Мирумэ

Вестибюль издательства GO-news был настолько большим, что Ричард с трудом мог охватить его взглядом – всегда оставались слепые зоны. Когда место подобного размера пустует, создаётся ощущение дискомфорта и надвигающейся опасности. Кажется, что стоит дверям захлопнуться вслед за тобой, и произойдет немыслимая стычка, грохот сорвавшихся жалюзи, или, ещё чего – неприятная встреча с главредом, чей самодовольный вид приводит в ужас похлеще всяких неожиданностей. Оставшись безразличным к окружающей среде и даже не обратив внимание на пустующую стойку приёмной, Ричард толкнул локтем дверь и двинулся вверх по коридору. Редакционный зал, принадлежащий творческому отделу «Обозревателя», уходил вглубь здания. Что значило, что с каждым шагом журналист все стремительнее приближается к брифинговой зоне – такой же громадной комнате, но с круглым столом и неприятными людьми, – в которой ему сегодня же надлежит отстаивать своё право на ставку, время и рабочее место. Дебаты, заменившие летучку с момента ухода генерального директора, сделались для Ричарда настоящим испытанием. Теперь вместо обсуждения насущных проблем и выстраивания плана на следующий номер ему приходилось ежемесячно защищать свои честь и достоинство в борьбе с заносчивым сибаритом, ни разу не вкушавшим не то, что работы, но даже журналистской кухни как таковой. Зайдя внутрь, Ричард огляделся. Редакционный зал представлял собой просторное прямоугольное помещение, венчающееся кабинетом главреда. Стеклянные перегородки оного, сейчас закрытые опущенными жалюзи, окончательно лишали рядовых сотрудников и без того спорной приватности. Тем не менее, рабочее место было организовано с умом и не внушало чувства дискомфорта. Тому способствовал ряд факторов, выдающих в GO-news настоящего ветерана газетного дела: здание "Обозревателя", построенное в сороковых, имело высокие стены, сходящиеся плавным вогнутым потолком. Благодаря этому цилиндрическому своду, редакционный зал обзаводился интересной акустикой и придавал модернизированной работе винтажный шарм. А воздух, свободно циркулирующий между надстроенных перегородок, всегда отличался особенным кирпичным ароматом. Своей формой корпус "Обозревателя" походил на верхушку креста, с одним единственным отличием – у него были полые грани. Иными словами, все комнаты по странной архитекторской задумке сосредотачивались внутри, оставляя по обе стороны от себя пустое, бледно освещённое пространство коридоров. И если долго идти по одному из них, то рано или поздно приходишь в ту же точку, из которой начинал. Каждое крыло «креста» оставалось идеально симметричным, а значит перемещаться по ним было одно удовольствие. Таким образом, к примеру, отделы верстки и журналистики не путались друг с другом, но имели возможность постоянно оставаться на связи. Ещё одной особенностью здания были высокие арочные окна, расположенные на равном расстоянии друг от друга и смотрящие, как ни странно, в стену напротив. Единственным экономично использованным пространством с этой точки зрения становился кафетерий, находящийся в промежутке между редакционной зоной и громадным аркоподобным окном. Окно было настолько большим, насколько позволяла стена, и при модернизации здания его хотели упразднить до обычных размеров, но сотрудники написали петицию в целях сохранения истории своего рабочего места и достопримечательность было решено оставить. Так или иначе, все это оставалось историей «Обозревателя», к которой Ричард не имел никакого отношения. Несмотря на крепкую и неразрывную связь, пролегающую между ним и владельцем газеты, он оставался холоден к издательству и воспринимал его не более, чем как средство достижения своих целей. А те у него были, без преувеличения, просто глобальными. Равнодушно оглядевшись, Ричард покрепче сжал безымянный конверт, все это время находившийся у него в руках, и решительным шагом направился к кабинету главреда. На этот раз ему было, что сказать подонку перед летучкой, лишив того возможности устроить сцену на публике. Ричард с наслаждением предвкушал бессилие последнего не только перед лицом новых сведений, но и всего расследования в принципе, так что не обратил внимания на тишину, подозрительную даже для раннего рабочего времени. В следующую секунду журналист бесцеремонно ввалился внутрь комнаты, как если бы кабинет руководителя был его собственным. Первым, что он увидел, были две человеческие фигуры, слившиеся воедино на рабочем столе. Игривые смешки, долетающие до его слуха, обозначали, что дело пока еще не зашло дальше горячих объятий. Тем не менее, зрелище он нашел занимательным: белое плечо, обнаженное в порыве страсти, и хорошенькая узкая коленка были оценены им по достоинству, пусть и не воззвали ни к каким глубинным чувствам. Любовники, увлечённые друг другом, даже не заметили вторжения. Стоило Ричарду громко хлопнуть дверью, обозначая свое присутствие, как на него уставилась пара серых блестящих глаз. Девушка, пронзительно вскрикнув, кошкой сорвалась с места, но обернувшись и увидев Ричарда как-будто бы вздохнула с облегчением. – Ричард, поганец! Стучаться не учили?! – возмутилась обладательница красивых колен, поправляя свою одежду. Несмотря на строгий тон, в глазах женщины заблестели шутливые искорки. Очевидно, она благоволила газетному отшельнику и не имела ничего против его появления. Пусть и в такой ответственный момент. На чужую и вполне обоснованную претензию журналист лишь раздраженно повел плечом. Рука, несущая конверт, потихоньку затекала. Удостоверившись, что нужного человека в комнате нет, мужчина бесцеремонно упал в кресло неподалеку и теперь смотрел на двоих с нескрываемым презрением. Сибилла внешне отдаленно походила на самого Ричарда, чем лишь поддерживала легенду об их родственной связи. Но ее, в отличие от последнего, без обиняков можно было назвать симпатичной: зелёные глазки, длинные чернявые ресницы и обольстительные груди под рубашкой приталенного кроя. И хотя подобной внешности типичны были речи с придыханием и копьями острот, говорила она зачастую настоящие глупости, так как и была глупа. Недостаток этот она пыталась компенсировать излишней жантильностью, находясь в которой часто входила в раж, граничащий с сексуальным помешательством. Поведением своим она даже у собственного отца часто вызывала смущение, и хотя была слишком труслива, чтобы окончательно отречься от моральных норм, ничего не стоило повлиять на неё грамотным словом, чем все помалу и промышляли. – Ричард, боже, другой мой! – воскликнул фамильярного вида человек, отнесшийся к факту чужого вторжения столь же равнодушно, как и черноволосая красавица. Та, оторвавшись от своего декольте, теперь глядела в складное зеркальце. Сибилла была исполнена красоты цветущей юности; при желании она могла бы обратить все внимание на себя, но сейчас это было ни к чему. Мужчина, ещё недавно встретивший Ричарда с недоумением, теперь сиял озорством и непосредственностью. Он в несколько широких шагов достиг кресла, бегло застегиваясь в процессе. Не было понятно, насколько искренни его слова, Ричард же их не заметил вовсе. – Видит бог ты нас немного прервал, но это сущий пустяк. Ведь так, Сибилла? Не дожидаясь ответа, казанова распростёр руки, намереваясь крепко обнять дорогого его сердцу приятеля. Ричард равнодушно уклонился, неспеша встал, и только после холодно отозвался. – Гарсиа, не переигрывай. Он развернулся, намереваясь покинуть теперь уже безынтересную комнату. Гарсиа, так и оставшийся стоять позади него, как ни в чем не бывало поправил очки. Выглядело это комично, но ничуть не било по его самоуверенности. Проигнорировав чужое безразличие, мужчина бросился вслед за пришедшим, на ходу продолжая молоть языком. – Ричард, ты чего так рано? А как ты нас нашёл? Сибилла, – Гарсиа обернулся через плечо, обращаясь к прихорашивающейся женщине, – будьте добры, сделайте нам кофе. Спасибо. – Сибилла, без кофе. – Отрезал журналист. – А искал я вовсе не вас. Заканчивать начатую мысль Ричард как-будто бы посчитал необязательным. Он тяжёлым шагом пересекал редакционный зал, небрежная шевелюра покачивалась в такт его движениям. Гарсиа едва поспевал за коллегой. – Сибилла, кофе! Кстати, а с кем честь имею разговаривать в настоящий момент времени? – любопытствующим тоном растянул он, наконец настигнув приятеля. Ричард не ответил, бросая альбом на стол, и без того валившийся от документов. Мужчине достаточно было наспех пробежаться по нему взглядом, чтобы заметить очки Ричарда, задвинутые высоко на лоб и почти скрывшиеся в копне вьющихся волос. Он усмехнулся. – Только из "дома милосердия"? – съехидничал Гарсиа, останавливаясь у своего рабочего места. Чистого и опрятного, как он сам. Ричард пропустил мимо ушей чужую колкость, сваливая бумаги в одну разношёрстную кучу на краю дубового стола. – Ага, – бросил он, не глядя на собеседника. – А ты точно дело ведёшь, а не на подработки бегаешь? Выглядишь так, будто тебя пустили по кругу. Можно было сказать не глядя, как счастлив был Гарсиа, произнося эту шутку, которую, несомненно, долго вынашивал в ожидании подходящего случая. – Да пошел ты. Я не даю этим ебучим мадьярам даже прикасаться к себе, – ядовито выплюнул журналист, падая на протёртое кресло. – Таким, как они, место только в этом гнилостном притоне... – деловито добавил очкастый, глядя куда-то в сторону. – Вот уж не тебе об этом говорить, – зло усмехнулся Ричард, впервые взглянув собеседнику в глаза. Гарсиа, не показав обиды, резко сменил тему: – Что по делу? Ривер экспресс наступает нам на пятки. Сэмюэль обещал скинуть тебя с должности колумниста, если не накопаешь какой-нибудь сенсации в ближайшие сроки. – Так же, как и месяц тому назад? – безразлично ответил журналист, перебирая папки одними подушечками пальцев. – Честно говоря плевать я хотел на этого подонка и на его ожидания. Я работаю не на прессу. По крайней мере, не на его газету уж точно. А о факте занимаемой им должности ещё можно поспорить. Последнее предложение хотя и было общеизвестным фактом, в устах Ричарда приобрело оттенок ехидства. Не только он, но и все остальные, конечно, понимали реальное положение вещей. Ричард же был единственным, кто позволял себе открыто высказываться на эту тему. – Игра с руководством может закончиться плохо чьим бы оно ни было... – горько произнес Гарсиа, – к тому же, ты у нас пока под защитой, но из последних новостей все вероятнее, что так будет не всегда. Надеюсь, ты помнишь об этом. Слова, сказанные как бы вскользь, несли в себе болезненную двусмысленность, и Ричард не мог не поёжиться. – Что до остального, то я думал, что ты отказался от этой идеи. – Не удивительно. У тебя вообще плохо получается думать. Кстати о подонках, – он махнул головой в сторону кабинета, откуда секунду назад деловито выпорхнула Сибилла, – где ошивается этот малолетний карьерист? Небось снова греет задницу в директорском кресле? – Может себе позволить... – пожав плечами, произнёс казанова. Резкая смена темы не могла пройти мимо его внимания, но он лишь тактично поддержал разговор. – Слишком много он может себе позволить. Интересно, чем он, нахрен, всё это заслужил. Раздосадованный чужим успехом, Ричард гневно откинул от себя конверт. Идти к Сэмюэлю было уже поздно, да и от былого настроения не осталось ни следа. Он угрюмо взглянул на папки с устаревшими бумагами, но у него и в мыслях не было разбираться с накопившимся бардаком. В общем то многое в его документах с этим пор могло считаться устаревшим: Ричард вначале гнался за актуальными сведениями, а позже огорчался, что в связи с ними приходилось менять сформированный ранее алгоритм действий. В моменты особого душевного напряжения он напоминал хмурого подростка, чья бунтарская сущность не могла найти выхода. В остальных ситуациях эта сущность выход находила, и на место злой иронии приходил типичный ему цинизм. Немного напускной и лишь самую малость вымышленный, он просматривался в едва уловимом изменении мимики, свободе жестов и колкости отпускаемых комментариев. Так что отличить одну хмурость от другой зачастую не представлялось возможным. Гарсиа многозначительно развел руками и бухнулся на своё место. Со стороны было неясно, как его длинные ноги-жерди поместились в промежутке между столом и полом. Волосы мужчины, светлые аж до белизны, были скрупулёзно зачёсаны назад по моде этих лет. Несмотря на обилие лака, паре локонов всё же удалось выбиться – не исключено, что случилось это в разгар прерванного Ричардом поцелуя с Сибиллой, – и упасть на высокий овальный лоб. Кожа Гарсии, вопреки стране происхождения, тоже была аномально светлой. Это наталкивало на мысли о богатстве его этничности, о которой он, несмотря на утомительную общительность, предпочитал всегда умалчивать. В секунду, когда казалось, что былой его задор безнадежно утрачен, в комнате возникла Сибилла с кофейником и лицо мужчины снова загорелось абсолютным блаженством. – Знаешь, что? – как бы невзначай произнес он, обвивая пальцами изящный кофейный сервиз. – Тебе всё-таки нужно сходить со мной в это кабаре. И ты лучше меня знаешь, почему. Ричард и правда знал. Ведь тема, начатая его коллегой, была до того избитой, что между ними давно приобрела репутацию устаревшей шутки. Лениво потянувшись, Ричард откинулся на спинке кресла и равнодушно прикрыл глаза. По ощущениям время приближалось к восьми утра, и совещание все отчётливее маячило на горизонте. И хотя у журналиста имелся весьма весомый козырь в рукаве, ему всё ещё предстояло отчитаться перед главредом. Понимание неизбежности этого унижения заставляло его кулаки сжиматься в бессильной ярости: Сэмюэль не только откровенно презирал его – не то, чтобы это не было взаимно, – но и мало чем заслужил уважение к своей персоне. Более того, он действовал директору на нервы и даже испытывал всеобщее терпение. – Мне нечего там делать, и точка. Я не ценитель мест для интуров, готовых вывалить девяносто евро за полбутылки шампанского. Если так чешутся руки или что пониже – попытайся затянуть в Раёк Сибиллу. Я посмотрю, как у тебя это выйдет. Открыв веки, Ричард глядел на коллегу со смесью спеси и безразличия. Лицо Гарсии, напротив, оставалось беспристрастным несмотря на чужой презрительный тон. Казалось, будто подобные отношения были привычной вещью для них обоих. Когда чужое кофе уже подходило к концу, репортер кисло ухмыльнулся и скрестил руки на груди. – С чего ты вообще решил, будто я куда-то с тобой пойду? – Просто смелое предположение, – мужчина отставил чашку, – основанное на том, что ты и сам прекрасно знаешь, но упорно продолжаешь игнорировать. Прости, но я не могу понять, почему... Манерно отставив длинный мизинец, он прокрутил чашку вокруг своей оси, пока та не достигла условно правильного положения на плоском блюдце. Ричарду, глядя на это, оставалось лишь привередливо поморщиться: ведь нельзя было сказать, чтобы этот жест ему не шёл хотя бы в какой-то извращённой степени. В сочетании с аскотом, тщательно уложенным под бежевый жилет, Гарсиа доводил свой образ фамильярности до крайней степени абсурда. Сервиз кофейного ценителя, стоящий неподалёку, вторил его запонкам тусклым блеском. Тем же блеском отвечали квадратные очки для зрения, плотно сидящие на несколько грубоватом носу своего владельца. Ричард встал, готовясь покинуть комнату. Взяв в руки злополучный конверт, репортёр мельком взглянул на офис главреда. Холодная решительность, промелькнувшая у него в глазах, заставила Гарсию поёжиться. Ведь разговор, предстоящий им обоим, обещал быть не из лёгких. — Плавно изогнутая каменная лестница была одним из достояний истории. Наравне с арочным окном, она хранила в себе дух прошедших лет. Лестницу трепетно оберегали и почитали за роскошь, ощущение которой она придавала прозаичному залу. Витые поручни ее реставрировались за баснословные деньги, а два лестничных марша, распахивающихся, подобно руслу реки, направо и налево, отличались особенной широтой и массивностью. Поднявшись наверх, первым делом упирался в кабинет директора. Вопреки предрассудкам, офис главы Обозревателя внешне не отличался от остальных кабинетов ничем, кроме соответствующей таблички на двери и небольшой ковровой дорожки цвета слоновьей кости. В остальном – все такие же сквозные сети коридоров и воздух, наполненный смесью сладких и землистых тонов. Разве что атмосфера на этом этаже была иной – более изысканной. Под стать престижности ролей, занимаемых главами секретариата и редколлегии. Работники второго этажа были как-бы на верхушке пищевой цепи издательства. По большей части так завелось из-за близости последних к кабинету директора: несмотря на скромный внешний вид, тот продолжал источать ощутимые высокородные вибрации, не требующие материального подтверждения. Их корпус завистливо прозвали горой Олимп, но вовсе не вкладывали в это прозвище ничего лестного и вечно соревновались с самоназванной аристократией в успехах и продуктивности. Гарсиа, относительно недавно занявший пост ответсекретаря, так и не сумел отучиться от своей привычки лебезить перед вторым этажом. Его глаза загорались обожанием, далёким от начальственного, каждый раз, когда приходилось отдавать рабочие поручения. Он все никак не мог почувствовать себя наравне с элитой, которой ему выпало руководить, из-за чего поддакивал каждому выскочке в попытке показаться лояльным и заработать всеобщее признание. К настоящему моменту единственное, что ему удалось заработать, это репутацию газетного шута, но и это его вполне устраивало. Ричард вошёл в конференц зал с небольшим опозданием, так как специально задержался в кафетерии. Это детское упрямство, попытку подразнить противника, он так и не смог пересилить. При появлении на него, как на диковинку, уставилось сразу несколько десятков пар глаз. Комната была куда просторнее, чем могло показаться снаружи – по крайней мере, в ней без проблем помещалось до тридцати человек и куча дорогущей гарнитуры. Ричард лениво обвел взглядом присутствующих, ни на ком особо не задерживаясь. Во главе круглого стола стоял Сэмюэль (при виде журналиста у него едва заметно дрогнула верхняя губа) и его заместители. Среди них Сибилла и ещё один немолодой мужчина, исполняющий обязанности социолога. По правую руку от девушки тянулись редакторат, редколлегия и секретариат во главе с Гарсией. Ричард молча прошел ко второй группе, которую, хотя он всё ещё продолжал быть колумнистом, недавно покинул сам Гарсиа: собкоры и спецкоры, обозреватели, и, наконец, колумнисты числились в творческом отделе, ответственном за все статьи, поступающие в GO-news. Ричарда сторонились даже в собственном, исполнительном звене газеты. Поэтому, когда он бесцеремонно развалился в кресле, окружающие его люди спешно убрали свои вещи прочь. Слышно было, как под потолком летает муха – так тихо было в преддверии бури. В компании Обозревателя издавна заведено садиться лишь после разрешения директора, но Ричард не признавал в Сэмюэле полноправного заместителя последнего. Его глаза, направленные на противника, выражали немой вопрос. «Ну, чего ждём? Поторопись баловать свое эго и не трать чужое время». У главреда на его выходку не нашлось определенной реакции – отвечать на открытую провокацию значило показать слабину и войти в конфликт. Сэмюэль же, как и свойственно интриганам, предпочитал скрытую агрессию открытому столкновению. В комнате на несколько мгновений повисла напряженная тишина. Ричарда откровенно избегали и ни за что бы не приняли его сторону, случись страшное. Все, за исключением одного. Под сочувственным взглядом Гарсии журналист положил конверт на стол. В тот же миг Сэмюэль, не сводя глаз с пришедшего, сделал безмолвный жест рукой – дескать садитесь, раз уж затворник нарушил порядки. Присутствующие в неловком молчании расположились по местам. Главред же остался стоять. – Как вам всем прекрасно известно, – начал он свою речь, – мой отец находится на больничном и поручил мне руководство номерами, выходящими в его отсутствие. Вчера, подробно изучая статистику наших тиражей, я пришел к неутешительному выводу: с вынужденным сокращением штата у нас не только уменьшился охват, но и значительно упала читательская активность. Ричард невольно улыбнулся в сомкнутый кулак: вчера вечером ты был не где-нибудь, а в «золотой палате». Кого ты пытаешься обмануть? Неужели анализировал доходы, сидя в кабаре? И как же много женщин тебя окружало? – Вы ошибаетесь, если думаете, что я собрал вас здесь просто так. Громовым голосом произнес Сэмюэль — последние несколько секунд он внимательно следил за реакцией журналиста. Их взгляды пересеклись. Казалось, будь между мужчинам протянута нить, и она бы непременно загорелась. Главред первым прервал зрительный контакт. – Занимая одновременно три руководящие должности, я имею широкое представление о качестве вашей работы. А потому у меня есть полное право заявить, что вы не просто работаете вполсилы, но и откровенно плюете на свои обязанности. Он опёрся ладонями о стол. – Прибыль падает, а вместе с ней мы вынуждены сокращать и тиражи, когда, казалось бы, меньше некуда. Но не обманывайтесь на мой счёт: я прекрасно осведомлен о настроениях, витающих в издательстве. Готов поспорить, у каждого из присутствующих здесь уже заготовлен план «Б» на случай внезапного банкротства. И этот запасной вариант сейчас читает вам нотации. Упиваясь своей проницательностью, Сэмюэль обвел взглядом зал: часть сотрудников, ранее замеченных на дезертирстве, стушевалась. Все и впрямь находили Экспресс хорошей альтернативой Обозревателю, но никто не хотел быть высмеянным его владельцем. Сибилла и второй заместитель сидели, как каменные изваяния, не решаясь прервать тирады. – Не стану кривить душой, утверждая, будто газету ещё можно спасти: рекламодатели не гнушаются толкать нас к финансовому краху, пусть мы и не входим в число конкурирующих гигантов масс-медиа. Произнес Сэмюэль без сожаления. – Тем не менее, все, кто был замечен на распространении гнусных слухов обо мне и моем отце, будут уволены. Все, кто злоупотреблял моим доверием, будут уволены. В конце концов все, кто пренебрег своими прямыми обязанностями, будут уволены в самое ближайшее время. И я позабочусь о том, чтобы отмеченные мною лица были внесены в черный список всех издательств, включая Экспресс. Казалось, Сэмюэль был доволен произведенным эффектом: он выборочно вглядывался в ошарашенные лица, ища среди вчерашних товарищей сегодняшних врагов, и улыбался. – Готов поспорить, директор знать не знает о широте твоих планов? В повисшей тишине эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Некоторые даже вздрогнули от неожиданности. Ричард смотрел на Сэмюэля с вызовом. Ему откровенно наскучило чужое хамство, и не было никакого дела до подросткового бунта. Но маневр, который Сэмюэль пытался провернуть за спиной у отца, возмутил журналиста. – Банкротство Обозревателя, – произнес Ричард, приковывая к себе всеобщее внимание, – звучит как хорошая возможность для тебя завладеть издательством. Не более. Чем ниже газета в рейтинге, тем меньше ее стоимость, а на грани дефолта любое издательство само прыгнет тебе в руки. Это единственный вариант, при котором поглощение Экспрессом Обозревателя будет выглядеть благородным, а не расчётливым поступком. Пытаешься обелить себя в глазах прессы? Интересно, к этой идее ты пришел сам, или тебя к ней ласково подвели спонсоры? Впрочем, сути это не меняет. Публика обменялась многозначительными взглядами. Даже ощущая, что авторитет его поставлен под вопрос, Сэмюэль не терял самообладания. – Сделав из качественной прессы массовую, ты ничего не добьешься. Твой Ривер – это низкопробная желтуха, которая зиждется лишь на одном столпе и не имеет будущего в длительной перспективе. Она прекратит свое существование тогда же, когда Бухта исчезнет с лица земли. И уж поверь, я найду способ претворить эти мечты в реальность. Я уже на полпути к этому. Последнее предложение было сказано с особым чувством. Журналист вложил в него послание, суть которого выходила далеко за грани рабочей вражды и редко афишировала на собраниях. Понимая, что сегодня тот самый день, Гарсиа озабоченно потёр лоб. – Оставь пылкие речи на другой случай. – сказал главред, чётко выговаривая слова. – Падение Обозревателя вовсе не было моей заслугой: жанр газеты давно устарел. Я не раз пытался уговорить отца изменить политику издательства, но он консервативен, а это качество непозволительно для директора в наши дни. Сэмюэль грамотно маневрировал между темами. Уличить его в неверности было недостаточно — парень настолько искусно сменил фокус разговора, что в глазах публики вновь приобрел образ недопонятного благодетеля. Факт откровенного посягательства на компанию, поднятый минуту назад, был успешно замят. Понимая, что мнение большинства снова на его стороне, Сэмюэль воспрял духом. Со зловещим видом он постучал пальцами по поверхности стола: сокрытие истинных намерений больше не имело никакого смысла. – К тому же, Ричард, сейчас ты совершенно не в том положении, чтобы вступать со мной в дебаты. Ты маячишь в группе риска, будто норовя узнать предел моего терпения. Ричард наклонил голову вперёд, будто приглашая Сэмюэля продолжить. – Совершенно потеряв голову от свободы, данной тебе моим отцом, ты, кажется, забыл, что главный ориентир журналиста – срок сдачи материала. – Я веду сенсационное расследование. – Ты ставишь на него слишком многое. – Пусть это и не в твоих интересах, – сказал Ричард, понижая голос, – но моя статья способна вернуть Обозревателю былую славу. В те времена, когда ты ещё только учился ходить, GO-news уже имела сногсшибательный успех. Издательство заработало свою репутацию ничем иным, как скандальнейшими публикациями. Так что твой отец вовсе не консервативен, каким ты пытаешься его выдать, а верен своим идеям и принципам. В отличие от его ветреного сына, которому, полагаю, из лучшего передалось только мастерское владение словом. Ричард улыбнулся самым паскудным образом, какой только смог изобразить. – Если ты знал эти детали прошлого, но осознанно решил их не учитывать, на тебя, как на руководителя, ложится ещё больший позор. Сэмюэль был самое меньшее оскорблен. Его не столько уязвили сами слова, сколько картина того, какой эффект они произвели на других. Гарсиа наблюдал за происходящим с живым интересом, и, казалось, тайно возгордился своей косвенной связью со звездой дня. Неподалёку от него Сибилла глядела на Ричарда со смесью восторга и изумления – пусть Сэмюэль и приходился ей братом, она тоже его недолюбливала. Социолог и вся исполнительная группа, напротив, притихла, прикидывая, какой цены им будет стоить чужая вольность. Полемика тем временем достигла кульминационного момента. Сэмюэль понял, что в очередной раз недооценил Ричарда и почти добровольно подставился под удар. Надо было спасать положение здесь и сейчас. Немного помолчав, он не без труда, но взял себя в руки. – В отличие от писателя или художника, журналист всегда выступает в коллективе. Какой бы успех ты себе не пророчил, твоя творческая личность была и остается лишь элементом редакционной системы. Хорошо слаженной, должен заметить. Его голос приобретал все большую уверенность. В глазах пробежала тень раннего торжества. – Результативность индивидуальной деятельности журналиста зависит и от понимания им своего места и роли в коллективе. От стремления и способности руководствоваться в своем личном творчестве задачами, стоящими перед его редакцией. Учитывать, в конце концов, направления и характер деятельности других ее сотрудников. Ничего из перечисленного за тобой замечено не было. Что приводит нас к простому, но заключительному выводу: твое расследование не больше, чем фривольность, и я буду вынужден его остановить. Ричард поморщился от накатившей на него волны раздражения. Рука сама потянулась к конверту, лежащему неподалёку. Но пока не время. Пока. – Или тебя просто не устраивает тема моего расследования, потому что оно идёт вразрез твоим интересам? Он бесцеремонно прервал чужой монолог, но только лишь ради того, чтобы тот продолжился с удвоенной силой. – Не своди все до нас с тобой, Ричард! – от напряжения Сэмюэль даже повысил голос. – Твой эгоизм вовсе не добавляет тебе жертвенности, как ты думаешь. Все дело в том, что темы статей, корреспонденции, очерков и любых других публикаций определяются не в результате чьего-то каприза, а во время совещаний. Они подвергаются длительному обсуждению и зачастую отвергаются, как отверглась бы и твоя тематика, будь она вообще представлена публике! – Хорошо. Произнес Ричард покойно. Несмотря на показательное безразличие, внутри у него сейчас творилось бог знает что. – Представим, что в настоящий момент именно моя тема для расследования сталкивается с горячей, и, бесспорно, обоснованной критикой. Что требуется от меня в таком случае? – Любые доказательства значимости твоей работы. Будь то читательские письма, актуальные сведения, сенсационная информация прямо из гущи событий; в общем то говоря все, что угодно, и все, чего ты не имеешь! Ричард не поспешил. Он медленно, с удовольствием протянул бумажный сверток по поверхности стола. Запечатанный конверт с тихим шорохом преодолел свой недолгий путь, и остановился. – Что это? Что это такое? Сэмюэль пренебрежительно взял конверт в руки. Поднял к свету, пригляделся. Сверток был тонким, на вид совершенно несущественным, но главред отчего-то боялся его открывать. – Это то, что ты так стремился увидеть. Надеюсь, теперь все вопросы отпадут сами собой.