Латаль

Клеменс сразу отказалась жить в городе, назвав его смрадным отстойником. Я люблю Плард, но не обиделась на нее, поскольку люблю верхний Плард с его белокаменными особняками, а не трущобы, похожие на один громадный барак из рассохшихся досок. Я могла бы наворовать денег на жилье в более-менее пристойном торговом квартале, но наша огородная венавийка выбрала ферму. Кукурузное поле, кричащие индюки, мозолистые крестьяне в соломенных шляпах, мытье в кадке под открытым небом — вот она, идиллия. Мы арендовали две комнаты в просторном доме большой суматошной семьи, и Клеменс вспомнила счастье держать в руках мотыгу, а мы с Эйриком больше полюбили нашу работу по внедрению Ставленника в умы и сердца людей. В свободное от прославлений время мы с ним прятались от фермеров и индюков на берегу реки, в искристом ее течении, в сочной махине леса. Мы даже построили шалаш в лесу и разок заночевали там, но наутро Эйрик ныл, что у него затекла шея, вступило в спину, стреляет в колено и першит в горле, и менять добротную кровать на настил из веток мы больше не стали. Если приходить в дом попозже, когда хозяева уже завязали с вечерним пением под недозрелое вино, то все нормально. От города до фермы недалеко — можно пройтись пешком, не утомившись. Мы с Хальданаром шагаем бодро, как дети, направляющиеся на рыбалку. Я — в голубом платье, он — в темном балахоне с капюшоном, призванном служить маскировке. Он не хочет общения с заинтригованным людом, не хочет пожинать славу. Мы идем знакомиться с Клеменс, потому что меня тянет их познакомить, а его утомляет дворец Владыки и весь тамошний быт. Он желает зелени, а не белизны. Земли, а не мрамора. Воздуха, а не духов. Мое общество ему приятно, оно его не дергает. Не вызывает бурь, разрядов, напряжений. Он шагает со мной, как с сестрой — связанный некой историей и не более. Будто я кошка, а не женщина. Будто не было у нас иглы, постели, слез. Вернее, были, но переработались в приятельство, как опавшие листья — в перегной. Удобрение для будущей жизни. Ему хорошо сейчас, он чувствует себя свободным — от гильдии, от меня, от человечества. У его сандалий очень тонкие подошвы, и он чувствует нагретый грунт под ногами — утрамбованную волнистую колею. Его лицо чувствует солнце — резкие лучи, прилипающие к коже, как расплавленный воск. Небо такое пронзительно-яркое, что жжет глаза. Травы такие пахучие, что хочется пробовать их на вкус. Сейчас полдень, наши крестьяне обливаются потом в своих шляпах и ждут обеда. Клеменс среди них нет. Из разума старого мужчины, который потеет в поле скорее в качестве талисмана, чем рабочей силы, я извлекаю знание о том, что она ушла на прогулку в лес вместе с Эйриком. Что отправились они недавно, менее часа назад, прихватив с собой мешочки для трав и еду для обеда. Что вернутся они нескоро, в общем. Это досадно. Чудоносец наш выразил желание учиться травничеству. Сказал, что вдоволь намаялся ерундой и гадостями, и пора ему позаниматься чем-нибудь достойным. Клеменс встретила его идею с восторгом — людей, почитающих растения, она любит почти так же, как сами растения. Она взялась водить его по лесу, отыскивая ценные кустики и былинки, выбирая самые подходящие листики и побеги, демонстрируя их правильную заготовку. Потом они сушили добычу, связывая невзрачные венички и развешивая в сарае на перекладине, раскладывая пучки на нагретых досках. На кухне они кипятили отвары (порой зловонные), толкли свои веники в порошок, делали из них мази, смешивая с водой и маслами. Настаивали семена и корешки на самогонке. Эйрик постигал науку добросовестно, но будь венавийка учителем танцев или математики, он вникал бы ровно с той же отдачей. Ему неважно, во что вникать, главное — быть при деле. Когда он при деле, он чувствует, что у него есть будущее. — Показать тебе шалаш? — предлагаю Хальданару, раз запланированное знакомство пока не сложилось. — Он роскошный! Не как те, в которых мы ночевали, когда плыли в Плард. Из него ноги не торчат, и он смешан с зарослями — так, что не сыщешь. Хальданар улыбается и одобряет. У него превосходное настроение — как у работяги в долгожданный праздник. Он легок и игрив сегодня, и, предложи я ему охоту с сачком на васильковых стрекоз, он бы с удовольствием согласился. Вознамерься я нарядить его в венок из цветов, в бусы и погремушки, раскрасить лицо свеклой и сажей, он бы не воспротивился. Только посмеивался бы надо мной, как над умильным недорослем, и ожидал щекотки. — Сущность слова не любит глупости, — говорит он, вышагивая по богатому пастбищу в сторону леса. — Не хочу просить ее узнать адрес малявки. Бестолковый слуга выбросил письмо Тэссы, где указан обратный адрес, а его тянет ответить. Тэсса не умеет писать, она прислала ему в гильдию рисунок — коряво, неловко изображенную тетеньку с тощими ногами и большим животом, которую приобнимает громадный мужик со жреческими решетками на предплечьях. Оба они пышут зубастыми улыбками, а за ними — домик с кособокой крышей, корыто для стирки и гирлянда развешенного для просушки белья, растянутая между сучковатыми столбиками. Таким образом она сообщила, что вышла замуж за того жреца, который спасался от маменьки, что ждет ребенка, имеет жилье и быт, и что вопиюще счастлива. Желание Хальданара ответить той жалкой дурочке, которая рвалась лобызать ему колени и служить до могилы — одна из самых бессмысленных и вместе с тем милых вещей, что я встречала в Мире. — Попрошу Минэль узнать, — обещаю снисходительно. — Я глупостей не боюсь. Хальданар обгоняет меня на шаг, преграждая путь, и с теплотой целует в кромку волос. А потом мы идем дальше. Лес, выросший вокруг нас, окутан смолистой сладостью. Разогретые стволы источают столь непобедимые ароматы, что Хальданар растекается и плывет, будто его опоили каким-то особым зельем. (Несомненно, в багаже нашей венавийки есть и такое зелье). Ему хочется обняться с деревом, но он стесняется меня, поэтому просто сбрасывает капюшон и садится на землю. — Там рядом есть ручей, — я сообщаю о детали шалаша, размещаясь по соседству. — Воды по пояс, но освежиться — хватит. Под глухим балахоном его телу тяжко, и освежиться он не прочь. Ручей торопится к реке, серебрясь в зарослях, как цепочка в шевелюре. Ночью он журчит так, что хочется мурлыкать даже в человеческом обличии. Хальданар глядит в полог из-под отяжелевших век. Его взгляд — пьяный и влюбленный. На его пояснице приятно трепещут мурашки. — Это не скалы, да? — я понимающе усмехаюсь, любуясь им и наслаждаясь его наслаждением. — Не лысый красно-коричневый Зодвинг. — Да, — отвечает он упавшим голосом. — Не Зодвинг. Он хочет пить, но ленится достать фляжку из заплечного мешка. Благодать, что навалилась на него, мешает ему даже держать глаза открытыми. Сомкнув веки, он забывает про меня, и мне сразу хочется толкнуть его в бок. Птицы, пением которых звенят кроны, вдруг становятся почти докучающими. Я держусь, не тормошу его. Чувствую, как древесный сок течет по его жилам, как былинки трав оплетают нервы, как семена цветов дают ростки в кости. Он смешивается с лесом, становясь почти несуществующим. Видимым, но бестелесным. Мы так сидим довольно долго, а потом он вырывает себя у леса и встает на ноги. Его взор становится осмысленным и натыкается на меня. — Покажи мне свой шалаш, Латаль, — говорит он добродушно. — Очень хочу его увидеть! Он протягивает мне большую руку, помогает подняться. Стряхивает липучий вьюн с моего подола. Вьюн на собственной одежде он не трогает. *** Трава у шалаша примята, и мне это не нравится. Мы с Эйриком не бывали здесь после ночевки, ковер имел возможность распрямиться и воспрянуть. Эй, не для того я выбирала место погуще и потенистее, чтобы шастали всякие! Это мое место, и только я решаю, кому тут быть, а кому не быть! — Наглецы… — бурчу я, осматривая явные следы человека, ныряющие прямо в зев шалаша. — Свой постройте!.. Восприятием сущности я не нахожу постояльца внутри, так что подкрасться и рявкнуть — не вариант. Выместить гнев уже не на ком. Я подхожу нормальным шагом, не крадучись, заглядываю в проем и оседаю на землю — подламываюсь. Хальданар, слегка напрягшись, также заглядывает в проем, но видит не то же самое, что вижу я. Он обнаружил там мертвую женщину в удобных штанах и с ножом в груди, а я обнаружила Клеменс. Это принципиально разные вещи, на самом деле — просто женщина и Клеменс. Хотя длинное лезвие, будучи вонзенным в сердце, одинаково убьет и одну, и другую. — Латаль, — Хальданар слегка трясет мое плечо. — Пойдем. Его голос прижат, приглушен, но спокоен. Его, разумеется, не напугать ножами, трупами и кровью. Конечно, я не напугана тоже, но имею странное чувство, будто и в меня что-то вонзили. И будто это даже нанесло мне ущерб, как если бы я была человеком. — Это она, — давлю из себя. — Венавийка. Хальданар твердеет, подбирается. Его разум становится хрустким, как морозная ночь. На четвереньках он проникает в шалаш, касается тела. Узнает, что оно еще не остыло. Осматривает настил из веток с подсыхающей листвой, находит тряпичную сумку с мешочками для сборов, с глиняной бутылкой для воды, ломтями вареной тыквы в маленькой плотной корзинке. Он заглянул в сумку, будто мог найти там ответ. Заглянул в раскрытые стеклянные глаза. — Пойдем, — говорит он снова, выползая наружу. — Скажем страже. Я хватаю его за руку, не поднимая лица. Таращусь в его сандалию, жую свои губы и сипло цежу: — Не скажем. Я знаю, что убийца здесь, рядом, и не торопится скрыться. Я заметила живого человека одновременно с мертвым. Он за кустарником у ручья, и станет видимым, если пройти несколько шагов на журчание воды и раздвинуть ветви. Но я боюсь туда идти и потому сижу. Как же назойливо горланят птицы! Как враждебная толпа, забрасывающая ругательствами отщепенца и готовящаяся потянуться к камням. Вяло, будто изможденный воин, я делаю взмах в сторону ручья, затем утыкаюсь лицом в ладони и жду, что Хальданар разберется. Пусть сделает хоть что-нибудь! А я посижу. Замешкавшись на миг, он следует заданному направлению, преодолевая богатую растительность — аккуратно, почти по-охотничьи. Полы его балахона собирают рваную паутинку и сочные точки тли. — Латаль, — слегка повысив голос, зовет он из-за колышущейся ветерком перегородки, но я не шевелюсь. Отстаньте от меня, я не хочу. Отстаньте оба. На рыхлом бережку, на мягких бугорках, густо поросших налитыми травами, возлежит Эйрик и глядит в пространство. Части его тела хаотичны и расслаблены — он напоминает человечка, вылепленного из теста и уроненного на пол. Он прилип к поверхности и не чувствует себя. Движение пальцем для него равноценно поднятию тяжелого валуна. Хальданар глядит на него в тусклой растерянности и неосознанно поддевает его пассивный башмак своей сандалией. — Эй, — говорит он и вновь поддевает башмак. — Ты зачем ее грохнул-то? Догадался, кто приготовил яд из землецвета, вот зачем. Эти фигурные бархатные листы сейчас хранятся в сумке вместе с другой добычей, вместе с питьем и тыквой. Клеменс напрасно показала ему эти листы, наткнувшись на них немного выше по течению ручья. Она ужасно сглупила. — По тебе муравьи ползают, — сообщает Хальданар, склонившись над распластанным организмом. — В глаза могут залезть. Крупные зеленовато-прозрачные муравьи бегают по лбу, по губам, по шраму в виде перечеркнутого шалаша, по четким угольным бровям. Такие муравьи водятся только здесь, в этой речной долине. Называются «водянистые». Эйрик не реагирует на насекомых и жреца — не потому, что рисуется, а потому, что впрямь не замечает. Он подозревает, что умер, и я подозреваю то же самое. Хальданару его жалко, а мне — нет. — Ты ж не такой… — бестолково бормочет Хальданар, присаживаясь на корточки у кучерявой головы. — Пернатый не обидит никого — я помню. Она напросилась, наверно? Напала, да? Сама виновата? Я без понятия, виновата Клеменс или нет. Я ведь не сущность справедливости. Я сижу себе в позе перепуганного ребенка, забившегося в угол, и не собираюсь влезать. А Эйрик в это время вскидывается, хватает Хальданара за наряд своей единственной рукой, на которой засохли тонкие потеки крови, и истошно кричит ему в ворот: — На каторгу не пойду! Не пойду, понял?! — Не пойдешь, не пойдешь, — бубнит тот опасливо, не отцепляя от себя чумазых пальцев. — Кому ты там нужен, увечный? Вкалывать-то не сможешь… Он не на шутку напуган — не фактом убийства, а липким безумием, которое видит в черных моргающих дырах перед собой. В этих дырах такая тьма, что даже богам неведомо, что за отродье может выползи оттуда. Эйрик взлетает над травой, чтобы бежать без цели, но мощные руки удерживают его, делая бег невозможным. Они тащат его к ручью — волокут, как бессмысленно трепыхающуюся в сетях рыбу — к середине, где глубже. Погружают в воду, вталкивают в нее с макушкой и полощут там, треплют, промывают. Игнорируют брыкания, пузыри и фырканья, и всякие прочие сопротивления. Хальданар — он как утес. Если ты не сущность, то не берись бороться с ним. Если ты не тот, кого он любит — то не берись тем более. Наконец, он решает, что хватит — вытаскивает на воздух выстиранные лохмотья. Эйрик висит в его зажиме, как полевое пугало, пережившее бурю, и ему кажется, что нет венавийцев, плардовцев, сущностей, леса, войны, перьев, зато есть Ставленник — настоящий, вышедший из чрева бога или из какого-то похожего места. Это неважно, впрочем, откуда он вышел. Главное — куда пришел. И — зачем пришел. Затем, чтобы стало легче, и чтобы мир получил какую-то награду за то, что он существует. Ведь бытие без воздаяния — это слишком жестоко. Каждый заслуживает оплаты своего труда. — Отпусти, — шепчет Эйрик, вернувшись в жизнь, и Хальданар отпускает. Они стоят посреди ручья, по пояс в торопливой искрящейся воде, облюбованной мальками и стрекозами, и голосистыми лягушками по ночам. Ил под их подошвами поднимается, холодно ползет к голым щиколоткам. Ветви деревьев колышутся тенями на их мокрой коже. — На вашей ферме полно лопат, — молвит Хальданар серьезно. — Ты воруешь, я копаю. На самом деле он намерен отправить на воровство меня. Эйрику он это говорит, чтобы тот собрался. Переключился с бесплотного болезненного хаоса на конкретную насущную задачу, которая решаема. Но мне думается, что они вполне способны справиться без меня. Я перекидываюсь в рябую горлицу и улетаю прочь.