Латаль

— Люди начинают прибывать, — напряженно молвит секретарь Первого Храма, временный глава плардовского духовенства. При этом он глядит в окно внимательно, как будто люди прибывают прямо во внутренний двор ратуши. — Пока — из близлежащих поселений, — продолжает он, хотя его собеседник-градоначальник не может этого не знать. Кабинет очень просторен, он открывается окнами с противоположных сторон здания и пронзается солнечными лучами насквозь. Его оформление — нежно-зеленое, белое, лимонное — выглядит таким свежим, что почти дает прохладу. На воздушных ротанговых столиках и этажерках, на матерчатых стульях и кружевных ковриках располагаются кошки — лохматые, гладкие, лысые. Городничий слегка сдвинут на кошках — это единственная зазубрина на его шлифованной практичности. Он сидит в своем солидном кресле за солидным столом и гладит мощную откормленную зверюгу, хрипло мурчащую у него на коленях. При этом мыслями он ускользнул, и безнадзорный язык его неаккуратно бросает: — Разберусь. Временный главный жрец, встряхнувшись, резко отворачивается от окна. — Вынужден предостеречь вас от решительных шагов без согласования с нами, — выдает он с давлением. Голос у него слегка болтается — как рубаха, которая не по размеру. Городничий не удерживает кислый смешок. — Вам бы со своим решить… — бормочет он в сторону. — Что у вас происходит, господин секретарь? Жрец весь сморщивается, как от протяжной ноющей боли, и гасит инфантильный порыв спрятать лицо в ладонях. Этот миловидный пухляш вызывает у меня желание срочно поесть сдобных булочек, запивая их сладким ягодным молоком. У него чудесные мягонькие щечки, сочные девичьи губки и добрые-предобрые глаза цвета мшистых древесных стволов — в точности такого же цвета, как у Хальданара. Аппетитной своей ручкой он достает платок из кармана туники, чтобы промокнуть вспотевший лоб, но не доносит шелковый клочок до места — роняет на пол. — Безумие… — шепчет он, не заметив потери платка. — Беспрецедентный случай, ваша милость! В Первом Храме — хаос, кавардак и дым, всеобщая потерянность и кручина. Церемония вскрытия Конверта должна была впрыснуть ясности и благополучия в жреческую жизнь, но имя, выдавленное с трибуны оледеневшим горлом человека-булочки, стало шоком для каждого. Торнор назвал преемником своего сына. Выбирать родственников — это дурной тон, но не запрещено официальными правилами. Проблема в том, что мальчишке всего тринадцать, он учится в школе, и до верхней степени ему еще четыре года. А до посвящения — того больше. Секретарь долго вглядывается в меня, сидящую на подоконнике, будто видит за кошачьим обликом сущность. Этот неравнодушный, чтящий традиции и чистоту человек симпатичен мне, и я испытываю некоторую неловкость из-за его искренних переживаний. Вокруг его сознания вьется мысль, что Торнор сошел с ума, и он шарахается от этой мысли, боясь скользнуть по ее краю. Владыка, тем более умерший, это почти божество. Усомниться в нем — это преступление против Надмирья, всего порядка вещей и самой жизни! Мне немного стыдно за его муки, потому что Торнор был абсолютно адекватен. Он выбрал в преемники надежного, ровного и умного мужчину средних лет, одного из своих приближенных — предсказуемый и скучный выбор. Именно его имя большинство ожидали услышать, но я заменила конверт. Прошу прощения, Конверт. С заглавной буквы. Получила нужные почерк и подпись, получив нужное обличие, и махнула писульку. Делов-то. Труднее оказалось снять с пальца вросшее в него кольцо-печатку, но я смогла. Немного мыла, немного терпения, и писулька была опечатана. Кольцо вернулось на место, подлинник сгинул в печи — все шито-крыто! Я чрезвычайно порадовалась данной успешной операции и наградила себя тортом с воздушной горой землянично-сливочного крема. Когда городничий сидит за своим рабочим столом, он выглядит не слишком внушительно. Стол громоздкий, тяжелый, высокий, а человек за ним головой похож на старика, а телом — на отрока. Он ставит локти на столешницу, отчего кисти рук у него оказываются на уровне лица, и, выглядывая из-за переплетенных пальцев, он с некой игривостью молвит: — Парень смышленый… — Он ребенок! — мигом взрывается секретарь, как вызревший нарыв, который чуть ковырнули хирургическим инструментом. — Не скажите. За морем в его возрасте принимают царствование и командуют армиями… — Он не жрец! — Так посвящайте его поскорее! Секретарь вдруг весь стихает, как ветер с окончанием грозы, оседает на стул из ротанга и захлопывается в глухую раковину. Миниатюрный тонколицый дедушка, беседующий с ним из-за ветвей пальцев — без пяти минут первый император по эту сторону моря. Он завоевал столько городов, подгреб к себе столько цивилизованной суши, что среди бардов, шутов и всяких весельчаков стал называться воробушком на коне. Мелкая птичка, управляющая крупным скакуном, понятно? Людям осторожным, менее веселым, он стал казаться фигурой почти мистической, выходящей за границы естественного. Секретарь принадлежит скорее к осторожным, чем к иным, и в этот момент почти нескрываемой дерзости собеседника он вдруг чувствует занозу ненависти, впившуюся в живую мякоть. «Ненависть — это страх, — думает он с тоской человека, стоящего в шаге от проигрыша. — Мне стыдно за себя. Стыдно за всех нас». Первый Храм — единственный барьер, который этот наездник не перескочит, не заметив, не затопчет копытами, смешав с пылью. Единственная реальная узда. Они, плардовское духовенство, не могут позволить себе ни малейшей слабины. — Я созову конклав, — говорит секретарь так тихо, как будто надеется, что его не услышат. — Мы сами выберем Владыку. Городничий выпрямляется и вытягивается в своем кресле, чуть улучшая сочетание маленького себя с большим столом. — Это очень смелый шаг, — отзывается он с недоверием, отлично расслышав. Он хочет добавить что-то вроде «хватит ли у вас характера?», но сдерживается. Голосованием Владыку выбирали всего дважды в истории Пларда — когда наводнение уничтожило Конверт, и когда действующий Владыка был обвинен в измене, а его решения аннулированы. Оба случая произошли когда-то в глубине веков. — Простите, господин секретарь, не видится ли вам эта мера избыточной? — продолжает городничий аккуратно. — Не вполне соответствующей ситуации, осмелюсь выразиться… А собеседник непременно согласился бы с ним, если бы не эти присвоенные территории и полномочия, и совершенно новый порядок, который повис над головами, укрыв своей тенью. Хрупкий старичок нарастил такую массу, что для противовеса теперь важен каждый фунт. — Его дядя может стать попечителем, — продолжает градоначальник мягко, как бы уговаривая и утешая. Временный главный жрец не желает слушать, и немалым усилием сохраняет почтительный и цивильный вид. Он тянется за платком, дабы промокнуть потный лоб, вспоминает, что платок теперь на полу, а не в кармане, и непредставительно выталкивает воздух изо рта вверх, сдувая челку. — Меня тревожат паломники, ваша милость, — сообщает он, возвращаясь к теме, прерванной и порванной темой преемника. Люди начинают прибывать. Пока — из близлежащих поселений, но это только потому, что из дальних мест они еще не добрались. И городничего изрядно беспокоит это слово — «паломники». Потому что оно означает веру и страсть, а не просто любопытство, как ему бы хотелось. Народная вера — сила разрушительная, тайфуноподобная. Не говоря уже о народной страсти. — Меня тоже, — признается градоначальник. Узкие прищуренные глаза его при этом шершавят гранитной крошкой. — Приговор Ставленнику повлечет за собой истерику. — И неважно, виноват он или нет, — вторит ему секретарь. В этом моменте они находят согласие. Городничий бережно перемещает кота с коленей на стол, и тот, потревоженный, презрительно встряхивается. Мелкая шерсть кружится среди пылинок в острых полуденных лучах. — Госпожа Айола сообщила, что характер повреждений указывает на самоубийство, — говорит городничий, вставая. — Линия, угол и глубина разреза выглядят так, как если бы человек сделал его самостоятельно, своей рукой. Секретарь встает тоже — немалое удивление поднимает его, надавив на рычаг. — Это спорно, — отзывается он нетипично звонко. — Я лично осматривал тело… — Вы сомневаетесь в компетенции главного городского лекаря? — градоначальник поворачивает голову полубоком, как птица в поисках лучшего обзора. Секретарь в замешательстве, он теряется и сдувает челку. Он обучен врачеванию, как и всякий жрец, но это не ставит его вровень с главным городским лекарем. — На нее не могли повлиять? — предполагает он быстро, пока не передумал. При этом он вновь смотрит на меня в упор, и это не доставляет мне радости. О чем ты, кто мог повлиять на госпожу Айолу? Уж не какая-нибудь лысая морщинистая кошка ли, у которой темное пятно на лбу напоминает яблочный огрызок? Впрочем, я бы не слишком доверяла доктору, который не справился с кишечной инфекцией и обвинил во многих смертях более талантливую, успешную и любимую родителями сестру. Городничий начинает шагать по кабинету, сопровождаемый взглядами желтых, зеленых, голубых кошачьих глаз. У него поступь и осанка молодого танцора, а не пожилого чиновника. — Если мы не найдем убийцу, — говорит он, останавливаясь перед высоким зеркалом, обрамленным костяной рамой, — нам придется его назначить. У вас есть кандидат? Секретарь гневно щелкает зубами, отчего его милые щечки чуть вздрагивают. — Назначать виновных — не в наших устоях, — бросает он с брезгливостью. — Владыка должен быть отмщен! Городничий пропускает реплику — ему неинтересны сентиментальности и всякие игры в честь. — Если мы обвиним Ставленника, нас снесут, — произносит он с оттенком печали. Конечно! Я же говорю — самоубийство! Показания такой важной персоны как госпожа Айола громко прозвучат на суде. Неважно, что городничий сам в них не верит, равно как и секретарь, как не поверит и весь Первый Храм, и самые отпетые поклонники Торнора. — У вас были разногласия с Владыкой? — словно мимоходом любопытствует городничий, поймав лицо собеседника в зеркале. То приобретает сероватый оттенок — даже в отражении видно. «Разногласия… — думает временный главный жрец, в сухой ярости забывая дышать. — Я молился на него! Какие могут быть разногласия с живой святыней?!» Он с натугой переводит дух, сдувает челку. Отросшие пушистые волосы придают его облику дружественной простоты и веселья, но в моменты умственного раздрая раздражают и отвлекают его. «Я знаю! — думает он суматошно. — Понимаю, чего ты хочешь. Единодержавия! Ограничил полномочия Совета, упразднил Народное Вето, теперь хочешь замести в угол Первый Храм. Не позволю!» Не только это. Городничий много деталек подкрутил в свою пользу, пока не осела пыль побед, не смолкли парадные барабаны. Он умен и предприимчив, этот тонкий старичок со смешными детскими пальчиками. Победы не ослепляют его, овации не оглушают. Он не блаженствует на волнах народной любви, вскипяченной огнем триумфа, он методично и расчетливо строит свой дом из разнокалиберных, плохо стыкующихся друг с другом, но очень прочных камней. Свою империю. — Соблаговолите ли вы отужинать у меня на днях? — предлагает он, читая в зеркале лицо собеседника. Секретарь освежает облик быстрой каплей улыбки. — Это доставит мне подлинное удовольствие, — с глубоким кивком отвечает он. *** Я замечаю, что стол жесткий, когда Эйрик становится мягким. Вроде все было нормально — крепко сжимающие его тело бедра, соленая кожа с запахом солнца, первозданная гармония движений и выдохов-вдохов, и, главное — ясное понимание, что к чему и что зачем. Но… Он сдулся и обвис. Потерял интерес. Устранился. И принялся зашнуровывать штаны, как ни в чем не бывало. — Мм?.. — тяну в некотором смятении. — Уж этих-то слабостей у тебя не было! — Угу. Он не испытывает эмоций по поводу события, но чувствует, что не против перекусить. Он вообще как-то рьяно полюбил перекусы в последнее время. Я спрыгиваю со стола, поправляю одежду. Доски пола скрипят и проседают под ногами, визгливая брань просачивается сквозь стену. Окно завешено плотной шторкой, а за ним — фиолетовый вечер. Постоялый двор перегружен — он на пути стекающихся в Плард ставленникопоклонников. За отдельные комнаты пришлось платить втридорога. Пиво здесь хорошее, а постельное белье совсем ветхое — полупрозрачное, штопанное. Но выстирано нормально, почти без пятен. — Мне пора подыскать кого-то другого, да? — спрашиваю со скукой. Эйрик кое-как стягивает шнурком волосы в хвост. Получается очень небрежно, но ему идет. Что-то пиратское появляется в чернявом неопрятном человечке, какая-то музыка пытается звучать. — Не знаю, — отвечает он, действительно не зная. — Далеко ходить не надо, — бубню я, наблюдая за своей трепещущей тенью. — Симпатичный паренек по соседству! С ареста горцев миновало уже куда больше семи дней, но Одеос не уехал в Зодвинг, поскольку я не передала ему приказ Владыки. Я перекидываюсь в стройного юношу с золотистой кожей и, крутнувшись вокруг себя для демонстрации, простецки интересуюсь: — На такое тельце мальчик клюнет? Эйрик дергает ртом в легком недовольстве и скупо бросает: — Вряд ли. Меняю облик на его чудоносный — копирую в точности, вместе с разгильдяйским кучерявым хвостом и укороченными штанами. Делаю поворот, являя все свои стороны, и вопрошаю с надеждой: — А на это? — Вряд ли, Латаль. Он чуть-чуть раздражается, и мне это приятно. Приободренная, беру новую внешность — сухопарую строгую наружность возлюбленного Одеоса из зодвингской обители. Уж перед этой-то личиной жрец не устоит! Делаю неторопливый поворот и застаю Эйрика хохочущим по-ребячески, нараспашку. Догадался, наконец, что я просто шучу. — Ты сейчас спишь… — я бормочу, вдруг поймав летящую мимо мысль, как сачком. — Укрылся снежной шубой и исчез. И ничего для тебя нет. Он никогда не видел снега, и тем более шубы из него. Он не вполне понимает, о чем я силюсь сказать, да и сама я не вполне понимаю.