Неизвестная история грязнокровки

***

Всем привет. Вам наверняка отлично известен мальчик-который-выжил, но мало кто знает о мужике-который-выжил-из-ума, и это я – Давид Эрман, двадцать восемь лет, телец, молодец, креативщик и дерьмовый планировщик. С древнебиблейского моё имя означает “любимчик”, но с поправкой – явно не судьбы. Я вообще по природе не религиозен, но всё чаще задумываюсь о том, чтобы обратиться в веру и уточнить у каких-нибудь высших сил: “Какого хрена? Господь всемогущий, кто тебя натолкнул на мысль, что в этом мире не хватает такс, манчкинов и людей с очень короткими ногами, которым приходится вставать на стул, чтобы их заметили, и носить пятнадцатисантиметровые каблуки?» С разбегу я встречаю на своём пути очень большую и серьёзную проблему, и это вовсе не презрительно-ненавидящий взгляд скрученного и обезвреженного слизеринца (ах, адское пламя моих чресел, опьяняющий яд моих мыслей – поёт Гвиневра), это сраный, мать его, муравейник. Муравейник возникает под моими ногами так внезапно, что я не успеваю совершить резкий манёвр и просто увязаю в куче, сучу ногами, грязно матерюсь и угрожающе махаю палкой, пока меня не вытаскивают за шиворот, ставят на колени и приставляют волшебную палочку к затылку. — Так, давайте тут без этих вот припиздонов, — агрессивно шиплю на мужика, который вырывает из моих рук корягу, отбрасывает её в сторону, и со знанием дела хлопает меня по бокам. — Огнестрела с собой не ношу, колюще-режущего тоже. Блюстителей лесного магического правопорядка мало интересуют мои оправдания. Один из них, здоровый и густобровый с бакенбардами как у какого-нибудь гусара, бесконечно прочищает горло и громко сплёвывает в кусты, пока осматривает местность. — Ну что там? — гаркает он, высвечивая лучом от палочки огромное дупло в старом дубе. — Это они? Его второй напарник – длинноносый плохо подстриженный нищеброд в поеденном молью пальто, светит мне палочкой прямо в глаза и въедливо изучает зрачки. — Это просто дети, — делится он своим охуительным наблюдением, и наконец-то отводит в сторону от моего лица волшебный фонарь. Боковым зрением я замечаю по соседству такую же коленопреклоненную фигуру Блэка, упрямую и молчаливую. Губы поджаты, брови сведены, взгляд в землю. Видимо, очень старается не сказать чего-нибудь лишнего, что-нибудь из серии: “Да вы знаете кто я, кто мой батя, да он вас без волшебно-смазочного материала перед веб-зеркалом в моей спальне”. Правильно, Блэк, молчи. Всё, что скажешь, используют против тебя в той же последовательности и в тех же позах. — Ты уверен, что это не пожиратели смерти? — решает на всякий случай уточнить гусар, явно лелея в душе какую-то надежду на то, что мы парочка особо-опасных революционно-настроенных левых. — Я уверен, — терпеливо отвечает носатый, выпрямляясь. — Ты осмотрел их руки? У них нет метки? — Я осмотрел их руки. Вы же знаете, шеф, что они всегда используют несмываемые маскирующие чары и чароотталкивающий тональный крем. — Хм… И это точно не дементоры? — Это не дементоры. Очень громкий вздох разочарования. — Мерлиновы тестикулы, я надеялся, что тут будут дементоры, — топает здоровяк в нашу сторону, и я вижу его грязные стоптанные сапоги. Мужик прямо вышагнул из какого-то дарк-фэнтези, типа Ведьмака. — Мне обещали дементоров в Запретном лесу, — продолжает жаловаться он, почёсывая живот. — Я надеялся проверить, есть ли ещё патронус в пороховницах. Может, это доппельгангеры? Странный скулящий собачий звук доносится со стороны Блэка, и я понимаю, что он на грани. Вот-вот сорвётся. Вот-вот выскажет всё, что у него накопилось за эту недолгую дрянную, но захватывающую жизнь. Такой напряжённый профиль я видел только у менеджеров на планёрках перед Новым годом. Расслабься, пацан, а то палишься. Сделай вид, что ты просто хочешь в туалет. — Нет, это не доппельгангеры, — отрицательно качает головой длинный в драном пальто. — Возьми их слюну на всякий случай, возможно, это Нотт и Мальсибер под оборотным зельем. — Вы же знаете, шеф, что Мальсиберу не требуется оборотное зелье. — У тебя все так просто, Ласоцки, что ты и сыворотку правды запросто сваришь из сливочного пива и мочи дракона! Что, разве ты не знаешь, что он хитёр? Это может быть обманный маневр. Обыщи их как следует. Особенно девчонку. Она подозрительно спокойная. Подозрительно спокойным я буду только в обнимку с Джонни Уокер “Блэк Лэйбл”, желательно, где-нибудь в клубе с красивыми девчонками, танцующими на барной стойке в одних трусах. Или в могиле. Хотя Марк утверждает, что даже после смерти я продолжу испытывать тревожность будучи трезвым и мёртвым, но я стараюсь об этом не думать. Правила мне ясны, действовать нужно незамедлительно, поэтому, я беру пример с Блэка и начинаю активно дёргать глазом, беспокойно вздрагиваю, как спящий кентавр, которого кусает слепень, и издаю потусторонние всхлипывающие звуки. — Шеф, возможно, вы были правы, — присаживается напротив меня вшивое пальтишко, — у девчонки наблюдаются признаки интоксикации, оборотное зелье теряет свой эффект. Очень скоро мы увидим, кто прячется за этим миленьким личиком. Вон, у неё и глаза разные. — Ты совсем дебил, или да? — слышится сбоку тихое рычание Блэка. — Она просто невменяемая. Это он так, типа, за меня заступается? О, сладкое королевство моих грёз, о, дивный единорог, бьющий копытом в моё чуткое сердце… Стоп, погодите-ка… Этот неровно подстриженный сказал “миленьким личиком”?! — Мужик, я тебя предупреждаю, — говорю резко и серьёзно, — мне нет семнадцати. Знаешь, что это означает? — Ну… — чувствуется очень сильное напряжение мозговой извилины, отвечающей за умение делать логические выводы. — Что тебе шестнадцать? Чёрт, не в дых, а в пах! — Заканчивай с ними нянчиться, Ласоцки, лучше обыщи как следует, — снова кряхтит и сплёвывает здоровяк с бакенбардами. — А пока что объясните мне, детки, что вы тут делали в такое время? Мы с Блэком отвечаем одновременно, как по команде: — Собирал дремоносные бобы. — Делали закладки. Наши взгляды врезаются друг в друга обоюдно, одновременно и с огоньком, и в них только один взаимный вопрос: “Какие ещё, нахрен, закладки?!” Какие ещё, блин, в жопу, закладки?! Почему нельзя было придумать что-то невинное, типа дерьмоносных бобов?! Почему этот слизеринский невротик не мог предупредить насчёт того, что у него уже всё готово, план-капкан в действии, гороховая отмаза, достойная стать оправданием прогула физры? — Дремоносные бобы? — тем временем понимающе тянет Ласоцки со вздохом. — Завтра зельеварение первым уроком, да? Я тоже всегда собирал их накануне. Иначе нельзя. Они же падают и сразу прорастают. И за ночь до самого неба. О, смотрите-ка, и правда бобы… С этими словами он достаёт из кармана мантии Блэка маленький кулёк и высыпает из него себе на ладонь чёрные горошины, а у меня чуть ли челюсть не заклинивает от возмущения и шока, потому что никакие это не бобы, это, сука, мои безоары, и я понятия не имею, в какой момент этот хитровыебанный паренёк у меня их стащил. Он меня щупал, он меня щупал, хихихи, такие ловкие руки, первый физический контакт – самый важный! Да что ты несёшь, тебя же просто обчистили, как лохушку! Воспользовались твоей наивной простотой и близорукостью, спёрли камни, развели щелчком пальцев по-цыгански, проверь, может, он и карманы твои спиздил! — А что за закладки? — нависает надо мной мужик в пальто. — Книжные, что ли? — Да, знаете, мне иногда нравится уединиться в лесу, чтобы заняться рукоблудием. То есть, рукоделием, — изображаю наивную улыбку сельской дурочки. — Природа. Ножницы. Крафтинг. Хэнд-мэйд из натуральных материалов… Только не проверяй, что у меня там за пазухой. Нет. Не лезь туда, туда не надо, мужик, просто поверь. Руки свои держи при себе, я сказал! Тебе же лучше будет, поверь, просто узри отчаяние в моих глазах, просто прочувствуй мой охуенно панический вайб! — Книга тут и правда есть, — сообщает носатый, доставая основательно свёрнутый рулон “Полировщика палочек”. — Точнее, это не книга, это журнал. А я тебя предупреждал. — Проверь её, — отзывается со скукой гусар, ковыряясь веточкой в зубах. — Уверен, что это сборник тёмной запрещённой магии. — Это плохая идея, — говорю, вкладывая в свой взгляд всю силу, которую только один мужик в женском обличье может транслировать другому мужику, чтобы предупредить его о неизбежном. Ласоцки, кажется, что-то начинает подозревать, по крайней мере, его уродливые неровные брови сходятся в одну не менее мохнатую страшную конструкцию, но он вдруг припоминает, что при исполнении, и всё-таки раскрывает журнал на рандомной странице, освещая её лучом света. Я прямо вижу, как его глаза поспешно бегают по строчкам, постепенно стекленея, а бровь так же неумолимо сползает ниже, аж до самого кончика носа. Когда он, наконец-то, отрывается от чтения, я вижу выражение лица одного несчастного уставшего от жизни холостяка с достатком ниже среднего, который не очень-то и сильно любит свою работу. По крайней мере, не настолько. — Ну что, нашёл что-нибудь? — интересуется здоровяк. Также аккуратно свернув журнальчик обратно в рулон, Ласоцки думает. — Знаете, шеф… Ага, кажется, сейчас он скажет, что хочет уволиться. — … это не сборник тёмных заклинаний. Но я бы назвал его содержимое потенциально опасным. Пожалуй, я пока что придержу это у себя. Да в смысле?! Ты должен был предложить его сжечь, продезинфицировать руки, попросить выколоть тебе глаза, прорыдаться, что там ещё обычно делают натуралы после просмотра “Горбатой горы”?! “Сохрани его, Дэвид Эрман, это мой любимый выпуск…” Сглатываю, вспоминая самоотверженное лицо Ванессы, воюющей где-то сейчас на кладбище под радужным развевающимся флагом… — Оставь это как улику, — с одобрением отзывается шеф. — Покажем в управлении. Мало ли… Наконец-то смирившись с тем, что мы просто парочка бестолковых школьников, которые не имеют при себе ни агиток, ни самодельных бомб, начинённых столовыми вилками и гвоздями, нам разрешают подняться с земли. — Я – начальник группы обеспечения магического правопорядка в этой дыре Мразобров, а это — инспектор Ласоцки, — представляется бакенбард, пока мы с Блэком молча отряхиваем колени. — Как вы уже догадались, на территории Хогвартса сейчас идёт массированная атака вражеских сил, и мы ищем диверсантов, партизан, беглых преступников, мятежников, заговорщиков, волков в овечьей шкуре, пропагандистов, вампиров и всех, кто может быть заодно с так называемым самопровозглашённым Тёмным Лордом. Поэтому, если вы знаете кого-то, кто именует себя как “пожиратель смерти” или встречали здесь подозрительных личностей, незамедлительно сообщите нам об этом. — Кроме вас и этой… — Блэк кивает в мою сторону, задержав на мне пристальный взгляд слишком долго, — я никого здесь не встречал, сэр. Итак, мой выход. Пиздеть или не пиздеть – вот в чём вопрос. Я парень сообразительный, прекрасно понимаю, что означают эти убийственные предупреждающие гляделки. Сейчас мы либо играем по одну сторону сетки, либо, я руиню остатки зарождающейся симпатии, тушу искру по-пионерски, нассав на неё сверху под свист завывающего ветра, перехожу под программу защиты свидетелей, официально выступаю за традиционные ценности и против наркотиков, и навсегда попадаю в Черный список Блэка, то есть – список, который чернее самой чёрной дыры, поглощающей свет (надеюсь, достаточно описал масштаб катастрофы). Либо, я просто говорю: — Нет, я никого не видела здесь, кроме вас и этого… — киваю в сторону Блэка и дублирую очень страшный взгляд. — Честно-честно. По сложному выражению лица трудно определить, что он испытывает в данный момент кроме перманентного раздражения и недосыпа, однако, кое-какой мускул, отвечающий за мимолётное расслабление булок, всё-таки дёргается. Для волшебных копов моего “честно-честно” достаточно, чтобы пожать плечами и начать соображать, как же безопасно отправить нас обратно в замок. — Слушайте сюда, детишки, — говорит начальник Мразобров, топча землю огромными брутальными сапогами. — Вам здесь ошиваться не следует. В этой местности в любой момент может объявиться нежелательное лицо номер один, к тому же, до нашего сведения дошло, что дикие дементоры свили здесь гнездо. Поэтому, мы отправим вас в школу под присмотром патронуса. Следуйте за ним, он выведет вас к замку. Это чтобы вы вдруг чего-то не удумали. Каждый ваш шаг нам доложат, так и знайте. Застыв посреди полянки с заложенными за спину руками, он бросает многозначительный взгляд на своего помощника. — Ласоцки, мы не можем отправить с ними твоего патронуса, ты же понимаешь это? — Я понимаю, — смиренно отвечает тот. — Значит, ничего не остаётся, кроме… Ох, давненько я этого не делал… Кхм… Ещё минуту мы все трое безмолвно следим за тем, как начальник магической службы правопорядка, откашлявшись и прокряхтевшись со звуком засорившегося унитаза, прицеливается и густым басом, наконец-то, призывает: — Экспекто патронум! Тонкая струйка мутно белого цвета вырывается с конца его волшебной палочки, вызывая у всех смутное тоскливое чувство, связанное с такими словами, как: “старость”, “импотенция” и “эрекционная дисфункция”. — А я вам говорил, что нужно бросать курить, — уныло заявляет Ласоцки. — Мерлиновы нерождённые дети… — голосит Мразобров, всматриваясь в утоптанную траву, где светится мутное пятно напряжённого колдовства. — Что это такое? — Кажется, это мёртвый ёж, — подходит ближе Ласоцки. — Хм… Он не мёртвый. Он просто спит. Ночь же. — Ежи – ночные животные, — нетерпеливо вмешивается Блэк, нервно потирая висок. — Парень прав, шеф, — поддерживает инспектор. — Ежи охотятся по ночам. — Тогда это нарл! — возмущается гусар и топает ногой. — Эй, подъем! Вы только посмотрите на него, спит и в ус не дует, как в министерстве после обеда! Повезло же мне, достался самый ленивый патронус в мире. Он такой же безвольный, прямо как ты, Ласоцки! В какой-то момент наши глаза с инспектором “стригусь сам и вам не советую” встречаются, и я улавливаю в них тихую просьбу его пристрелить. Внезапный громкий собачий лай заставляет нас вздрогнуть. Больше всех прошибает Мразоброва. От него до меня доносится ударная волна испуга, особенно, когда он направляет палочку в сторону Блэка и вопит: — Пацан, ты что, сдурел?! Зачем ты только что лаял, похлеще голодного грима?! — Нарлы боятся собак, — пожимает плечами тот с такой невозмутимостью, как будто у него дома все друг друга с утра будят подобным образом. — Видите. Он очнулся. И правда. Общий вздох изумления и умиления при виде проснувшегося дохлого ежа, издают все, кроме Блэка. Скатавшись в колючий шар, это плазменное привидение жутко шипит и дёргает крошечным носом. — Впечатляет, — констатирует Мразобров, выпинывая патронуса из травы. — С такими мозгами тебе нужно к нам, парень. А то, не приведи мерлиновы проблемы с психикой, ещё свяжешься с самопровозглашённым Этим-Самым… Склонившись над землёй всей своей мощной фигурой средневекового дровосека, он даёт ежу последние указания и обращается к нам. — Следуйте за проводником. У него хорошее чутьё, он найдёт безопасную дорогу к замку. Учтите, что он может стрелять иглами. Больше не торчите в лесу после отбоя. Дремоносные бобы собирай до заката, парень. А с тебя, девочка, закладка. Полностью удовлетворённый своей назидательной речью, Мразобров подгоняет нас в сторону тёмной чащи. Я – само девичье прилежание – молча и фанатично следую за узкой, слегка сгорбившейся под тяжестью чужого идиотизма, спиной Блэка, но прежде чем мы скрываемся среди кустов, всё-таки спрашиваю: — Самопровозглашённый Этот-Самый… Он… Почему он вообще напал? Ласоцки молчит. Мразобров пожимает плечами, изобразив на лице глубокую задумчивость. — Кто его знает. За ним такое водится, — наконец-то произносит он, сплюнув в сторону. — Наверное, переживает очередной депрессивный эпизод.

***

Забираю свои слова обратно, я – само везение. Я существую вне основного повествования, вне контекстов и пространства смыслов, поэтому, меня не колышет ни Воландеморт, ни его тёрки с Дамблдором. Мои действия никак не повлияют на развитие событий, не станут той бабочкой, что поднимет цунами, не создадут диссонанс и не нагонят саспенс, поэтому, я могу просто забить и позволить ежу вести меня сквозь бурелом навстречу долгожданному ночному зажору, о котором я думаю уже целую вечность, то есть, с того самого момента, как только закончился завтрак. Мне плевать на всё, что тут происходит. Я уже не помню, с чего начался этот день, потому что время здесь непредсказуемо, концентрированно и сурово, как неразбавленный спирт, от которого меня очень быстро уносит. Поэтому, именно сейчас я позволяю себе немного помечтать о большом горячем сочном невпихуемом ни в одну ротовую полость бургере с двойной порцией… — Ты могла бы не озвучивать свои мысли вслух? Я могу не озвучивать свои мысли вслух, но как объяснить парню, что это побочный эффект от его присутствия? Что он как-то хреново на меня влияет, что у нас с ним нездоровые и явно абьюзивные отношения, и мне это абсолютно не в радость. Что он украл мои безоары, как последняя мразь… — Эй, уймись уже, поганая грязнокровка. Ты всё ещё говоришь вслух. — Следи за языком, мамкин психопат, ты хоть в курсе, что пытки в этой стране запрещены со времён Иисуса Христа? Он резко останавливается впереди, чтобы как следует хлестануть каким-то заклинанием по ближайшей берёзе и так же порывисто разворачивается, с лицом, от которого у меня мурашками покрываются даже ногти. — Ты сама ко мне припёрлась, — шипит, не моргая. — Издевалась… Заблевала весь дурмстрангский ковёр… Ты хоть представляешь, сколько он стоил? — Продолжишь в том же духе, и в следующий раз обнаружишь на своём зеркале послание говном фестрала о том, какой же ты ебанутый, отвечаю, — бесяче давлюсь улыбкой. — И что-то мне подсказывает, что смертей ты видел достаточно, чтобы суметь его прочитать. Марк бы сейчас сказал, что я нарываюсь. Да. Я нарываюсь. Никогда не умел удержаться от комментария, способного выкрутить мошонку даже такому психу, как Блэк. Но весь азарт и ублюдское веселье сходят на нет, когда Регул Дьяволович хватает меня за шею и прижимает к стволу дерева. И на этот раз во мне нет ни капли спасительного обесчувствователя. — Я бы прикончил тебя быстро и без малейшего колебания, — признаётся он очень близко, так, что я могу почувствовать запах арбузной жвачки. — Но меня кое-что беспокоит… — Дай угадаю. Чёлка лезет в глаза? — таращусь нагло, хватая ртом воздух. — Я могу подстричь, я в этом профи. В любом случае, меня беспокоит… гораздо больше всяких вещей, поверь, чувак. Не в моём положении следует радоваться, но мысленно я благодарю Гвиневру за то, что она не пытается хотя бы сейчас продемонстрировать своё искусство громкого мазохизма… — Почему он тебя не убил? — сильнее сжимает пальцы Блэк, чуть ли не отрывая меня от земли. — Ты что, какая-то особенная? — Угу, — мычу, установив зрительный контакт, а сам уже во всю коленом намечаю цель для коварной атаки. — Я избранная. Прости, парень, но мне придётся перейти этот последний, разделяющий нас, рубеж. Да, подло. Да, не по-пацански. Да, грязно… Но яйца ты потом как-нибудь склеишь, а вот башку мне Снейп обратно уже не пришьёт… То, что я снова произнёс это вслух, я понимаю по бледной маниакальной улыбке на таком же нездорово-обескровленном лице. Коленом Блэк плотно прижимает мою расшалившуюся ногу обратно к дереву, и это очень плохой момент, чтобы, игриво, блять, хихикнуть. Никаких пошлых мыслей. Вот так. Нужно подумать о чём-то грустном. Вспомнить самые драматичные эпизоды моей жизни… Отхуяренные пальцы. Ревущий безжалостный шредер. Тройка по ИЗО за год. Последние минуты “Реквиема по мечте”. Первая попытка купить презервативы, на которые не хватило двух рублей. Полуфинал чемпионата Европы по футболу в две тысяча восьмом… Ох, блин, глаза уже на мокром месте… — Избранная для чего? — вдруг прерывает череду отвратительных воспоминаний Регулус Блэк, явно впечатлённый моей скатившейся слезой. Ответ вырывается сам собой, как давно заготовленный панч. — Для тебя. Стоило мне только расклеиться от флешбеков, как Гвиневра воспользовалась ситуацией в свою пользу и развела тут романтическую ебалу! А ведь мы ещё так ни до чего и не договорились! — Завязывай, — закатывает глаза Блэк, внезапно разжав пальцы. — Меня от этого уже тошнит. К тому же… Я не интересуюсь девчонками. Лучом сканируя дорогу под ногами, он выискивает нашего колючего провожатого в траве и, замерев, очень тяжело вздыхает. — Ох, проклятье… Он опять заснул. Так мы никогда не дойдём. Потирая шею, я подхожу ближе, делая вид, что меня волнует протухший от бездействия патронус. На самом деле, в голове у меня зудит совсем другой тревожный звоночек. Что значит: “не интересуется девчонками”? Будет ли стрёмно, если я вдруг спрошу совсем ненавязчиво, как бы между делом, читал ли он когда-нибудь “Маленький голубой журнальчик с некоторым, так сказать, провокационным контентом”? Что он думает о триста пятнадцатом выпуске? Знаком ли он с Ванессой Моран, потому что (и я уверен на все сто), такая девчонка, как Ванесса, общается с парнями только в двух случаях: если их зовут Винсент Моран, и если они, блять, чёртовы полировщики палочек… Правда, есть ещё мой случай, но это, скорее, исключение. Блэк присаживается на корточки возле ежа и начинает тыкать его своим длинным пальцем. — Может, тебе опять стоит погавкать, — уточняю, подойдя ближе. — Это не поможет. Он уже успел изучить наш запах… — задумчиво отвечает слизеринец и вдруг неожиданно спрашивает, — почему ты не рассказала им правду? — Кому? — хмурюсь. — Мразоброву и его плешивому помощнику? Да нафига мне эти проблемы? Я предпочитаю держать нейтралитет. Знаешь, у нас на Пуффендуе правило: не влезать в групповушки с участием Гриффиндора и Слизерина. Мы трудоголики… — О нет, заканчивай, мне уже не интересно. — …а не борцы за добро и справедливость. Подметай, удобряй, хуйнёй не страдай – это наш девиз, надеюсь, ты в курсе. — Вы грязнокровки, вот и копаетесь в грязи. — А вы голубокровки, и копаетесь в… других не более чистых анатомических отверстиях, ну и что? Внимательно слежу за реакцией. Гнев, стыд, смущение? Нет. Никаких симптомов оскорблённого самолюбия. Только желчное презрение. — Мне даже разговаривать с тобой тошно. — Так иди поблюй. Волосы тебе подержать, надеюсь, не нужно? Очень медленно его взгляд обращается в мою сторону и также медленно мрачнеет до стадии “я определённо осознаю, что совершил большую ошибку, когда в прошлый раз открыл дверь и не отстрелил тебе башку”. Гвиневра разве что не повизгивает от счастья. Какой же он классный! Блин, какого чёрта, почему ты не могла влюбиться в Мерлина? Он же тоже латентный психопат. Вы были бы идеальной парой. Ты бы каталась по полу и верещала, обмазанная мёдом, он бы натравливал на тебя своих муравьёв… — Слушай, я уже очень давно хочу кое в чем тебе признаться, — говорю, поддевая светящегося ежа носком кроссовка и переворачивая его кверху лапками. — Есть что-то, в чём ты мне ещё до сих пор не призналась, Гвиневра Дебиллинджер? — флегматично спрашивает Блэк, щекоча гладкое ежиное брюшко. А я просто ничего не могу из себя больше выдавить, кроме грудного идиотского “хыхы”, потому что… ой, что это такое, Регулус Блэк узнал моё имя? Да, конечно, не все мои тридцать пять потрясных креативных имён от Драздрапермы до Пепперони, но вряд ли это его хобби – выяснять, как зовут девчонок, которых он так и не смог убить. Да пацан просто на меня запал, тут и к бабке не ходи. — Во имя беспощадного Салазара прекращай так жутко ухмыляться, тупая грязнокровка, — рычит он. — Так в чем ты хотела признаться? — Ежа голой жопой не напугать, — довольно складываю руки на груди, поглядывая сверху вниз. — Но ты, конечно же, хочешь попробовать, — заключает Блэк не без издёвки. — На самом деле, эта информация может тебя шокировать. Но я уже давно несу её в себе. — Пожалуйста, без подробностей, — морщится он брезгливо. — О, Медуз Мерзейший, кажется, я догадываюсь, что ты там несёшь в себе, чудовище… Просто отойди куда-нибудь. Сядь вон там, под Гремучей Ивой. — Ну не до такой же степени! — возмущаюсь. — Я всего-лишь хочу по-маленькому. Что естественно, то не безобразно. И я тут прикинула… Знаешь, что может разбудить спящего зверя? Душ. Гарантирую. Инфа из учебника биологии. Что с тобой? Блэк? Почему у тебя такое лицо, как будто ты забыл выпить свои таблетки? Только не говори, что у тебя астма, я понятия не имею, что с ней делать! Искусственное дыхание?! Не поднимаясь с земли и не меняя позы, тихим и каким-то умиротворенным голосом он уточняет: — Я правильно понял, ты хочешь обоссать патронуса начальника службы магического правопорядка? Наши взгляды пересекаются, и я вдруг понимаю, что вообще-то я хотел сбегать до озера, которое уже виднеется за деревьями, и набрать воды в какую-нибудь банку, но теперь уже хрен знает. Теперь передо мной открываются доселе невиданные перспективы... И как-то так получается, что следующую фразу мы снова произносим одновременно с чувством, с толком, с расстановкой, дублируя слово в слово: — Да ты просто больное на всю голову животное!