Латаль

Поляна украшена яркими лоскутками, соломенными чучелками, бусами из шишек и желудей. В самом центре возвышается алтарь бога леса. Он состоит из бревен и веток, из шкурок животных и сушеного мха. На нем покоится большая миска с водой, в которой плавает главный герой гуляний — прекрасный бело-синий феотис. Он цветет всего один день в году и заслуживает внимания к себе. Рядом высится алтарь моей госпожи, богини праздника и удовольствия. Он сплетен из гибкой лозы, опутанной тряпичными лентами, косами, шнурами и нитками. На нем покоится кувшин с вином… Очередной праздник цветения феотиса, символизирующего окончание очередного сезона дождей. Одна из деревень долины — такая же, как многие десятки других. В каждой из этих деревень сейчас идентичное гуляние. В каждой на видном месте возвышается знамя Пларда — небесно-голубое полотнище с гордым белоснежным парусом. Солдаты посетили общину за общиной, воткнули в каждой флагшток с полотнищем и сообщили жителям, что отныне те являются подданными Пларда и обязаны платить дань. И что в случае возражений поселение будет сожжено, а жители — пронзены копьями и оставлены на съедение птицам и червям. И что если кто-то имеет сомнения, то может навестить деревню ниже по течению реки и осмотреть пепелище. Возражений и сомнений не было почти ни у кого, и желания ходить вниз по течению реки тоже. Навьюченные оружием солдаты выглядели так, что им хотелось отсыпать дани прямо сейчас, не дожидаясь срока. Все вокруг меня так, как положено. Столы с яствами, проседающие в грунт от своей тяжести, костры, искры, песни, хороводы. Девицы и юноши прыгают через пламя, незатейливо заигрывают друг с другом, дарят друг другу витые шнурки, кожаные ремешки и шарики из меха. Среди шнурков появилось много по-плардовски бело-голубых. Старшее поколение угощается жареной дичью и солеными грибами, хлещет вино и брагу. Жрец с покрывалом на голове стоит меж алтарей, скрещивая на груди клеймованные руки. В одной руке у него обоюдоострый нож, в другой — букетик лесных цветов. Девица в венке и в возбужденном ожидании ножа кружится в хороводе. Лохматым котенком я сижу на коленях знойной брюнетки в черном кружевном платье. Минэль полюбила этот облик и отказалась от облика гнилозубой старухи. Я обещала, что мы больше не будем дружить, и мы не дружим. Я просто сижу у нее на коленях. Другие присутствующие сущности недовольны нами. Ею — за то, что водится со мной, а мною — потому что это я. Презренная изгнанница, которой не место на празднике жизни, не говоря о празднике феотиса. Эй, вы, не хамите там! Природу не запретить! Пусть я заперта в Мире, но я все еще сущность! И быть мне оной до конца времен. Небо темнеет, воздух свежеет, действо близится к кульминации. Жрец думает о том, как аппетитно благоухает жареная дичь, и что ему наверняка ничего не достанется. Минэль отрывает кусочек мяса от своей утиной ножки и кладет на кружево передо мной. Я жую, энергично мурлыча. — У городских жрецов мелкого пошиба теперь фобия, — бросает беззвучную реплику Минэль. — Боятся, что их отправят служить в деревню. Угу, и прецеденты уже были. У них, бедолажек, и так все грустно, теперь еще и это. Конклав, героически созванный секретарем Булочкой, не принес желаемого избавления. Слишком многие участники воздержались, слишком разрозненными были голоса высказавшихся. Заседали пять суток и не высидели ничего. Некоторые голосовали за Хальданара, натужно меняя почерк, трясясь над анонимностью. Кто-то вывел его имя нерешительно-бледными буквами, замалевал, и жирно, с каким-то отчаянием написал имя другое. Кто-то, обреченно махнув рукой, поддержал кандидатуру Булочки. За малолетнего сына почившего Владыки не проголосовал никто, и тот с ликующим облегчением вернулся в школу. Плард остается без Владыки, объединенные земли — без верховного жреца, и ряды духовенства вибрируют нервами. Пользуясь ситуацией, плардовский городничий сократил количество духовных лиц в Суде чинов и урезал снабжение Первого Храма из казны. Первый Храм в ответ не благословил военный поход на пустынный Мхемат, и поход пришлось отменить к немалой злости городничего. В общем, тенденция наметилась тревожная. Деревенский же жрец стоит у алтарей, недалеко от знамени с парусом, и у него нет печалей, кроме взыгравшего аппетита, не находящего утоления. Минэль привлекает к себе внимание местных. У нее благородные осанка и манеры, и платье диво как хорошо. Молодежь обоего пола заинтересована ею: кто поскромнее — бросают взгляды, кто посмелее — подходят знакомиться. Она выглядит явной горожанкой, и ее наличие будто бы перекликается с наличием небесно-снежного знамени. Город, в котором эти люди никогда не были, о котором почти не слышали и совсем не думали, начал проникать в подвижные умы. Гулянка смолкает, обрывается на жадном вдохе. Будто верхушку свечи срезает раскаленный клинок. Народ, пятясь, расступается к краям поляны. Громогласная речь жреца разносится над лесом. Веер крови жертвенной девицы подобен вспышке. Вино в кувшине, смешиваясь с кровью, богатеет оттенком. Жрец, оросив алтари и отшвырнув кувшин, крепким шагом удаляется с поляны в свою хижину. Я не спрыгиваю с коленей в истертую траву и не кидаюсь за ним следом. *** Я бегу вдоль реки, вдоль извилистого невысокого бережка, по мягким кочкам. Трава здесь густая, сочная и хрусткая, небо открытое, не забитое кронами. Я в обличии мальчишки. Вместо белой шерсти у меня белые волосы, вместо когтистых лапок — грязные босые ноги. На мне короткие штаны и длинная рубаха — все как у людей. Вода в реке теплая, я это заранее знаю, и впрыгиваю в нее с разбегу. Брызги летят стеной, солнце в них играет, блеск слепит глаза. Я скачу по песчаному дну, шлепаю ладонями по воде, брызги летят, солнце играет… Моя жизнь кажется мне пригоршней разноцветных леденцов, подкинутых в воздух. Тем самым мигом, когда они долетели до верхних своих точек и замерли перед срывом вниз. Сегодня охотник носил воду с реки для бани, курсировал туда-сюда. Его толстая неповоротливая жена сидела у хижины на лавке, вышивала рубаху. Когда резвый охотник приближался к берегу, я перекидывалась в его жену и рассаживалась на ласковом песочке. Бедолага, он ум вывихивал, пытаясь понять, каким образом она всякий раз добиралась быстрее. И, что немаловажно, зачем. По ту сторону пути, у хижины, уму женщины тоже доставалось. Но ведь весело же! Я плещусь, резвлюсь, приплясываю. Васильковые стрекозы скользят над водой на фоне бликов. Мое человеческое сердце изнывает от своей песни. День такой яркий, как будто два дня случились одновременно, наложились друг на друга и умножились. Солнца так много, как будто оно направилось на меня одну, сэкономив на остальных. — Хорошо скачешь, — летит из зарослей рогоза грубый мужской голос, мрачная ухмылка. Реплика мажет серой краской по моему дню. В примятом пятачке сидит сутулый мужик, с лицом обрюзгшим и щетинистым, со взглядом старого дворового пса. Я разворачиваюсь к нему корпусом, приближаюсь, улыбаясь кричаще. — Тебе бы тоже скакать, Татиль, — замечаю мягко. — А иначе зачем это все? Мужик делает из своего лица моченое яблоко, кисло и мутно морщась. — Затем, что я глупая, — с безнадежной тоской выжимает он. Татиль — сущность поля, слуга бога труда и хозяйства. Она научила людей варить хорошую отраву против насекомых, портящих посевы, за что была изгнана из Межмирья. Она сделала это специально, потому что истомилась в монотонности дома и пассивности бытия. Решила, что в Мире у нее будет такая жизнь, на какую тратить время своей вечности не жалко. Стремительная, острая, полная чувств и свершений. — О тебе столько толков, — бубнит Татиль голосом немолодого и несчастливого мужика. — Как ты играешь, любишь, учишься, меняешь Мир. Мы все — не забыли про тебя. Да, и некоторые из вас позавидовали мне. Упустив, что я из угара состою, а они — нет. Плоская и тупоугольная сущность поля решила, что она может стать кем-то другим. — Зато теперь тебе можно общаться со мной! — восклицаю сочно. — Вот и выгода! Моя насмешка жестока, и я смущаюсь. Мне жаль простушку-Татиль, для которой Мир никогда не станет своим, потому что всякий побег цепляется корнем за поле, а вне поля для него быть противоестественно. Вне поля он вянет, сохнет и рассыпается в труху. Или становится сожранным кем-то. — Можешь пойти со мной, если хочешь, — потускнев, пожимаю плечами и отгоняю маячащую перед носом стрекозу. — Надеешься придумать, как меня сожрать? — сухо смеется Татиль, переводя смех в кашель. Я чуть-чуть отвыкла от собеседников, которые слышат мои мысли, и всю меня чувствуют, как себя. С людьми в чем-то труднее, а в чем-то легче. Я не нахожу, что ответить, поэтому делаю резкий взмах ногой, отчего осколки реки осыпают Татиль с плеши на голове до мозоли на пятке. Обрызганная, она вскидывается было в возмущении, но тут же обмякает и неуверенно улыбается. *** Зависнув на корточках над кучей термитника, вспоминаю Плард. Город сейчас такой же, как этот термитник — копошащийся и подвижный в своей густонаселенности. Туда съехалось столько народу, что мест не осталось не только в ночлежках и домах гостеприимных жителей, но и на площадях, где можно постелить коврик для сна. Администрация, наконец, спохватилась и запретила въезд в город всякого, кто не местный и не торговец. Многие чиновники этот запрет предлагали давно, но градоначальник не хотел влезать между Ставленником и его поклонниками. Всякая борьба с этой любовью — масло в огонь оной. Каждый день, проведенный Ставленником в заточении — каждый день его мученичества — порция питательной субстанции для пламени любви. Чтобы не продолжать растить героя, городничий распорядился выпустить Хальданара из темницы и предоставил ему роскошные покои в своем имении. Тучи стражи ведут за ним наблюдение день и ночь, во сне и на горшке. Контакты, переписка под запретом, но об этом не распространяются. Городничий утомился от дурацкой шумихи вокруг приблудного жреца, она для него подобна хромоте — дефекту, осложняющему деятельность. Он готовится провозгласить себя императором, но момент неподходящий — ведь в таком шуме его могут не расслышать! Его звезде придется соперничать за внимание со звездой Хальданара! А он уже созрел, настроился. Уже придумал название великому своему государству — Лорелия. Городничий — не поэт, творческие искания ему не близки, поэтому он не пошел в дебри, а позволил молвить нутру. Лорелия — это имя его любимой дочки. Назвать империю в ее честь — маленькая блажь стариковской души. Я бросаю термитник, бреду дальше. Стряхиваю с себя тоскливый душок, которым слегка заразилась от унылой сущности поля. Сочетание крон и неба похоже на витраж в зодвингском Дворце правосудия. Каким он был до катапульты плардовцев, разумеется. Лес, исполосованный лучами, пропитанный птичьим пением, обыкновенен в своем великолепии. Когда люди бродят по нему — в поисках грибов, ягод, дичи, собирая хворост или просто гуляя — они видят его именно таким. Но… Лес обыкновенен за мгновение до. До того, как наполниться лентами сущностей, будто сгустками воздуха, толпящимися и переплетающимися, и проникающими друг в друга. Отвыкнув от межмирной картины, я едва не вскрикиваю ошеломленно, и кручусь на месте нелепо и напугано, как делал бы на моем месте человек. Совершаю рывок, чтобы побежать куда-то, но не чувствую ног, и вскинутых рук не чувствую тоже. Оболочка растворена, мое тело — лента, я в клубках с другими, в системе с другими, как капля в ливне. Я слышу зов и взмываю ввысь. Скольжу меж подруг и сестер, скольжу внутри них. Пронзая слой сущностей, попадаю в слой света — попадаю в луч бога. Не родной красновато-оранжевый свет богини праздника и удовольствия, а чужой синевато-стальной свет бога власти. Я — в Надмирье, и оно состоит для меня из чужого господина. Я перемешиваюсь с его сиянием, с этой металлической далью без горизонтов, и теперь я — единое целое с ним. В Межмирье клубятся сущности, в Мире течет время, а я — в объятиях бога, и для меня нет ничего другого. Мы с ним заполняем вселенную, мы заполняем муравья, сидящего на листе подорожника. Мы заполняем недоумение охотника и уныние Татиль. Мы заполняем бесконечность времен и пространств, бесконечность циклов, начал и концов. Я слышу звон масс крошечных колокольчиков. Это бог власти говорит со мной.