Неизвестная история грязнокровки

☽ ↯ ☾

— Поверить не могу, что Пожиратели Смерти напали на Хогвартс. Как им только наглости хватило! Бетси Батт зачерпывает белую вязкую жижу из ведра и выливает её в маленькую лунку в земле. — Вся школа теперь на ушах, а профессор Дамблдор решил увеличить количество часов на изучение Защиты от темных искусств, — продолжает негодовать она. — Как будто у нас полно свободного времени! А кто будет убирать совятню? Оказывать эмоциональную поддержку кентаврам в период полового созревания? Обрезать молодых цапеней? Следить за побегами Догони-кустов в конце концов? Они же постоянно сбегают и прячутся в мужской раздевалке игроков по квиддичу! — И не говори, — ноет Маккензи, налегая на лопату и выкапывая следующую ямку, — в прошлый раз, когда мне пришлось зайти в раздевалку гриффиндорской сборной, моё зрение лишилось своей непорочной девственности. “Это твой долг, Маккензи, — сказала я себе, — будь смелой. Ведь ты будущий целитель. Тебе нужно привыкать к мужской неприглядной анатомии. Обнажённые тела не должны взывать к твоим низменным инстинктам. Тебя не должны смущать молодые стручки. Ведь ты росла на ферме, где были бараны и три твоих старших брата, что по сути, одно и то же. Ты видела всё. Иногда даже ела… Для целителя нет такого понятия, как “стыд”. Поэтому, нечего стесняться”. — И что же, ты туда зашла? — спрашивает Бетси с недоверием. — Да, конечно. Но сначала я дождалась, пока они выйдут из душа. Грязные потные гриффиндорцы, это было бы слишком… — А что с Догони-кустами? Маккензи сбрасывает с лопаты ком земли в сторону и с недоумением смотрит на Бетси. — С какими ещё кустами? Всем привет, меня зовут Гвидон… Дагвид… Гвендон… Бля… — Хватит стоять, разинув рот, Диллинджер! Посмотри, у тебя всё удобрение льётся прямо на ноги! Если бы Хогвартс разнесло в мелкие щепки, то пуффендуйцы всё равно бы продолжали весело насвистывать и сажать капусту. Война войной, а сезон высадки мандрагоров по расписанию. Это тот самый сорт бесячих людей, которые даже с температурой тридцать девять ходят на работу и в пятницу вечером начинают донимать тебя вопросами: “Какой статус по задаче?”. Даже в аду этим трудоголикам не нашлось бы места, потому что они наверняка заебали бы там самого Сатану своим мытьём полов и нытьём про то, что они не горят, а выгорают… — Не злись на неё, Бетси, у Гвен эти дни, — объясняет Зизи, налегая на лопату. — Уже третий раз за месяц. Масштабный гормональный сбой. Сегодня с утра нам пришлось приводить её в сознание с помощью луковой эссенции и пения Фэй. А ты ведь знаешь… На пение Фэй слетаются мухи. И к тому же, её сложно остановить. — Мухи, это хорошо, — одобряет Бетси Батт. — Надеюсь, вы их переловили. Нам нужно будет покормить молодых жабят в лягушачьей луже… Диллинджер, твой принц тебя уже заждался. Отлипаю от созерцания грязи, в которой медленно утопают мои зелёные резиновые сапоги с улитками, и перевожу сонные глаза на темнокожую пуффендуйку. – Что? Кто? — Твой Принц. Жаба. — Она с осуждением качает головой и втыкает саженец мандрагоры в землю. — После сегодняшней ночи у всех сегодня какой-то стресс. — Особенно у меня, — вздыхает Маккензи. — Говорят, здесь был Мальсибер, а ведь все знают, что он распутник и обольститель похлеще Ловеласа Неутомимого. Не зря его прозвали “Тысяча и одна ночь”. Когда он учился в Хогвартсе, то не пропустил ни одной юбки. Конечно же, когда я узнала об этом, то уже не смогла спокойно уснуть. Прямо посреди ночи я надела юбку и тайком вышла во внутренний дворик. Я не могла позволить кому-то пострадать, если бы этот извращенец вдруг ворвался в школу, готовый наброситься на первую попавшуюся школьницу и разорвать на ней форму в поисках потайных эрогенных зон… — Я уверена, что их впустил один из этих чистокровных выползков, Регулус Блэк. — Голос Бетси становится мстительным, мандрагора с размаху влетает в землю, как дротик в доску для дартса. — От него так и несёт гнильцой за километр, как от компостной ямы с Дракункулюсом и старыми лукотрусами... Диллинджер, хватит так вздыхать! Или ты что-то об этом знаешь? Кстати, где ты была весь прошлый вечер? Мне пришлось вытаскивать твою тетрадку, потому что она начала дымиться. Никогда такого раньше не видела. Но, кажется, твой эксперимент удался. Если что, я оставила её в конюшне. В сапоге Хагрида. Завернув в носок Хагрида... И что у тебя опять с лицом? Ты что, снова сидишь на гороховой диете? Скорость моих мыслей в этот момент равняется скорости слизняка, ползущего в гору. — Это всё моя особая маска для лица с подтягивающим эффектом “Просыпайся-улыбайся”, — объясняет за меня Маккензи. — Натягивает абсолютно всё так, что глаза потом даже не закрываются. И не обращай внимания на её странную улыбку… Есть кое-какие побочные эффекты. — Я имела ввиду, что она опять похудела, — уточняет Бетси. — Я наконец-то вижу её шею. Прямо как в тот раз, когда она наелась жироочистителя для котлов. Тогда это ещё было модно... Диллинджер, ты что, занялась спортом? Ты сегодня подозрительно молчаливая. Или это тоже эффект от маски? А может я молчаливый, потому что сейчас четверг, шесть утра и у меня начались долбаные месячные?!?! Блядский стыд, я дожил до этого момента. Всем привет, я даже не хочу вспоминать о своей утраченной самцовой половине личности. О, счастливые деньки моего беззаботного прошлого, где из меня ничего бесконтрольно не лилось! Какого хрена я вообще снова на грядках по колено в говне, земле и улитках, когда единственное, к чему я был готов сегодня, так это лежать в гнезде из любимых вещей и ловить ртом еду, которую мне бросает Сэм?! Что это за хуйня, девчонки что, постоянно игнорируют эту… эти осадки у себя между ног? Им не страшно вот так запросто принимать вертикальное положение, как будто никто никогда не умирал от кровопотери? — И это теперь так всегда будет?! — орал я от ужаса, обнимаясь с антистресс-водорослями, обложившись колготками и прокладками до самого подбородка. — Каждые тридцать дней?! — Вообще-то, каждые двадцать шесть – двадцать восемь, — поправляла меня Саманта. — Гвен, дорогая, не надо закидывать ноги на стену и вставать на голову, это может быть вредно… Блять, вредно, когда из тебя постоянно что-то выливается! Может так оно хотя бы зальётся обратно внутрь и как-нибудь там распределится… За что мне всё это? Как с этим вообще можно жить и делать вид, что всё в порядке? Куда катится мир? Почему волшебники ничего до сих пор не придумали от месячных?! У них есть заклинание для обесцвечивания волос, заклинание для разглаживания шнурков, заклинание для отращивания костей, наверняка есть заклинание для увеличения члена, но вот о месячных эти ведьмы как-то даже не подумали. Не вспомнили. Ну подумаешь, всего-то каждые “двадцать шесть – двадцать восемь дней” у тебя там что-то хлещет, как из прорвавшейся трубы. Кому это вообще может мешать? Мало того, что вся моя ночь и моё утро окрасились в красный, так ещё и Бетси Батт заявилась к нам со словами: “Мандрагоры сами себя не посадят. Диллинджер, собирайся. Первый дождичек в четверг только что закончился”. А потом сбросила меня с кровати лопатой и выдала дождевик, похожий на строгий костюм лаваша. Маккензи присоединилась к нашему утреннему купанию в грязи, ведь она и так бегала полночи по замку в поисках “какого-то извращенца” и на нервах хотела кому-нибудь выговориться. — Я шла по второму этажу, мимо туалета плаксы Миртл, — дрожащим от драматизма голоском рассказывает Зизи, — когда встретила его… До этого я уже успела обойти весь первый этаж, Большой зал, кухню, коридор поцелуев, холл тайных свиданий, коридор судьбоносных встреч, беседку незнакомцев и как раз проходила лестницу смущающих разговоров без обязательств, когда на меня начали шикать… Тогда я пошла на второй этаж и здесь он меня наконец-то поймал… — Кто? Филч? — безразлично интересуется Бетс. Маккензи так крепко сжимает черенок лопаты, как будто собирается её задушить. — Сириус Блэк! — верещит она. — Он пронесся мимо меня, сделав вид, что не замечает. Но я почувствовала, я клянусь, я почувствовала, как он задел меня плечом, и его пульс тут же подскочил. Я оглянулась, а он… Смущённый тем, что я всё поняла, он бросился дальше, не оглядываясь и ускорив шаг от нахлынувших чувств. Все ведь знают, что Блэки никогда не демонстрируют то, что у них на душе, ведь у них, по слухам, и души нет. Но я знаю, что есть. Просто это защитный механизм из-за повышенной ранимости. И ещё, – голос Маккензи становится тише, — Тикки – эльф уборщик ванных комнат – рассказывала, что они предпочитают мыться в душе после всех… Ой да какая мне вообще разница… — Почему? — Посмотрите-ка, кто проснулся, — гогочет Бетси. — Доброе утро, улыбашка. Зачем ты засунула руку в ведро? — У меня утонул половник, — отвечаю, принюхиваясь к белой жиже на пальцах. — Что это вообще такое? Пахнет как будто бы знакомо… — Понятия не имею, откуда тебе знаком этот запах, Диллинджер, но мандрагоры вырастают там где пролилось семя висельника. Ну бляяяяяяяяяяяяя………… Мало того, что я по колено в грязи, так я теперь ещё и по локоть в… даже-думать-не-хочу-об-этом. Пуффендуйская садистка начинает заливаться громким смехом, а Маккензи продолжает свой волнительный рассказ в ролях, покрепче обнимая лопату: — О нет, можешь даже не извиняться, я всё равно тебя не заметила! Кричала я вслед Сириусу Блэку. И я не собираюсь тебя преследовать, просто мне в ту же сторону! Он, конечно же, ничего не ответил, потому что бежал, как будто за ним гнался акромантул. Так мы пронеслись до третьего этажа, и там я потеряла его из вида. Зато наткнулась на Лестрейнджа. О, он был просто в бешенстве. Ревность застилала ему глаза. Мне даже показалось, что я видела в них пелену отчаяния... Не видя ничего перед собой, он пытался вломиться в картину со спальней графа Дракулы. — У нас есть картина со Спальней графа Дракулы? — удивляется Бетси. — Да, я тоже увидела её впервые. Испуганный вампир спрятался в гробу, — вздыхает Маккензи. — Конечно, в этот момент я попыталась объяснить Лестрейнджу, что между мной и Блэком никогда ничего не было, а также, между мной и Питером Петтигрю, Кевином Коллинзом, Френком Лонгботтомом, Поттером, Краучем, Кривичем, Кроули, Роули, Уизли, Розье… — облокотившись на лопату, она достаёт из лифчика маленькую записную книжку и листает страницы. — Ах да. Между мной и неким… Римусом Лампином? Тоже ничего не было. И, конечно же, никогда и ни при каких обстоятельствах между мной и Винсентом Мораном не может ничего быть, кроме холодной войны и взаимной ненависти. И, может быть, его метлы. И ещё его чокнутой сестры. И социального неодобрения. И его нарциссизма. И его дурацкой привычки смотреться в отражающие поверхности и показывать “пис” говорящим портретам! С этими словами она закрывает свой ЧС и прячет обратно. Женщины… Что за загадочные и непостижимые существа. Чем больше я провожу времени в их тусовке, тем лучше начинаю понимать геев. Если выберусь отсюда живым, то напишу автобиографию. Взгляд изнутри Гвиневры. Что творится в аду, когда мужиков нет рядом. — Так что там было дальше? — спрашивает Бетси, поставив ведро и окинув удовлетворённым взглядом свежие грядки. — Что произошло с Лестрейнджем? — Я не знаю, — куксится Маккензи. — Мне пришлось тихо сбежать, как только появился Филч. Последнее, что я слышала, как старик грозился устроить ему порку драконьими жилами и посадить на кучу нарлов… — И что? — Ничего, — пожимает плечами блондинка. — Мне показалось, что он даже обрадовался.

***

— Гвен, дорогая, как твои дела? — спрашивает меня Саманта, пока мы усаживаемся в кабинете Защиты от тёмных искусств. — Как мои дела? — переспрашиваю мрачно. — Я с шести утра сажала мандрагоры в сперму висельника. Как думаешь, как у меня дела? Выгляжу я примерно также отстойно. Особенно с учётом того, что волшебная, натягивающая глаза на жопу, маска Маккензи до сих пор действует. Поэтому, к внешней угрюмости добавилась ещё и криповато-довольная улыбка человека, у которого всю ночь был секс на муравейнике. — Бедняжка, тебе нужно как следует отдохнуть. Ага. Конечно. Теперь я даже не могу пошутить, что отосплюсь в гробу или отдохну на том свете. Потому что даже там меня достанет мой вездессущий друг из секретных фэнтезийных спецслужб. Постучится сверху. Или снизу. А потом опять припахает меня к какой-нибудь умопомрачительной безалкогольной миссии… И ладно ещё тело мелкой девчонки. Я уверен, что была бы его воля, он бы затолкал меня и в Дамблдора, и Дамблдора в меня, и замиксовал бы нас втроём с Воландемортом, а потом ещё заткнул бы всё это дело здоровенным чёрным батт плагом, чтобы никто никуда не сбежал... Когда мне искать его проклятую книжку, если у меня с утра до ночи месячные? Эту кровавую переменную он в своём гениальном плане не учитывал, когда внедрял меня в женское тело?! — Гвен, дорогая, ты уверена, что хочешь остаться? — беспокоится Сэм, изучая мою нервную ухмылку. — Может быть, тебе лучше сегодня отлежаться в комнате и поиграть с Ветошью? — Нет, спасибо, — говорю, развалившись за последней партой. — Каждый раз, когда я остаюсь в комнате “просто отлежаться” из этого не выходит ничего хорошего. Полежу сегодня здесь. Ведь я специально принёс сюда подушку, чипсы и плед. В коей-то веки нужно взяться за учёбу. Может быть, если я начну вести себя как простая шестнадцатилетняя школьница, то мне удастся замедлиться и увидеть то, чего я раньше не замечал… Автомат с энергетиками. Вывеску: “Пиво раки”. Окно с шаурмой… — Это первый урок без профессора Слизнорта, я так нервничаю, — делится со мной своими переживаниями Саманта. Прямо перед ней на столе аккуратно разложены пергамент, перо с чернилами, волшебная палочка, ещё одно запасное перо и красные чернила, учебники, которые она постоянно перекладывает, лупа, камень, свеча... Мне даже пришлось явить этому миру свой прут из метлы и положить рядом зачитанный до дыр Сборник “Заклинаний и зелий, которые ТОЧНО СРАБОТАЮТ”, чтобы не сильно выделяться. Перьев, чернил и прочих допотопных артефактов девятнадцатого века у меня нет, но я и не собираюсь записывать. К тому же в помещении такая темень, что складывается ощущение, как будто мы пришли сюда просто поспать. Ох уж эти волшебные строители, нахуевертили от души. “Они пишут гусиными перьями на папирусе? Повесим им на окна волшебную тонировку и создадим интимный подвальный полумрак. Это же кабинет защиты от ТЁМНЫХ искусств. Всё вокруг должно быть тёмным и беспросветным. Пусть привыкают носить очки с детства. И чтобы дети у них тоже рождались сразу с минус двенадцать. Уже в очках. Круглых. И под потолком пусть висит скелет динозавра, как в палеонтологическом музее. В назидание о какой-нибудь хуйне”. Положение усугубляется тем, что мы тут вместе со слизеринцами и это вызывает серьёзное бурление говн как минимум с одной стороны. Зелёные очевидно не рады такой коллаборации, но строят из себя хозяев ситуации и сидят в первых рядах, сложив руки на груди и скорчив рожи. Пуффендуйцам наплевать, они как всегда заняты странными и чмошными делами. Нюхают свечи. Вслушиваются в столешницу. Перед преподавательским столом замечаю чёрный загривок волос и знакомые уши. Детектор токсичных крашей Гвиневры моментально реагирует желанием привлечь к себе внимание и отвратительно громко рассмеяться или запустить в первые ряды чернильницу, ушатав слизеринцу по затылку, но я держу эту любительницу рисковать под деспотичным мужским контролем. Особенно, когда Регулус Блэк вдруг оборачивается и обводит задние парты скучающим взглядом. Мальчик, не поднимай шестнадцатилетней тёте давление. Мы быстро отводим глаза. Вот так. А теперь очень медленно и как бы непринуждённо отворачиваемся в другую сторону, как от говна… Умница, Гвиневра. И щи посложнее. Позагадочнее. Смотри на профиль Саманты. Думай о пиве и пепперони… Сейчас твой взгляд станет ещё и чуточку влюблённее… Мы не замечаем парней с этого момента. Мы их презираем... Особенно, если их имя напоминает о двадцати шести – двадцати восьми днях регулов... Сорян, Блэк, но мне на твой счёт даны чёткие указания. Ты больше не мой лопушок, я не твой вертушок, особенно после того, как ты бросил меня подыхать в лесу… Ну ладно, ты, может, и не бросал. Я сам ушёл. Но ты ведь за мной не погнался, припадая на колено в благородном порыве сопроводить даму в сортир. Поэтому пошёл на хуй. И нечего теперь так пялиться... — Заткнулись все. С интересом перевожу взгляд к преподавательскому столу, рядом с которым чуть ли не из воздуха материализуется сутулая фигура в белой помятой рубашечке. Зато галстук завязан отменно, как будто любимой женой. Ещё только утро, а препод уже раздражённый и невыспавшийся, как будто вместе со мной ночью пережил джаггернаут. Ах да. Всё так и было. За тем исключением, что ему вряд ли пришлось с шести часов ползать по огороду в резиновых сапогах и разбрасывать по сторонам удобрение сомнительного происхождения. Но не исключаю, что кто-то сегодня встречал рассвет на шелковистой волосатой груди Дамблдора… Тогда чего такой задроченный? Или наоборот недодроченный… — У меня будет объявление. Давай. Жги. Закидываю ноги на стол и устраиваюсь поудобнее, широко зевая. Всё равно из преподов на уроках меня никто никогда не замечает. Гвиневры что есть, что нет. Максимальное NPC, скрытая сверхспособность – отлично сливается с котлами и мётлами. Ну так что там за объявление? Субботник в выходные? Сбор средств на какой-нибудь преподавательский юбилей, сто пятьдесят лет профессору Вротмненоги? — Со следующей недели начнётся турнир по боевой магии среди студентов шестых и седьмых курсов. О, турик. Заебись. — О нет, — стонет Саманта рядом. Её неприятное удивление разделяют и остальные пуффендуйцы, озабоченные приближающимся сезоном сбора кабачков. Только среди гнойных слизеринцев начинается шушуканье со всеми сопутствующими признаками мерзкого зловещего хихиканья. — Для тех, кто проспал, — продолжает резким тоном профессор Фицрой, — вчера на территорию школы было совершено нападение. Не первое. И не последнее. И не третье. И не четвёртое. Боже мой, я прямо вижу, как впадлу ему всё это объяснять тупым бесполезным детишкам. — Уровень владения боевыми заклинаниями в Хогвартсе один из самых низких. Если бы кто-нибудь из вас вчера попался Пожирателю Смерти, то вы бы сейчас уже вряд ли так весело улыбались. — Его тяжёлый взгляд останавливается на мне. — Я сказал что-то смешное, мисс Диллинджер? Что? А? Блин, он меня видит? Надо же, он знает мою фамилию. И я вообще не “весело улыбаюсь”, чувак, просто у меня побочный эффект от растягивающей маски! — Минус пять очков Пуффендуй за неподобающее поведение. Стоп… Что? — Мисс Диллинджер, я к вам обращаюсь. Погодите, почему он такой… Почему он такая скотина?! — Минус десять очков Пуффендуй за отказ отвечать на вопрос преподавателя. Что?! — Простите, профессор, — заикаюсь, всё ещё не веря, что он реально обращается прямо ко мне. Может, тут есть ещё какая-нибудь Диллинджер? — Но я не… — Минус десять очков Пуффендуй за разговоры без разрешения. ПОГОДИТЕ ЧТО?!?! О_О А как же наш маленький туалетный секрет?! А как же задушевные разговоры в сумраке больничного крыла? Я поил тебя из собственных рук! Это что вообще за референс этого самого..! Ну вы поняли! Саманта тянет меня за рукав и глазами даёт знак: “Меня он тоже бесит, но лучше не выпендривайся”. Теперь я полностью понимаю её глубокую антипатию к этому потрёпанному мудозвону на кофеине. Но с другой стороны, такой дерзкий хейт может быть маскировкой. Просто делает вид, что я ничем не примечательная бестолковая ученица. Отвлекает внимание. Старается меня не спалить. — Я изучил школьную программу и обнаружил огромный пробел в блоке защитной и боевой магии, — продолжает профессор, неторопливо прохаживаясь перед столом. — Защитная магия представлена всего тремя контр-заклинаниями, которые проходят на пятом курсе. Кто может напомнить нам эти заклинания? Мисс Диллинджер? Нет. Нихрена он не старается! Сукин ты сын, ты отвалишь от меня или нет?! — Простите, профессор, но я не могу ответить на ваш вопрос, — отзываюсь, на всякий случай убирая ноги со стола. — Почему же? По кочану же. Сам прекрасно знаешь, нюхатель унитазов. — Из-за пережитого стресса я забыла большую часть школьной программы. — Как печально. Но у вас было достаточно времени, чтобы освежить воспоминания. Да что ты говоришь! Кажется, я забыл свой освежитель воспоминаний в кабинке женского туалета, козлина ты забинтованная. — Ладно, — говорю, откашливаясь. — Самые известные контр-заклинания. Вот они. Трах-тибидох-тибидох. Авадакедавра. И Герарахир-мэн-щит. — Минус десять очков… — Да харош, блять! — резко вскакиваю. — Это все из-за того, что я ни разу не пришла навестить тебя после той ночи?! Ну извини, у меня тоже был непростой период. К тому же, утром тебя уже и след простыл!.. Хочешь знать самое эффективное контр-заклинание? Заряженный огнестрельный Томми-ган. Пулемётная очередь прямо в лоб и проблемы как ни бывало! Становится так тихо, что я слышу, как внизу под окнами один домовик спрашивает другого, что будет, если скурить ивовые почки. В мою сторону смотрят абсолютно все, но я замечаю только странное выражение лица Регулуса Блэка. Одним словом, его перекосоёбило. Ах, испепеляющий дракон моих кровавых ночей... Длинный василиск моего сердца… Заткнись, Гвиневра, не до этого сейчас. — Вы ничего не принимали перед уроком, мисс Диллинджер? — утомлённо спрашивает профессор, как будто слышит такие предъявы каждый день за завтраком. — Вам следовало бы проводить поменьше времени в кабинете Прорицаний. — Да пошел ты, — подрываюсь из-за стола под всеобщим прицелом поражённых взглядов. — Надеюсь, тебя отменят. Выбегаю из класса, хлопнув дверью. Потом забегаю обратно, забираю свою подушку и пледик и весь на взводе вылетаю в коридор. А я ему еще одеялко подтыкал, подумать только. Теперь у меня нет других вариантов, кроме как пойти пожрать. В коей-то веки решил взяться за ум, поучиться. Может быть, открыть в себе волшебство. Но нет. Обязательно появится какой-нибудь жопошник, который всё испортит… Что я вообще такого ему сделал, за что можно начать на меня так агриться? Может быть, он мне завидует? Мечтал, наверное, сам оказаться в женском теле, а тут я, весь такой не ценящий своих гендерных преимуществ. В его воображении все девчонки наверняка целыми днями тискают себя за грудь, не вылезают из биде и бегают голышом с подружками по комнате. Хотя, отчасти так оно и есть… Расстроенный и задумчивый дохожу до двери с табличкой “Отделение морально-устаревшей магической литературы и неактуальных артефактов”. Меня всё ещё подбамбливает, но как найти нужную лестницу с третьего этажа я понятия не имею. Поэтому, стучу в дверь, надеясь, что там окажется какая-нибудь бабка, которая подскажет, как пройти в столовую. Обычно, таблички на которых есть слова “отделение” и “литературы” подразумевают внутри скучающую старушку, которая рада попиздеть с любым живым человеком. Возможно, единственным, за последние сто лет. — Здасьте, есть кто? — открываю дверь и заглядываю внутрь. Сразу же ловлю вайбы местного краеведческого музея, которому старались придать хайповый вид. По крайней мере, притащили сюда древнегреческие статуи и зеркало в позолоченной раме. На пушистом ковре валяются стопки книг, вазочки и подушки. Так и напрашивается кальян. В угол подальше вынесено всё ненужное и аккуратно прикрыто красивеньким гобеленом в цветочек. Сразу видно, работал пуффендуец. На столике рядом с солидными креслами замечаю хрустальный графин с чем-то многообещающим… С чем-то красным. Святые барсуки, аллилуйя, Бахус или кто там в этой вселенной отвечает за безумства и попойки, ты услышал мои молитвы! Правда, скоро у меня начнётся аллергия на красное. Но если это вино, то я буду считать, что это знак свыше. Что Марк следит за мной оттуда, с какой-нибудь виноградной лозы. Невидимый, но вездесущий. Пусть это будет вино… Не обязательно выдержанное. Можно просто столовое. Разбавленное. Каберне. Можно даже кагор для причастия… Очевидно, что я набрёл на чью-то полянку. Чьё-то тайное логово. Приют усталого единорога. Обычно в сказках за желание посидеть в чужом кресле и пожрать чужой каши прилетает медвежьим дерьмом прямо в лицо. А потом обнаруживаешь себя в кровати с каким-нибудь говорящим животным. Надеюсь, что местечко не помечено оборотнями… — Ау? Хэллоу? Энибади хоум? Эхо уносится в глубину помещения, куда-то за бархатные шторы, как будто там дальше начинается пещера с хтоническими тварями. Заглядывать туда я, естественно, не собираюсь. Бросаю плед и подушку на кресло и начинаю хозяйничать на столике, гремя фужерами. Содержимое графина пахнет, как подгнившая слива с ноткой копчёной скумбрии. Одним словом подозрительно, но терпимо. Рядом на столике разбросаны пергаменты с загадочными магическими формулами. Наузы = гадальные книги Лядино = пустошь Метафразис = переложение иносказание Мзда = награда Нудить = принуждать Свербигузка = непоседа Ёнда = распутная женщина Мухоблуд = бездельник Да, в этом месте явно происходит какой-то апдейт мышления. — Ну, за успех безнадёжного дела, — выдыхаю, собираясь запрокинуть в себя красную жидкость, но меня останавливает ГОЛОС. ПОНЕЖЕ ПОТВОРНЫЕ БАБЫ ПОВАДИЛИСЬ РАЗВОДИТЬ СОДОМ Я ЕСМЬ КОЛОДНИК ЗДЕСЯ Срань господня! А можно как-нибудь без вот этого языческого стереоэффекта, заставляющего откладывать старославянские кирпичи? У них тут что, акустическая система “мэджик долби атмос” где-то за канделябрами запрятана? — Ты кто? — спрашиваю, вдавившись в кресло. — Ты где? ВОЛХОВАТЕЛЬ Я. ГДЕ ЕЛОЗА И СВЕРБИГУЗКА И НАПЕРСНИК ИХ ЖУРЛИВЫЙ? Бля… Я опять попал в какое-то тайное общество… Орден пресвятой скумбрии. Надо валить отсюда, пока мне не завязали глаза и не отправили в фэнтезийную оргию с гномами. Но графинчик и фужер всё равно прихвачу с собой. Для дальнейшего изучения. Мало ли. — Знаете, я, кажется, ошиблась… — медленно начинаю сползать с насиженного места. — Зашла не в ту дверь. Я тут ничего не трогала. Просто присела… УМЫСЛЫ ТВОИ МНЕ ВЕДОМЫ ЕЗДОВА ПЕЧНАЯ. ДАЙ МНЕ ТЕБЯ УЗРЕТЬ Ну нихрена себе у него вокабуляр. Сразу чувствуется скрытая мощь древних колдунств. — Что такое “пездова ручная”? ДАЙ МНЕ ТЕБЯ УЗРЕТЬ — Да пожалуйста, я вроде не прячусь, — оглядываюсь по сторонам. — Где ты, отче? ВОЛХОВАТЕЛЬ Я. ВНИЗУ. В ЛАРЕ Внизу в ларе… Под столом, что ли? И правда какой-то сундук стоит. Он что, карлик? Лилипут? Открываю крышку сундука, но внутри только старая чёрная книжка в кожаном переплёте. Жаль, что не серая. — Это не смешно, — говорю. — Тут просто книга. ВОЗЬМИ ЕЁ В ДЛАНИ — Это обязательно? НУЖЕ Закатываю глаза и без энтузиазма достаю волшебную книженцию. Обложка с черепом и змеёй. Как оригинально (нет). Я таких под кроватью штук шесть нашёл. У волшебников вообще кинк на черепа, козлов и пресмыкающихся. Одно сплошное палево. А потом ещё удивляются, как охотники на ведьм их вычисляли. С таким же успехом можно было набить пентаграмму себе на лбу. Быстро пролистываю страницы. Некоторые порваны, но кто-то с заботой налепил на них пластырь. Однако, что-то в тексте не даёт мне покоя… И это даже не кривая типографская вёрстка. ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ? — Читаю. ТЫ РАЗУМЕЕШЬ ГРАМОТУ СИЮ? Отрываюсь от страницы и с тупым видом таращусь в пространство. Так вот в чём дело… Это не английский. — Да, — закрываю книгу и осматриваю её со всех сторон. — Разумею… Конечно, я знаю эту грамоту. Я почти тридцать лет разговаривал на этом языке!