Мирумэ

«Передавая мраморную скульптуру средствами живописи, художник словно стремился ощутить в мёртвом камне биение жизни и увидеть живое человеческое тело (...)»

Мужчина, как он и обещал, вскоре направился к барной стойке. Присев за ту, он отрывисто спросил бутылку шампанского и смягченное гранатовым соком дорогое мартини. Грубое соотношение 2:3, не оставляющее напитку и шанса на крепость, предназначалось исключительно для эскортников, пьющих сильно разбавленный алкоголь. К счастью для Натана, за ним было замолвлено словечко одного человека, имевшего в клубе нерушимый авторитет; что не только позволяло всем его пристрастиям мигом исполнятся, но и сохраняло их в должной для этого секретности. Ожидая напитка, Натан мельком огляделся – убедиться, что за ним не ведётся нежелательная слежка. Редкие посетители ещё сидели за своими столиками, но в основном все или покинули клуб, или перешли к чему-то большему. Оставшиеся же в зале показательно не спешили, понимая, что способны купить чье-угодно время и не заметить образовавшейся дыры в кармане. Ценители подобных мест не выставлялись напоказ, они скрывали своё богатство в мелочах. Зачастую для того, чтобы быть понятыми и отмеченными лишь теми людьми, в чьей компании не брезговали бы провести вечер. И хотя сам Натан не был одним из таких мужчин, время, прожитое в их обществе, позволило ему играючи (и зачастую верно) отмечать обладателей большого состояния в самой дежурной ситуации из всех возможных. Тем самым он и развлекался, и улучшал свои профессиональные качества – в общем, достаточно маленькое и безгрешное увлечение, в котором его нельзя было упрекнуть. Преподнесли мартини. Американец, чей торс всё это время был обращён к северной стене, старался как можно больше "смотреть" на эскортников. Хотя это и отвращало, мужчина понимал, что так привлекает куда меньше внимания. Благо, очки позволяли ему лишь создавать впечатление вуайериста, на деле таковым не являясь. Так что зеленые глаза продолжали скользить по посетителям, отравляя их затянувшееся веселье. Изучение окружающих воздвигло вокруг Натана совершенно новую науку. Теперь он знал, на что стоит обращать внимание, и факт подобной прозорливости грел ему душу. Он выделил несколько основных деталей, нечто вроде короткой памятки на случай урезанных сроков. Среди них особое мерцание брендовых наручных часов, на которые обыватель и не обратил бы внимания; индивидуально подогнанный крой фирменного пиджака; сдержанный парфюм, почти всегда тягостно хвойный; ну и, конечно, манера держаться, впрочем, не всегда являющаяся абсолютным показателем. Исключительно забавным Натан находил факт того, насколько идеальными, до неестественного белыми были зубы у всех богачей, которых он знал. Как-будто по достижении определенного состояния это становилось их единственной заботой. Он пакостно обозвал это «болезнью голливудской улыбки», и был уверен, что не станет тратить столько же ресурсов на зубного, когда добьётся своей мечты. Он вообще очень любил много думать о том, что будет, и чего не будет делать, когда, наконец, реализуется. Минуты шли незаметно. Братьям его задержку объяснять бы не пришлось: те знали, как легко Натан менял фокус внимания, и каждый раз с упоением наслаждались свободным временем, щедро оплаченным им самим. В конце концов, он мог так и не появиться в комнате, весь вечер проведя за хаотичными набросками. В таких случаях путти, в следующую встречу с ним, ещё долго изучали мелованные развороты: берясь за альбом лишь с его позволения, братья с улыбкой указывали на знакомые лица, реже, но рассказывали ему о чужих странностях или щедрых подношениях. Мужчина способен был сиюминутно воссоздать в голове эту картину, где каждый занимал своё место: с нарочитой небрежностью Натан отмечал, что в такие моменты чувствует меньшее отвращение или не чувствует его вовсе. Вот он, задумчиво щурясь, сидит в кресле и смотрит в приоткрытое окно. Влажный ночной воздух, лоснясь и перекатываясь по полу, теплеет от их общего дыхания. Американец всё ищет сил для притворства, выглядывая темень впереди. Степень разрушительного воздействия этой игры, с давних пор влияющей на его самочувствие, со временем только продолжает усугубляться. Непостоянный свет софитов издевательски рассеивает его внимание. Он противится этому чувству, краем глаза поглядывая на братьев. Те сидят, поджав под себя оголённые фарфоровые ножки, и щебечут о чем-то своем, далёком, птичьем. Точно корольки, с тем же золотисто-жёлтым теменем и цинковым оперением. Дрожат изменчивые тени, отброшенные фигурами кузнечиков: деформируются, превращаясь в жуткие картины, элементы их костюмов; Стефан в чувствах восклицает что-то на родном языке – силуэт позади страшно корчится, изгибается под неестественным углом. Натану неприятно смотреть ни на самих эскортников, ни на их проявления. Он жмурится, ругая себя за излишнюю мнительность, и озлобленно трёт раскрасневшуюся переносицу. Стоит отдать должное – братья играют достаточно убедительно, точно лучше него, так что порой и не скажешь, кто есть ведомый в их странных отношениях. Приходя чуть раньше обычного, мужчина ещё способен застать минуты во время захода солнца. Это минуты, когда братья, схваченные им в самом начале смены, ещё не успевают устать и закрыться в себе. Минуты, где они, вроде как забывая о его присутствии, снова становятся детьми. Минуты, где играет полутонами золотая вышивка на их узкой груди. В конце концов минуты, когда сам Натан может перевести дух и сформировать будущий план действий. Пусть за линзами его очков и не видно всей глубины цветов, мёд нитей из обычного становится хвойным, синева глаз приобретает бирюзовый оттенок, а лица юношей остаются всё такими же ясными и непорочными. Точно ангелы, по какой-то причине запертые вместе с ним в этом дрянном притоне, месте отбывания срока для глубоко провинившихся. И если его собственное нахождение здесь безусловно объяснено, путти продолжают казаться Натану чем-то, чего бордель касаться не должен. Расходится, подобно пальмовым листьям, чуть видимое свечение, отбрасываемое шитым полотном на места тесного соприкосновения с кожей – это Лев шаловливо тянется куда-то за своего брата, становясь на четвереньки. Преломляющееся зарево кокетливо прячется в узкий промежуток между его ребер, очерчивает литый силуэт и скрывается, так и не достигнув паха, за крутым изгибом поясницы. Раздаётся звонкий смех Стефана, пытающегося лишить брата опоры и свалить вниз – сам он прячет от него альбом с особенно любопытной зарисовкой внутри. Натан, сам того не замечая, расслабляется, и все проблемы кажутся уже не такими значимыми. Он глядит на братьев и их игру – вполне естественную и нисколько не вызывающую, – и ревностно хочет запечатлеть этот момент у себя в голове. Редкое мгновение, когда всё становится на свои места, и невинные вновь становятся невинными. Американец неожиданно ловит себя на чувстве сожаления о чужих загубленных судьбах, и окончательно теряется в собственных переживаниях. Под полуслышным венгерским воркованием ластится к мужчине лёгкая тюль, инкрустированная медными всполохами. С женской нежностью ткань касается его колен, и тут же ускользает прочь, стоит ему протянуть руку. Всё в этой комнате кажется хрупким и ломким, находящимся на грани распада или этапе, предшествующем ему. С тем же чувством Натан смотрит и на братьев – если есть в этой скульптуре филиграни жизнь, то как способна она пробиться сквозь силки борделя? Не закрывая глаз, Натан видит: двое совершенно нагих юношей расположились на узорчатой ткани, слегка касаясь друг друга. Красное, объемное от шитья полотно тянется вниз по склону, касаясь земли сатиновыми изгибами. Вокруг мальчишек – россыпь из виноградных кистей, чьи крупные плоды переливаются на солнце. Там же стоически высятся над обрывом, как бы удерживая в равновесии сидящих, крутые изгибы лоз, берущие свое начало из под самого края гобелена. Их кружевные листья тронуты дорогим аметистовым оттенком и лишь немного покачиваются на ветру. Должно быть, воздух вокруг братьев мягок и тягуч: прогретый солнцем и смешанный с песком, он лениво обдувает их румяные лица, игриво толкается в сатиновое полотно. Подушка-валик, на которую опирается мальчик с протянутой рукой, миниатюрна, украшена султанской кисточкой. Вышивка на ней ни в чем не уступает гобеленовой, но вместо сатина – шелк, белый, как парное молоко. Узкое предплечье юноши сливается с ней цветом, выделенное лишь тенью, вложенной внутрь изящного локтевого сгиба. Второй мальчик с виду нежен и чуть более скромен, чем это позволяет сюжет происходящего. Длинная, особенно извилистая лоза с большим виноградным листом тянется к самой его макушке и останавливается, так и не дотрагиваясь до светлых прядей. Опахало, переливающееся всем оттенками яшмы, благосклонно закрывает юношу от палящего солнца. Тот сидит, приоткрыв лиловые губы, точно вот-вот да захватит протянутую ему ягоду тонким рядом белых резцов. Позади братьев – двое ягнят, неуверенно топчущихся на бугристой земле. Их покатые морды вроде как только оторвались от степной травы, привлеченные чудным видением. Животные видятся мужчине крайне хрупкими, почти что мифическими созданиями, несущими важное значение. Он пока не может нащупать истоков этой аналогии. Но разница темпераментов, видящаяся в них (левый зверёк смотрит с опаской, в то время как правый – с нескрываемым любопытством), кажется ему вполне достаточной. Именно так выглядит любимая картина путти, написанная Натаном на их день рождения. В тот день он собрал воедино все разрозненные сведения об их прошлом и соединил это со своим собственным чувством. Итог мужчине не понравился (такой стиль был ему нетипичен) и даже вызвал некоторую оторопь. Но картина была заранее обещана братьям, так что вскоре Натан был вынужден с ней распрощаться. Он подписал её, о чем быстро пожалел, хотя это и было обязательным условием путти взамен на информацию о людях, с которыми те провели детство. Ему вообще очень многое приходилось делать для того, чтобы поддерживать свой около романтичный образ, так захватывающий братьев. Одним из их любимых занятий было выпрашивать у Натана длинные рассказы о разных исторический персонах, подкрепляя это тем, что сами юноши не имели возможности хорошо обучиться в школе. Примерно в тот же период времени у них сформировалась традиция садиться друг напротив друга – Натан занимал кресло, а братья сидели парой на краю кровати – и заполнять тишину "культурным досугом". Американец никогда не позволял кузнечикам переходить к интиму, чему те поначалу очень удивились, а позже очень обрадовались и расслабились, так что вскоре их вечера стали примером общности и целомудрия. Это позволяло юношам потерять бдительность, приоткрыться чуть больше, чем следует, а Натану – вытянуть столь лакомое зерно информации. Мужчина держал ухо востро: стоило братьям удалиться, лишив его необходимости задавать тон беседе, и он тут же обнаружил, как сильно атмосфера клуба бьёт по мозгам. В конце концов становилось неважно, насколько ты пресыщен – влияние Мирумэ оставалось таким же пугающе сильным, и ты ничего не мог с этим поделать. Не будь в нём столько спеси и цинизма, – прикинул мужчина, с недовольством глядя на наручные часы, – и он давно бы потерял себя, как теряли все остальные. Бизнесмены, становящиеся сошками при виде размалёванных фаворитов вызывали у него смесь злорадства и презрения, а громадный денежный оборот заведения удивлял, пробуждал мечтательную улыбку. Он окинул взглядом клуб. Создавалось стойкое впечатление, будто с течением ночи дисциплина в этом месте сходила на нет, и многие правила становились чистой условностью. Подобно диастоле, захватывала залу развязность и вседозволенность. На его глазах удалялись из комнаты освобождённые парни; иные присаживались, несмотря на запреты, на краешек гостевого дивана и продолжали бегло осматривать залу на предмет лёгкой наживы. Редкие кадры собирались группками, пробуя стратегии совместного сотрудничества. Такие эксперименты обычно не длились долго и встречались чаще среди кузнечиков. Особенно занимательными Натан находил моменты, когда эскортники вначале "дожимали" скверно платящего клиента на продолжение, а затем сражались за право стать фаворитом вечера. Надменность и самодовольство, которыми те не гнушались поигрывать перед стариками, только больше веселили мужчину. Натану откровенно не нравились ни суть работы клуба, ни уж тем более тайны, скрывающиеся за его броской наружностью. Но хотя подобные вид и устройство были Бухте свойственны, Мирумэ всё же обладал чем-то, что отличало его от остальных. Дело обстояло не только в качестве обслуживания, ролях и подаче – размышлял мужчина, – клуб нёс сообщение. И это нахальное, революционное послание вводило его в ярость. Оно читалось Натаном в мелочах, вроде тех, как бесцеремонно парни демонстрировали себя. Себя то! – думалось ему как в пьяном бреду, – Настолько хамски уничтожающих добрую славу его страны! Покушающихся на чистоту не только культурных, но и церковных образов! В общем оскверняющих всё то, до чего только могут дотянуться их руки. Натан поморщился, отогнав от себя просыпающееся негодование, и поспешил переключить внимание на что-то более конкретное. Среди толпы людей интересными американец нашёл всего пару человек. За алиби сошло бы, – отстранённо прикинул он, – держать альбом в руке, создавая видимость бурной творческой деятельности. Не то, чтобы кто-то из гостей был всерьез взволнован фактом его наблюдения – в таких местах это было вещью привычной и даже желанной. Но специфика работы требовала обратного и не выдерживала никаких поблажек. Совсем скоро Натан и впрямь принялся делать зарисовки. Видимо следуя какому-то глубокому внутреннему порыву или из более поверхностных побуждений. Так что смугловатая для его работы рука зашерстила по листу, оставляя за собой жирные карандашные линии. Для начала пара из тучного мужчины и его малость осоловевшего спутника – юный покоритель сердец выглядел так, будто ему оставались считанные дни до увольнения. Нездоровый румянец на впалых щеках походил на детскую аллергию, а блуждающий взгляд никак нельзя было назвать заигрывающим, так что Натан и вовсе задался вопросом, а не поручился ли кто за это недоразумение. Кабанистый клиент в свою очередь создавал впечатление человека, от которого за версту смердит спиртным и падалью. Для такого, как он, не нашлось бы партии лучше этой – со злорадством подумал художник, занося их фигуры на бумагу. Постоянник всё клонился к кузнечику, будто пытаясь воззвать к умершему желанию последнего. Натан был уверен, что клиент, с виду явно владелец крупного филиала банковской фирмы, находился "в шкафу" и искал альтернативы женским прелестям. Выбрав самого ущербного парня из всех, он, вероятно, грезил идеями о том, чтобы выкупить его из этой ямы и посадить на место своего секретаря. А юнец, похоже, оказался редким тугодумом или просто избирательным малым. Американец ещё немного понаблюдал за картиной обратного совращения. Когда та ему надоела, он поспешил переключиться на следующих, не менее любопытных на его взгляд людей. Пара из высокого жеманного клиента и его не менее жеманного спутника представлялась Натану выигрышем в лотерею, своего рода карикатурным абсолютом. Первый развалился, перекинув нога на ногу, на целом диване, заняв собой всё свободное место. На вид ему было не больше двадцати пяти, но мнил он о себе столько, будто брал непосредственное участие то ли в зачатии стрекозы, то ли в самом бордельном бизнесе как явлении. Его худощавое, несоразмерно длинное тельце было обтянуто черным переливчатым костюмом. Натан не ошибся, угадав в наряде шерсть викуньи – роскошную редкость среди тканей, настолько дорогую, что в ней представитель золотой молодёжи выглядел ещё большим посмешищем. Длинный нос давал место предположениям о неприятном гнусавом голосе обладателя, а крепко набитые карманы – о вполне себе очевидном буржуазном происхождении. Его спутником оказалась скучающая, разомлевшая от односторонней беседы низенькая стрекоза. Выглядящий достаточно статно, эскортник всё позвякивал кипой наброшенных на шею и грудь жемчужных украшений. Натан с теплотой наблюдал за тем, как юноша устало подкатывает глаза каждый раз, стоит его засидевшемуся клиенту ненадолго отвернуться. Ряд опустошенных бокалов, стоящий в темноте позади них, тут же нашёл свое место на рисунке. Там были и длинные стаканы на ножке ампир, и роксы грубоватого сечения, и ещё много-много фужеров разной формы. Вконец увлёкшийся самим собой, клиент не позволял своему спутнику даже позаботиться о внешнем виде стола. Натан был в шаге от того, чтобы дорисовать неказистому мужчине что-нибудь эдакое, но его внимание перехватило зрелище поинтереснее. Крайний правый стол, граничащий с дверью для персонала, оказался неудобно прикрыт стриптизёрским эшафотом (так Натан любил называть трио из пилонов, возведенных на отдельной платформе). Несмотря на плохой обзор, мужчине удалось разглядеть в полуосвещенном секторе две высокие фигуры. Одна из них сидела, обращённая спиной ко входу, и имела довольно напряжённую позу. Вторая стояла подле сидящего, и имела позу ещё более встревоженную, будто так и норовила при первой же возможности скрыться за дверью. Поведение обеих персон было нетипичным. Казалось, будто мужчины находились в процессе какой-то словесной перепалки. Это привлекло внимание Натана, заставив того забыть о недавнем насмешливом настроении. Он отложил свой альбом в сторону и принялся рассматривать незнакомцев, заранее догадываясь, кем те могут быть. Вначале ничего не происходило. Мужчины, как и было замечено художником ранее, тихо бранились между собой. На это намекали резкие, порывистые движения эскортника и его торс, частично обращённый к двери для работников. Иногда, когда казалось, будто спор вот-вот выйдет из под контроля, из тени коридора выступал широкоплечий бугай, но юноша каждый раз отправлял того обратно обессиленным махом руки. Сидящий же, напротив, старался держаться спокойно, но и в его движениях угадывались усталость, смешанная с недовольством. Не стоило быть специалистом бордельного бизнеса, чтобы догадаться, что в скрытом от общих глаз секторе происходили разборки постоянника с его фаворитом. Предметом спора могло быть что угодно, но само зрелище определенно стоило свеч. Несмотря на это, Натан решил не рисовать увиденное, и совсем скоро отвернулся. Эмоцию, застывшую на его лице, было трудно определить в опустившейся на художника тени барной стойки.