мрамором стандартного плардовского цвета. В конце пути — долгого, как здешнее лето — два идентичных трона, один из которых занят хозяином, а второй ждет гостя. Пространство между колоннами заполнено людьми, похожими на айсберги в своих жреческих одеждах, расплавленный воздух заполнен сущностями. Воздух дрожит от жара, и струящиеся тела сущностей в нем почти невидимы для человеческих глаз, залитых диким солнцем и едким потом. Полчища слуг бога власти собрались там, где им самое место и самое время. Хальданар стоит в начале пути, ожидая торжественного музыкального сопровождения, а за его спиной — свита из девятерых зодвингских жрецов. Оркестр, размещенный на большой веранде, ожидает сигнала дирижера, торопливо вытирающего лоб батистовым платком. — Если я споткнусь, прирежь меня сразу, — мрачно шепчет Хальданар Одеосу, таящему за правым плечом. — Раньше, чем я сам пойму позор. Тот только мягко усмехается в ответ, не желая в сотый раз повторять своему тревожному Владыке банальность, что все будет хорошо. Музыка грохается на парк подобно булыжникам, выпавшим из опрокинутого ведра, и Хальданар вздрагивает, как будто один из камней попал ему прямо по темечку. — Все будет хорошо, — шепчет Одеос, на миг прильнув к его уху, потому что если не прильнуть, словам не выжить в звуках духовного марша. Путь — долгий, как здешнее лето — начинает покоряться степенным шагам десяти пар ног, а в конце пути местный Владыка величественно поднимает зад с сиденья, чтобы приветствовать почетнейшего гостя стоя. Свидетели по краям дорожки дышат через раз, путаясь в предположениях о том, какое диво явит им таинственный Ставленник, а сам человек-легенда, дабы отрешиться от ситуации, считает свои шаги, подозрительным образом уж несколько раз досчитав до двенадцати. Встретившись на невысоком постаменте у тронов, два Владыки взаимоприветствуются четырехкратным поцелуем. Хальданару это не мило — ему приятнее подставлять для лобызания свою умасленную длань. К этому ритуалу он уже привык, проникся с той же легкостью, с которой проникался атрибутами всех своих прошлых жизненных этапов. Сталкиваться с коллегами-ровнями ему пока не доводилось, и церемониальный четырехкратный поцелуй пришлось репетировать все с тем же Одеосом, который посмеивался украдкой над смущенной неуклюжестью господина. Оркестр умолкает и становится слышно, как поют сущности, прикидывающиеся птицами. Я никем не прикидываюсь — лежу в тени под гостевым троном, льну к теплому граниту, такая же приметная, как гребешок ряби на озере. — Правду ли толкуют люди, — вопрошает местный Владыка, — что дорогу в наш город вам освещало два солнца — одно днем, другое ночью, и что в каждом поселении, возникающем на пролегающем пути, на час открывались гейзеры с парным молоком? Дяденька похож на гриб-боровик — приземистый и крепкий, с вдумчивым взглядом больших карих глаз, с почти лысой головой под расшитой жемчугами митрой. Он не молод и не стар, не добр и не зол, не умен и не глуп, а Хальданар в облачении, в точности повторяющем его собственное, представляется ему чем-то захватывающим, как приключение. — Людям правда — что песок в сандалиях, — отвечает Хальданар с дружелюбием. — Сами же знаете, ваше мудрейшество, сами же — человек. Его ноги в ремешках из светлой кожи были бы прямо перед моим лицом, будь я созданием из плоти, имеющим лицо. Его мантия течет с плеч на подножный камень, как водопады с парным молоком, соседствующие с гейзерами. А легион прислуги уже активно накрывает столы в тенистых беседках за колоннадами, и очень скоро официальная часть мероприятия перейдет в неофициальную. И да здравствует пирушка! *** Ночь очень душная. Неподвижная и концентрированная, как пересыхающий пруд с морской водой. Мы с Хальданаром стоим возле открытого окна, которое кажется закрытым — настолько тихо за ним. Я — блондинистая девица в голубом платье, он — статный мужчина в белой тунике. Его грубое лицо выглядит усталым и удовлетворенным — он в целом доволен встречей. И особенно доволен тем, что она позади. Проем в стене широкий, как пять окон, слитых воедино. По нашу сторону проема — светло и липко, по другую — темно и липко. Пахнет высохшей травой, нагретым камнем и перезрелыми фруктами. Тихо так, будто мир отгородился ватным барьером. Сердце Хальданара сокращается ровно, как у спящего. — Ты просто не видел, сколько там было сущностей бога власти, — отвечаю я на его невысказанные сомнения. — А сущностей бога войны — ни одной! — И что это значит? — он поворачивает голову ко мне, но смотрит мимо. Его взгляд чуть затуманен жарой, вином и утомлением, а мысли и слова звучат немного растянуто. — Что мы на верном пути, — поясняю терпеливо. — Этот визит — самое правильное, что ты сделал в жизни, дорогой друг! После отплытия на украденной мною лодке, конечно. Правильнее того решения не может быть ничего. Когда я пришла к нему после пира, он встретил меня, как встречают закат. Как нечто естественное и нейтральное, что непременно придет в установленный час. Он не раздевался и не ложился, а сидел в кресле в углу и смотрел на дверь. Будто через дверь я должна явиться. Я явилась по-другому — сменив на облик человека облик мотылька. «Угу» — поприветствовал тогда меня Хальданар. — Плард-завоеватель только берет, — говорю я, стоя у пустоты окна. — Отбирает, выгрызает, высасывает. Ему не покоряются, а лишь делают вид. Когда Плард даст городам что-то более значительное, чем золото, ему покорятся по-настоящему. С любовью! — Угу… — бурчит Хальданар. — Значительное… — Мессию! — восклицаю я, но патетика не делает меня убедительнее для него. Он молчит и задумчиво покусывает сгиб большого пальца. Он полагает меня игруньей, которой везде одни авантюры да забавы. — Люди — не такие простаки, — возражает он, выпустив палец из зубов и прижав его к губам. — Поверь мне, люди еще проще! Он не спросил меня о Перьеносце — не просто не спросил, а чистосердечно не подумал. Забыл о нем. Слишком незначительная сошка. — Латаль, — говорит он, поворачиваясь к проему спиной и присаживаясь на шершавый гранитный подоконник. — А что ты сделаешь, если я кого-нибудь полюблю? Его вопрос праздный — никого он пока не полюбил. Только гильдию свою, приближенных жрецов и осведомительницу Минэль. — Например? — я посмеиваюсь, не относясь к теме всерьез. Он невинно жмет плечами и выдает с улыбкой: — Ну, например, Минэль. Она же мне подходит. Это верно. Сущность слова, постоянно навещавшая его, пока меня не было рядом, подходит ему больше сущности вина. Ведь ему придется произносить так много слов, когда он станет верховным жрецом и живым идолом! И да, ее я не смогу убить, в отличие от любого человека, подобравшегося к нему слишком близко. Ночь скрипит на зубах. Погода в Пларде делится на два типа — ветер с моря и ветер с пустыни. Бывает и ветер с леса, но это нейтральная погода, она не отмечается. Сейчас полный штиль, но воздух еще скрипуч и резок. Таким же станет мое настроение, если Хальданар продолжит говорить глупости. — Так что дальше? — спрашивает он, не став продолжать. — Я должен показать им чудеса, чтобы они не разуверились? Сидя на подоконнике, он невысок, и я с удовольствием ложусь щекой на его макушку, на пропахнувшие солнцем волосы. — Ты никак не поймешь, — бормочу я, обвивая руками твердые, но не сопротивляющиеся плечи. — Что это не авантюра, спектакль или афера. Что ты — не дутая знаменитость, созданная сказками и пропагандой. А настоящий протеже бога власти. Реальный! Как думаешь, почему Минэль тебе помогает? Ведь сущностям нельзя вмешиваться в дела людей! Она выполняет задание своего бога. Дурачок… Но он не верит. Что можно вот так просто явиться и положить конец сражениям, взмахнув светозарной мантией. Заставить людей объединиться, сомкнув кольцо вокруг общего героя. Вместо независимости предложить им мессию. — Любой успех начинается с веры в него, — говорю я, выпуская Хальданара из объятий, к которым он равнодушен. И добавляю шутливо: — Эйрик потерпел фиаско на своем поприще, потому что считал себя шарлатаном. Он слишком плотный и неподвижный. Как ночь и как вода в пересыхающем пруду. Он не чувствует активности, нити, задачи, выбора. Просто везунчик, которого несет на гребне волны — хорошо несет, высоко, бойко, но извне, а не изнутри. По всей жизни проносит — без полноценного вовлечения. Идеальный Ставленник, честно говоря! Куда хочешь, туда и ставь… — Тебе надо познакомиться с одним человеком, — говорю я убежденно, шаркая подошвой. — Который знает, что такое настоящий мир. Настоящая благодать души, подсвеченная гармоничной осью снаружи. Она поможет тебе понять, что ты занимаешься не ерундой. А еще она очень красивая! Она так хороша, что я разрешу тебе полюбить ее, если захочешь! Хальданар усмехается шутке и ничего не отвечает. Ему хочется лечь спать, но не при мне, а я не ухожу. Прижавшись виском к оконной раме, он размышляет о том, нужно ли ему больше охраны и должен ли кто-то пробовать его еду и питье. — Нет, — отвечаю я на размышления. — Во дворце Владыки Торнора на тебя не покусятся. Это был бы слишком опасный скандал. — Зодвинг для них — ничто, — возражает он вяло. — Ресурс без права голоса. — Не с Зодвингом, — я беру его руку и ненавязчиво тяну по направлению к кровати, но он не двигается с места. — С народом. Он все-таки поднимается и без энтузиазма следует за мной. Тянется за руку. Он ждет, что сейчас похотливая сущность начнет приставать к нему, лезть под тунику и лапать везде, а квелый настрой помешает ему качественно ее шугануть. Я знаю, как добавить его отдыху комфорта. Я становлюсь пушистой белой кошкой и сворачиваюсь в клубок среди подушек кровати. Он сразу зримо расслабляется и ложится рядом.