Неизвестная история грязнокровки

***

— Гвен, куда ты собралась?! Голос Саманты застиг меня врасплох, пока я тайком засовывал ноги в кроссовки, неуклюже топчась на пороге комнаты. Даже не знаю, что меня спалило: то, что я пару раз врезался в темноте в зеркало и опрокинул вешалку для одежды или то, что я шуршал пакетом минут пятнадцать, засовывая в него всю подряд еду, которую удалось тайком вынести из столовой. — Я собираюсь в госпиталь, — симулировал я взволнованные нотки в голосе. — Меня беспокоит то, что Маккензи до сих пор не вернулась. Ага. Как бы не так. — Но сейчас же два часа ночи! — Вот именно. Она пропустила ужин! Я отнесу его ей. — О, Гвен, это так мило с твоей стороны… Только не попадись старосте! Обычно Давиду Эрману нет дела до того, где пропадают люди глубоко заполночь. Вполне возможно, что в своем истинном обличии я бы не заметил исчезновение Зизи и через неделю, но другое дело – Гвиневра Диллинджер. Ох уж мне эти милосердные на всю голову пуффендуйцы. Святоши. Добрячки. Неистовые пуськи, которые просто шокируют своим православным желанием всем помочь. Как вообще можно быть настолько мягкосердечной чувствительной размазней, чтобы посреди ночи подорваться собирать ланчбокс для какой-то телки, которая разок увидела, как ты застряла в печной трубе? Ну и что, что вы соседки, меня же не беспокоит участь тараканов, ведь они тоже всегда где-то поблизости шныряют? И не надо рассказывать про священную женскую дружбу, во-первых, я не девчонка, во-вторых, если “дружба” предполагает хороводы голышом вокруг горящего котла с кислотой, то я точно пас. Вот без котла – другое дело… Все свои живописания и рассуждения я фиксировал невидимыми чернилами в дневник, пока он жирным капслоком не начал умолять меня остановиться и сделать перерыв. Потом я читал про разные виды подсвечников, чтобы уснуть, но и это не помогло. Гвиневра не просто не давала мне сомкнуть глаз. От её бесперебойной лихорадки меня буквально подбрасывало на кровати. Я и не догадывался, что девчонки могут так переживать из-за подружек. Наверное, со всеми такое случается в шестнадцать лет. Просто сидишь и чешешься весь на нервах, придумывая какие-то странные иррациональные переживания. Вот, например, а что если зомби-апокалипсис? А вдруг туберкулез? А все эти позеленевшие чумные мутировавшие отморозки? А это вообще законно, оставлять одну юную привлекательную девственницу со вторым размером груди в компании игроков в квиддич? Ну и что, что у них там переломаны кости и пробиты легкие, ну и что, что им самое место в реанимации. Никто не отменял здоровой мужской похоти. Сломанные ребра не помеха эрекции. О, как меня накрыло. Я буквально бегал по комнате в поисках пакета, накручивая самые безумные мысли и визуализируя самые похабные картины. Вся подборка ролевого порно пронеслась перед моими глазами: “Горячие сестрички-3”. “Гигантские шприцы-8”. “Эротическая неотложка-2”... Зачем мне пакет, я и сам не понимал, только чувствовал, что без пакета мне просто так отсюда не выйти. Как будто сама Гвиневра в этот момент координировала все мои суматошные действия. В конце-концов, я набрал немного печеной картошки с ужина, конфет, вареных яиц, теплых мягких булочек, при виде которых мне почему-то становилось не по себе, и сердце начинало биться чаще так, что аж пиздец подташнивало. Такова женская непостижимая логика: булки сливались в моем воображении с фигурой Маккензи в белом халатике, а халатик вплетался в сумрачное больничное пространство, изобилующее полуголыми мужскими телами, а мужские тела почему-то истончались, съеживались, бледнели, до одного изможденного обморочного, харкающего кровью и с темным нимбом спутавшихся волос… Но я гнал все эти сомнительные образы прочь, аргументируя это слишком сильной впечатлительностью и слишком насыщенной неделей. “Я просто иду проверить, всё ли там в порядке, — спокойно убеждал я себя, надевая рубашку задом наперед. — В конце-концов, вдруг Маккензи нужна помощь? Ей же даже в туалет не отлучиться из-за всех этих несчастных калек”. На выходе из комнат никто меня не поймал. Либо на то, где шарахается Гвиневра Диллинджер ночью, было плевать даже вездесущему старосте, либо, в этот момент мой организм активно вырабатывал свой секретный феромон, от которого я становился максимально неинтересен для всех окружающих. Бессонница и трезвость меня окончательно доконали. Еще бы немного, и я рухнул где-нибудь в коридоре, если бы Гвиневра не толкала мои ноги прямиком по лестницам. Короче, я шел в больничное крыло с мыслью, что нужно бы взять парочку отгулов за свой счет, чтобы хоть как-то восстановить ресурс. Отвлечься. Переключиться на что-то более… пацанское. Тупо отлежаться дома, в комнате, ничего не делая и залипая в… блять, здесь даже залипнуть не во что! В стену с барсуком, блин. В хуевы канделябры. Просто максимально аутичное времяпрепровождения. Чем тут вообще могут заниматься подростки, если КС и Геншин импакт еще не придумали? Неудивительно, что дети здесь постоянно шарахаются по замку, даже по ночам. Вот, например, какая-то чикуля в зеленом халатике настойчиво и упрямо тычется лбом в дверь госпиталя, как будто пытается пройти её насквозь. Ох уж эти волшебники. — Попробуй использовать дверную ручку, — говорю снисходительно. — Кстати, новый пароль от туалетной девы – “Удивительное недержание”. Вчера сменили. Девчонка дергается всем телом, как будто её только что включили, воткнув пальцы в розетку. — Oh non, s'il te plaît! — Кричит обморочно. — Не убивайте его, пока я не доем! Она начинает по-совиному озираться по сторонам как человек, который только что проснулся, а потом опускает на меня глаза, словно я какое-то феноменальное и безобразное препятствие на её пути. Типа смердящий огромный говорящий прыщ. Я тоже пялюсь, но как-то скромнее, можно сказать, даже застенчиво, потому что девчонка просто отпад: скинни бич, еще и в таком царском пеньюаре, полюбому какая-то пафосная домблдоровская племянница… Хотя, погодите-ка… Как будто бы я уже где-то раньше видел это заспанное хорошенькое личико, эти мягкие, цвета шампанского волосы, эту тонкую ниточку слюны в уголке губ, эту возбуждающую воображение родинку… Да это же… — Девка из поезда! — Девчонка из сна! — тычут мне в ответ пальцем в рожу. — Из какого, нахрен, сна?! — Из какого ещё поезда?! — Москва-Адлер, пятый вагон, третье купе! Это головокружительное уточнение окончательно выбивает её из колеи и она достает палочку, украшенную драгоценными камнями прямо как яйца какого-нибудь Фаберже. — Не знаю, что ты несешь, но пошла прочь, мразота! То, что это парень, я понимаю по пацанским жилистым рукам, высокому лирическому тенору и по непрерывно гуляющему кадыку. Чертовы андрогины, да откуда они вообще вылезают?! В чем пойнт выглядеть как женщина, это же реально геморрой, вот взять хотя бы меня! Это ж постоянно надо следить за тем, чтобы не зарастать волосами даже в ноздрях, вечно париться о фигуре, сидеть, сдвинув ноги, и я не говорю о всех этих попытках увлажнять себе все, что только можно, ведь девчонки буквально повернуты на увлажнении, а раньше-то мне казалось, что влажность важна только в трусиках! Но здесь без этого никуда – раз не намажешь лицо особым составом Маккензи (сок лайма, глизни, глицерин, моча мандрагор; всё один к одному) и на утро у тебя лицо напоминает поверхность Луны – нечто такое же желтое в кратерах. Другое дело мужики. Максимум гигиеничка на мороз. Для губ. Для рук. Для щек. Кто-то даже пятки гигиеничкой мажет. Но кто-то обходится просто слюной. Не осуждаю. В конце-концов, есть что-то извращенно-приятное в обкусывании губ. — Mon Dieu. Зачем ты мне все это рассказываешь?! Только тут я понимаю, что произнес весь свой прозаичный монолог об увлажнении вслух. — Не бери в голову, — говорю, натягивая на лицо самое дображелательное выражение, — на самом деле я ничего против таких, как ты, не имею. Знаешь, у меня и у самой в каком-то смысле гендерная дисфория. — Против “таких, как я”? — шипит андрогин, угрожающе целясь палочкой мне в нос. — Хочешь сказать, “чистокровных”? Пожимаю плечами с полным отсутствием всякого смысла в глазах. — Ну, если у вас это так называется... Видимо, я опять сказал что-то крайне непристойное для этой вселенной, потому что андрогина буквально начинает потряхивать. Я слышу его яростное дыхание, как у человека, который придумывает нечто изощренное, типа, представляет, как подвешивает меня за ноздри. — Только не надо колдовать, — заведомо предупреждаю, поднимая руки примирительно. — На мне это все равно… — Эверте Статум! — … не работает… Ах ты сучка… Если бы сам Мухаммед Али прописал мне мерцающий джеб, я бы не отлетел так далеко и эффектно. Наверное, если бы не фонтан со статуей единорога, в который я вписался, я бы кувыркался еще ярдов десять. Было слишком больно. К тому же, статуя прямо таки издала какое-то взбудораженное ржание прямо мне в ухо так, что реальность как будто расфокусировалась, и на секунду, как сквозь трещину мироздания размером с затяжку на колготке, я увидел удивленное лицо кассира Пятерочки в красном фартуке, которая застыла над своей пикалкой, глядя прямо на меня, и вдруг сказала: “Больше никаких дорам на ночь”. Иллюзия тут же рассеялась. Картинка стабилизировалась. Но я все еще не могу и слова произнести, а андрогин уже напирает, злорадствуя и веселясь. — Ты, — говорит, вышагивая по коридору и любуясь своей палочкой, — действительно une folle. Чокнутая. Как такому ничтожеству вообще пришло в голову открывать рот в моём присутствии? Всё понятно. Это он. Тот самый британский волшебный буллинг от элитного высокорангового небыдла. Не знаю, как это работает, но это уже второй слизеринец, который с удовольствием размазывает меня по стене парой сим-салабимов… Вот же уроды, слов нет. Ну ничего… Пора продемонстрировать свои навыки самообороны, которым меня учил батя. Первое: ввести в замешательство с помощью фальшивых предъяв и угроз. — Ты чё, — говорю, поднимаясь и отряхивая юбку, — совсем охренел? Ты знаешь, кто я? Зачерпываю воды из фонтана в ладонь. Умываю лицо. Делаю пару освежающих глотков. Наматываю на кулак ручку пакета, который я спасал пока летел, прижимая к груди. В ушах все еще гудит. В башке настоящая каша. Возможно, у меня сотрясение, но это даже хорошо. Это поднимает во мне праведный гнев всех замызганных ущемленных маленьких толстеньких девочек с уродливой стрижкой. — Ты знаешь, — спрашиваю, вкладывая в голос реальное предостережение, — у кого еще глаза разные были?! — Dis donc… elle est toujours en vie, — цедит халат, с театральным разочарованием, глядя на то, как я ползу в его сторону. А я практически ползу. Прихрамывая. Волоча пакет. Щуря один глаз, потому что он вдруг стал как-то хреново видеть. Рожа у меня в этот момент самая недобрая. — Имя “Волан-де-Морт” тебе о чем-нибудь говорит?! — наезжаю снизу вверх совсем потеряв всякий страх и сильнее сжимая пакет. — И, кстати, по-французски я тоже умею. Вуле ву куше авек муа?! Второе: воспользовавшись замешательством, обезоружить противника, въебав ему со всей дури. Пока андрогин в полном восторге то ли от моего бесстрашного куража, то ли от моих лингвистических познаний, локтем выбиваю из его руки палочку и даю снизу такой апперкот в челюсть, что магия начинает коротить в глазах. Отшатнувшись в сторону, он в недоумении смотрит сначала на меня, потом начинает взглядом искать палочку на полу, но я не даю ему поблажек и тут же осаживаю пакетом прямо по башке, предварительно раскрутив тот в воздухе. Убийственный маневр, достойный школьного ниндзя. — Эй! Ты что творишь?! — орет слизеринский сучонок, пока я сосредоточенно и методично избиваю его пакетом с картошкой. Пардон? — Удар. — Бомжур? — Удар. — Са ва? Воспользовавшись заминкой, в которой лягушатник с мрачным ужасом пялится на кровь, которая некрасиво капает из его носа прямо на пеньюар, ногой в блейзере отшвыриваю палку в сторону, как будто пробиваю пенальти. — Селяви епта. Больше никакого читерства. Будем решать вопрос по-мужски. Хотя, в нашем случае… Как “баба” с “бабой”. Мои фигуральные кавычки он, конечно, не может распознать, зато отсутствие палочки разжигает в его глазах что-то древнее и первобытное. Как австралопитек, вынужденный спасать свою задницу голыми руками сражаясь с саблезубым тигром, он, воя и рыча, вцепляется мне в волосы с яростью амазонки. Так вот, значит, как это ощущается… Прямо как тогда, когда я в первый и последний раз в жизни согласился на уговоры бывшей сделать эпиляцию полосками воска на ногах… Но я тоже не нуб. Сцепив зубы в немом исступлении, зажигательно прописываю ему с колена в пах. — Так у тебя все-таки есть яйца? Он падает, словно срезанный колос, и уволакивает меня за собой, все еще остервенело царапаясь. Переворачивает на спину и, ощутив какое-то свое полное отчаяние, забыв о всех приличиях и манерах, начинает дубасить моим затылком каменный пол. Благо под моей рукой пакет с едой. Мне хватает ловкости вытащить одну картошину и, словно булыжником, зарядить прямо в висок слизеринского уебка. Еще пару минут мы молча и даже старательно, почти вдумчиво, лупим друг друга самыми грязными и неиллюзорными методами, как две барахтающиеся на полу мартышки, пока я наконец-то не забираюсь сверху и не обрушиваю картошку прямо в рожу блаженного говнюка. — Это тебе за “ничтожество”. Бью, а он только лениво отворачивается и поджимает губы. — Это за поезд. Черт… Почему мне начинает казаться, что ему это даже нравится?! — А это, — говорю, размазывая печеную картошку по физиономии, — за блядского дракона. Продолжать у меня нет сил, поэтому, падаю рядом. Становится так тихо, что слышно только как мы глубоко и основательно дышим, как после марафона. — За какого еще дракона? — спрашивает андрогин, вытирая со щеки картошку и равнодушно сбрасывая её на пол. — А ты не догадываешься, мистер “красный идет к моим туфлям”? — достаю из пакета мятое вареное яйцо и горестно кривлю рот. Ну вот. Маккензи даже жрать будет нечего. — А… Так это была ты? В шлеме. — Из его голоса выветрилось всё жеманство. — Не бери в голову. Ты просто подходила под описание. — Под какое еще описание? Он молчит, а я думаю: как хорошо иногда вот так вот просто выплеснуть пар где-то в холодных пустых коридорах древнего замка, где свищут ветра и никому нет дела до того, что ты устроил мордобой прямо под дверьми госпиталя с каким-то травести. Всю тревогу и беспокойство как рукой сняло. Никаких мыслей о Блэке. Да я как заново родился. Прямо таки пересмотрел свои приоритеты. Или это Гвиневра внутри меня просто бахнулась в обморок от такого представления? Как бы то ни было, достаю из пакета остывшую и помятую картошку и откусываю смачный кусок. Все-таки, этот пиздюк в халате заставил меня потратить уйму калорий. — Описание самое minimaliste, — наконец-то отзывается андрогин. — Пугало. Воняет. — Да там все подходили под это описание! — возмущаюсь. — Была жара. Все воняли! А эти чудовищные жаропрочные доспехи? Покажите мне этого дизайнера, наверняка это тот же самый чувак, который придумывал костюм брони имперских штурмовиков из “Звездных войн”. — C'est terrible, — фыркает слизеринец. — Они до сих пор используют материалы, которые устарели еще в шестнадцатом веке. Ведь кожа в них совершенно не дышит. Как будто не изобрели арамидных тканей и огнеотталкивающих чар… — Да какая кожа! Мне тупо нечем было вздохнуть. А этот шлем, который невозможно снять, не вывернув себе шею? От подкладки пахнет, как от козлиной жопы, забрало вечно заклинивает, ни пизды не слышно… Но с другой стороны, если бы не этот костюм, то меня бы прожарили как филе-миньон. — Забавно. — Если ты считаешь это забавным, то тебе бы не помешало обратиться к психотерапевту. Размазывая кровь по кружевному белому платочку, потрепанный, но все еще изысканный в своей побитости пацан проверяет, не сломан ли у него нос, и болезненно куксится. Рожа его с игривой родинкой, расписанная всеми оттенками красного, уже не кажется такой возбуждающей. — Я искал кое-кого, — заявляет он, аккуратно складывая платочек. — Кое-кого с Пуффендуя. — Надо же. И кого же? — Девчонку. Которая была на огородах. — Знаешь, мы буквально живем на огородах, — тщательно пережевываю сухую картошку с самым невозмутимым лицом. — Поэтому, ценю твой ход мыслей. Если нас нет на уроках и мы не спим, значит, стопудово мы на огороде. А что она, собственно, сделала? — Видишь ли, — выразительно моргает он в мою сторону. — Одному моему хорошему… другу был нанесен самый отвратительный и самый грязный удар… Картошка застревает у меня где-то в горле и мне приходится прикладывать неимоверные усилия, чтобы никак не выдать себя какой-нибудь палевной мимикой. Силой воли продавливаю крахмальный ком в пищевод. — Вот как, — говорю, откашлившись. — Просто жуть. — Ты не знаешь, кто бы это мог быть? Хм… Действительно, кто бы это мог быть? — Это по-любому Фэй из восьмой. Он смотрит пристально, а я в ответ смотрю с такой же честной, буквально младенческой искренностью в глазах, словно других вариантов и быть не может. Бедный пацан и не догадывается о моей изобретательности и коварстве. Ведь Фэй на самом деле из девятой. — Фэй из восьмой, — повторяет халат, удовлетворенно. — Да, именно, — поддакиваю. — Ты её узнаешь. Мутная девица… С ней нужно быть начеку. У нее в голове всякое, — кручу пальцем у виска. — Если ты меня понимаешь. Если кто и мог с Пуффендуя отмочить что-то незаурядное, так это она. Про себя мы её называем “Возмутительная Фэй”. Лицо андрогина тут же озаряется самодовольной и пиздец какой жуткой улыбкой. Как сказал бы Марк: “Прямо распутинской”. Глаза зеленые-зеленые, как два сверкающих криптонита. Кровь на губах, прямо как смазавшаяся помада. Еще немного, и он бы наверняка чудовищно захохотал, как Дракула, но тут в глаза нам ударил резкий свет и мы, жмурясь и стоная поползли в тень. Просто два упыря, вымазанных в крови и картошке. Грязные, потрепанные, один в халате, другой с рваным пакетом. Точь-в-точь бомжи под железнодорожным мостом с попойки. — Святой Мунго! — раздается над нашими головами испуганный возглас Маккензи. — Что здесь произошло?!