Кровь на снегу

Марс устал, он был растерян, и, если честно, немного раздражен кошмаром, которым обернулось его интервью. Он не мог найти в себе силы беспокоиться о неясной судьбе Фликермана, слишком занятый жалостью к себе и гневом, занятый с тех пор, как они с Тигрис вошли в лифт, чтобы подняться наверх. Скорее всего завтра он будет мертв, и свой последний вечер будучи живым он провел, опозорившись на телевидении, и всегда его будут помнить, как неинтересного мальчишку из самого бедного дистрикта, которому даже интервью не досталось. – Я знаю, сейчас все кажется плохо, но на самом деле это не так уж и важно, Марций, – Тигрис попыталась утешить его, попыталась успокоительно взять его за руку, но он не позволил, сердито скрестив руки на груди. Она нахмурилась, казалось, ей стало обидно. Но он не почувствовал своей вины. – Все забудется к завтрашнему утру, сам увидишь. Все слишком отвлечены празднованиями. – Вы имеете в виду, вечеринки, которые закатывают, чтобы смотреть, как мы убиваем друг друга? – Рявкнул он, холодно и отрывисто. Он никогда не говорил так со своим стилистом, он уважал ее, считал ее почти другом, но давление приближающихся Игр наконец начало его подавлять уже какое-то время. Было делом времени, когда он сорвется. – Я на самом деле не представляю, как это все забудется, учитывая, что я буду на Арене, сражаться до смерти, но конечно. Я понимаю, что вы имеете в виду. Казалось, что она хотела что-то сказать, может поспорить с ним или даже отругать его за его слова, но казалось, что она не смогла найти слов, и только грустно вздохнула и перевела взгляд на пол. Какое жалкое зрелище, серьезно. К счастью, лифт наконец пискнул, сигнализируя их прибытие на двенадцатый этаж, и двери раскрылись, и он мог уже оставить позади неуютную тишину, которая охватила их с тех пор, как он сорвался на ней. Марций не стал тратить времени, убираясь прочь от неловкой атмосферы, и вошел в пентхаус, так занятый своим желанием уйти в свою комнату и покричать там в подушку, что он не заметил фигуру, сидевшую на диване в гостиной, которая была немного опущена на один уровень в этой квартире, где почти не было стен, пока эта фигура не кашлянула, прочищая горло. Он развернулся, гневно глядя, собираясь сообщить визитеру, что он о нем думает – как он смеет нарушать покой его последней ночи в живых, ночь, которая уже превратилась в посмешище – и тут же замер на ходу, его голубые глаза в ужасе расширились. Президент Кориолан Сноу собственной персоной, без своих обычных сопровождающих на виду, спокойно сидел, совершенно расслабленно, аккуратно сложив руки на коленях, словно сидел на диване в собственном доме, в президентском особняке, а не в гостиной жилища трибутов. Марс открыл рот, чтобы что-то сказать, что угодно, но тут же захлопнул его, потому что не нашел слов. Что это такое? К счастью, Тигрис в этот момент вышла из лифта и дала знать о себе, тут же отвлекая на себя внимание президента. И слава богу, потому что пристальный взгляд президента начал его нервировать и пугать. – Кориолан, что ты тут делаешь? – Прошипела Тигрис, звуча почти как тигрица, и в ее голосе было полно яда. Она моментально пересекла комнату и спустилась в гостиную, остановившись напротив Сноу, все же на осторожном расстоянии, чтобы их разделял кофейный столик. – Привет, кузина. Давно не виделись, не правда ли? – Вежливо поприветствовал ее Сноу, почти ласково, но что-то было в его глазах, огонек, который Марс не мог распознать. Он с почти тошнотой понял, что глаза мужчины были той же формы и цвета, как его собственные. И как у Тигрис. – Думаю, пришло время семейного собрания. Когда он сказал это, он перевел взгляд на Марса, и снова посмотрел на Тигрис, которая напряженно стояла на входе в гостиную. Тигрис словно защищала его, когда выдавила следующие слова сквозь зубы: – Ты же не можешь думать, что сейчас для этого время? Он завтра идет на Арену, Кориолан! Ты только отвлечешь его от… – Ну же, ну же, дорогая Тигрис. Никто никого не отвлечет от их будущих обязанностей, – весело сказал Сноу и поднялся с дивана со всей элегантностью и грацией, что можно было ожидать от президента Панема. – Я просто хотел встретиться с тем, кого считаю самым много обещающим трибутом этих Игр. Обсудить стратегию, так сказать. – Прямое вмешательство распорядителей игр запрещено, – Марк услышал собственные слова, но казалось, что говорит их кто-то другой. Он даже не почувствовал, как шевелятся его губы, даже не помнил, чтобы открывал рот. Президент снова обратил на него внимание, и, если бы такое было возможно, показалось, что его взгляд смягчился. – Тогда хорошо, полагаю, что я не распорядитель игр, – ответил президент, изучая лицо Марса, разглядывая его так, словно он не был с ним в одной комнате. Марс неуютно поежился под этим вниманием, но Сноу не обратил на это внимания, продолжая изучать его пронзительным взглядом. Марцию хотелось, чтобы он отвернулся, но тот продолжал смотреть на него, заговаривая с другим при этом. – Это просто потрясающе, не правда ли, Тигрис? – Что потрясающе? – Перебил он, ему не нравилось, что Сноу говорит о нем, говорит рядом с ним, и при этом так, будто его нет. Марс чувствовал нарастающее чувство тревоги в животе, волосы на затылке встали дыбом еще до того, как Сноу ответил. Он чувствовал такое только раз, настороже и в напряжении, когда ему было пять лет, и его дядя Тэм появился на пороге их дома с его разбитой мандолиной и маминой гитарой, с которой кровь капала на пол, его лицо было бесстрастным, а в глазах пылала буря – и Люси Грей не было рядом. Уголки губ Сноу приподнялись в легкой, грустной улыбке, в которой не было теплоты, и он осмотрел Марса с ног до головы, от светлых кудрей до слишком тесных ботинок. Тигрис, при всем своем таланте к стилю и дизайну каким-то образом ошиблась с размером. Его ноги убивали его весь вечер. – Как ты сумел вырасти совершенно непохожим на женщину, которая тебя родила. Хотя, я не должен удивляться, должен сказать. Гены Сноу всегда были сильными. Он моргнул, и эти слова с трудом уложились в его голове, и когда это случилось, его разум закипел. Как? Как? – О, не надо выглядеть таким шокированным. Посмотри мне в глаза и скажи, что ты никогда не замечал сходства, все это время, что ты был здесь? И он не мог, потому что Сноу был прав. Еще на параде трибутов он узнал в осанке этого мужчины, в чертах его лица, в цвете его волос самого себя. Даже Тигрис, высокая, стройная, с природной грацией, с которой она себя держала, была похожа на него. Доказательства стояли прямо перед ним, как при свете дня. Но если что он и унаследовал от матери, так это упрямство. – Нет. – Нет? – Голос Сноу оставался спокойным и приятным, но взгляд стал еще более пронзительным. – Что это значит, нет? – Мой отец был миротворцем в Двенадцатом, – Марс игнорировал то, как дрожит его голос, когда он говорил, повторяя то, что мать говорила каждый раз, когда он просил у нее рассказов о его безымянном отце. – Он погиб там. И он не был из Капитолия. Он не был тобой. Сноу не отрывал от него взгляда, когда он говорил, только расправил плечи. И на дне разума у Марса мелькнула мысль, что может быть отец сейчас на него нападет. Нет, тут же отряхнул он эту мысль, он не его отец. – Кто бы не заставил тебя в это поверить – лжет, – рявкнул Сноу, гневно глядя на него. И хотя он смотрел на Марса, каким-то образом он понял, что этот взгляд полный ненависти в холодных голубых глазах, был направлен не на него, а на воспоминание. Сноу точно знал, кто был этот «кто бы», который рассказывал ему об отце. – Но это не совсем неправда. Твой отец и правда был миротворцем, некоторое время. Но он не погиб. И не из Капитолия? Сноу остановился. Марс решил, что этот человек был слишком уж драматичен и самовлюблен, но он был президентом, так что этого стоило ожидать. – Я и есть Капитолий. В комнате было тихо, воздух стал густым, в нем скрипело электричество. Марс чувствовал, что сейчас начнет рыдать, или он потеряет сознание – упадет прямо здесь, посредине квартиры, перед Тигрис и президентом, который оказался его отцом. А может и то, и другое. Может быть, ему и не нужно ждать подушку, чтобы покричать в нее, он может открыть рот, и прямо сейчас издать самый громкий, страшный крик, какой мог из себя выдавить, может быть… – Марций, – его глаза снова сфокусировались, сердце снова начало биться со здоровой скоростью, и он теперь меньше рисковал умереть от сердечного приступа в зрелом возрасте шестнадцати лет. Голос Сноу каким-то образом сумел вернуть его обратно, что само по себе было удивительно. – Марций, ты должен дышать. Я понимаю, это стало для тебя шоком, но я не смогу тебе помочь, если ты потеряешь сознание от недостатка воздуха. Он несколько раз глубоко вдохнул, заставил себя сфокусироваться и успокоиться, и тут же резко отдернулся, потому что только теперь осознал, что Сноу крепко держит его за плечо. Когда он двинулся и встал перед ним? Как он не заметил? Он действительно так долго был вне себя? – Не трогайте меня, – может быть не лучшая идея говорить президенту, что ему делать, но Марс не мог сейчас об этом беспокоиться. Что хуже он сделает, убьет его? Он уже был мертв, с этими Голодными Играми, что начнутся завтра. И не станет же он убивать собственного сына. О господи, его сына. Он был его сыном. Сноу снова сжал его плечо, не обращая внимания на то, как он скривился от прикосновения, только несколько раздражился. Марс мог сказать себе, что он выглядел раздраженным, только бы не признавать родительское волнение в его знакомых глазах. – Я не смогу помочь тебе, если ты не возьмешь себя в руки, Марций, – голос Сноу был теперь тише, это был личный тон. Предназначенный только ему. Марс предположил, что вряд ли кто видел президента таким: встревоженным и понимающим, почти нежным в своем поведении. Ему это сразу же не понравилось. – Я хочу помочь тебе, Марций. Мне нужно тебе помочь. Ты должен меня выслушать. Против собственного суждения, Марс стал слушать. – Поверь мне, я потянул за все ниточки, какие мог, пытаясь вытащить тебя из Игры, – он выглядел расстроенным, и Марс заметил тревогу на его лице. – И все же, существуют силы, недоступные даже президенту. Я не смог не дать тебе войти на Арену завтра. Каким-то образом он с трудом удержался от желания врезать президенту Панему прямо по лицу, и обошелся только сухой фразой, с пустым лицом и холодным голосом: – Так вы пришли, чтобы испортить последнюю ночь моей жизни, нарушить покой всей моей жизни, и потом ничего не сделать, только снова заявить, что я возможно умру через восемь часов? Спасибо, папочка. Сноу явно с трудом удержался от желания закатить глаза, вся предыдущая нежность улетучилась. – Тебе необязательно так это говорить. Я пришел, чтобы помочь тебе. Дать тебе совет, увеличить твои шансы на выживание. Думай обо мне, как о каком-то менторе, желающим помочь тебе победить. Ты победишь, Марций. – У меня уже есть ментор, – Марс не хотел его помощи, и он пытался дать это понять. Магс все это время была рядом с Марцием и Джунипер, помогала им с тренировками, строила с ними стратегии, старалась, чтобы им было как можно комфортнее, учитывая ситуацию. Пусть лучше за ним присматривает победительница из Четвертого дистрикта, чем его ментором будет тиран Панема. Он был единственной причиной, почему он вообще сюда попал, разве нет? Президент мог щелкнуть пальцами и запретить Голодные Игры навсегда, и все же Сноу даже не думал о такой возможности. Даже ради собственной плоти и крови в роли трибута. На эти слова Сноу и правда закатил глаза – недостойное президента действие. – Можешь ты просто со мной поработать? Или ты выслушаешь, что я скажу, или ты умрешь завтра. Все очень просто. Марс не собирался озвучивать факт, что даже если он не умрет завтра, он умрет на Арене все равно. Ради выживания Джун, он умрет без колебаний. Сноу принял его молчание за согласие, и его хватка на его плече снова стала крепче, и он повел его к гостиной, усадил напротив себя. Он проходился с ним по стратегиям, пытался заставить его выучить в уме карту арены, перечислил безопасные места, где можно было спрятаться и укрыться, когда и какие переродки должны быть выпущены по расписанию, и только тут Марс впервые заметил отсутствие Тигрис. Должно быть она ушла, когда у Марса был его небольшой приступ. Он решил проигнорировать чувство обиды, что испытал, что она ушла, ничего не сказав, даже ему, кого утром отправят на бойню. Может быть, завтра будет достаточно времени, чтобы успеть попрощаться. – Еще кое-что, – сказал Сноу, когда они встали с дивана. Была почти полночь, и Марсу надо было вставать рано утром, чтобы успеть на Игры, которые начинались в девять. Когда они остановились у лифта, Сноу полез в карман и достал что-то похожее на пудреницу. Серебряную, потертую, с каким-то узором на ней, Марс понял, что это только потому, что Ида обожала макияж, и только ее семья могла позволить такое, проживая в дистрикте, кроме разве что Лэнгсвортов. – У меня уже есть сувенир, – он попытался отказаться, кольцо Цикады Лэнгсворта тяжелым грузом держалось на его большом пальце. Руки покойного были явно больше, чем у Марция, у которого пальцы были длинные и тонкие, а у Цикады они были, наверное, такие же, как у Локаста, широкие и немного короткие. Только на большом пальце он мог удержать кольцо, чтобы оно не соскальзывало. Неважно, как часто он вел себя, словно Локаст раздражал его, он пообещал ему, что будет носить кольцо его брата. – Это не просьба, – твердо сказал Сноу и поднял руку в выжидательном жесте. Почему-то Марс не смог отказать ему, от взгляда мужчины мурашки побежали по его спине, ему хотелось отвести взгляд и уставиться в пол. Поколебавшись, он снял кольцо с пальца и опустил его в ладонь своего отца. Прости, Локаст. Пудреница была гладкой и холодной в его руках, когда он получил ее из рук Сноу в обмен на кольцо, но он почти обжегся ею. Он положил ее в карман, раздраженный, что ему пришлось отдать кольцо Лэнгсворта в обмен на дурацкую старую пудреницу, которая не имела для него никакого значения. Марс хотел сказать что-нибудь едкое, но тут Сноу снова положил руку ему на плечо, и глаз Марса дернулся. – Попытайся как следует выспаться. Я не смогу проводить тебя завтра, но знай, что я твердо уверен в твоих способностях. Я буду зорко следить за тобой на арене, и помогу всеми способами, какими смогу. Марс ничего не сказал, потому что, что скажешь на такое? Сноу, казалось, понял, и он еще раз сжал его плечо, и его рука нехотя соскользнула с его плеча, в его таких похожих на его голубых глазах было расстройство, было видно, что он не хотел уходить, и все же он наконец вошел в лифт и скрылся из виду за его дверьми. Десятью минутами позже Марс лежал в постели, все еще в брюках для интервью, когда вспомнил про пудреницу. Ему хватило сил только на то, чтобы снять рубашку и туфли, прежде чем он забрался в кровать, обессиленный после всего, что произошло на этой неделе. Он потянулся к карману, достал пудреницу, поднес ее к лицу и внимательно изучил ее крышку, провел пальцем по прохладному материалу, и наконец открыл. Он моргнул и тут же захлопнул крышку. Если бы не вечные проблемы шахт с грызунами, он бы вдохнул то, что казалось обычной повседневной белой пудрой для лица. Но Марс знал, что это. Пудреница до краев была наполнена крысиным ядом.