House of memories

Перемещая их двоих в номер какого-то дешёвого межгалактического мотеля, последнее, о чем думает Санчез, это рациональность собственных действий. Всё кругом выглядит как упоротые декорации Шапито на колёсах, и только блядский Морти такой живой и недостижимый. — Ты не призрак, — произносит Рик, проводя ладонью по щеке пацана. Потом спрашивает, словно самого себя: — Кто ты? У Морти нет никакого представления о том, как правильно ответить на подобный вопрос. Да и что он мог бы сказать: «Я твой внук, застрявший у тебя в мозгах»? Или: «Я твой живой щит, который ты каждый раз берёшь в очередное приключение»? Тупо. Слишком тупо даже для такого непроходимого тупицы, как Морти. — Неважно, — неожиданно произносит Рик. Сухие губы Санчеза впечатываются в рот Морти самым собственническим образом. Язык ловко проникает меж губ пацана, лаская дёсны, вылизывая мягкость нёба и внутреннюю сторону ребячески пухлых щёк. Трудно признаваться в подобной слабости, но Морти… скучал по этому. По тому, как яростно и неоспоримо на него могут предъявлять права, не считаясь ни с чьим идиотским мнением (и его собственным, в том числе). Можно ли найти какой-то аналог, замену всему этому хоть где-то на просторах этой ебанутой вселенной? Смит очень сильно в этом сомневается. Да и найдётся ли в этом мире кто-нибудь ещё, кому пацан мог бы позволить подобные вольности? Очень маловероятно. — Скучал по мне? Скучал по нам, пёс? — почти шипит Санчез. Морти хнычет от того, насколько всё это невероятно, до невозможности необходимо. Мозолистые ладони пробираются под жёлтую футболку Смита (да, он снова носит свою обычную одежду, стараниями и чаяниями Рика-35, куда уж без него). Пальцы пробегаются по выступающим рёбрам, словно пересчитывая каждую косточку. — Рик… пожалуйста, — почти что умоляет шатен, получая в награду удовлетворённое хмыкание, вслед зачем чужие руки высвобождают парня из жёлтого куска материи, после чего Морти опрокидывают спиной прямо на кровать, всё это время находившуюся у него за спиной. — Пожалуйста, что? — уточняет неожиданно Санчез, прекратив свои недвусмысленные поползновения на сохранность кое-чьей тушки. — Ну же, Морти, скажи, чего ты так хочешь? Колено мужчины болезненно упирается в пах юноши, отчего протяжный стон срывается с уст последнего. — Т-трахни меня, — шепчет Смит. Морти ненавидит самого себя, но желание и прихоть слишком мутят и без того не слишком ясный рассудок. Смит надеялся, что пятнадцати лет будет достаточно, чтобы привести в порядок свои эмоции и чувства, уж слишком выходящие из-под контроля. Однако, вот он, лежит перед Риком, такой доступный и развратный, в забытьи выстанывая заветное-запретное имя… «Кто ты?» Морти так и не ответил на этот вопрос. В голове пустота, сладкая истома. И ни одной связной мысли. Лишь какая-то сумбурная неразборчивость: «Рик-господи-Рик-да-ты-Рик-рик-рик-о-боже-рииик…» Морти словно пьян. Или обкурен чем-то инопланетным. Или сошёл с ума до такой степени, что уже абсолютно похуй на всё. Совершенно похуй. Пусть всё ебётся само собой, а Смит к этому больше не причастен. Блять. Всего слишком много. Ощущения, запахи. Морти тонет в этом, поглощается этой нейтринной звездой, имя которой Ричард Санчез. Он мог бы спастись. Наверное… Но для этого нужно было бы хотя бы желать спастись, искать спасение. Морти не ищет, не хочет. Вернее, кое что он хочет, но его желания приводят его к еще большей деструкции. Он как суицидник, влюблённый в жизнь, мотылёк, беззаботно летящий на свет, в котором ему суждено сгореть. Естественно, из этого пепла потом не восстать. В подобной близости было что-то по первобытному дикое, необузданное. Этот не терпящий никаких возражений способ заявить свои права на другого человека работал как всегда идеально. Угол проникновения был идеальным. Идеальное попадание по той самой чувственной точке внутри Морти. И от каждого толчка Морти стонал и скулил под Риком как последняя сучка. Его, Рика, сучка, не чья-то ещё. Пусть только попробовал бы кто подкатить к маленькой идеальной шлюшке Санчеза, и этому кому-то пришлось бы испытать на себе разные методы причинить ужасную боль без летального исхода риковского изобретения (само собой, летальность исхода в любом случае была бы неизбежной для подобного зазнавшегося урода). Морти пробуждал в учёном что-то, что хотелось бы отрицать. Что-то иррациональное, на уровне необратимых химических процессов внутри одного гениального мозга. (Однажды Рик это чувство потерял, хотя и не мог вспомнить, при каких таких обстоятельствах). Морти был важен, его хотелось оградить и защитить от всего, к его ногам хотелось бросить все вселенные мира. Морти хотелось присвоить, заклеймить, заполнить собой, буквально и образно, и каждой новой фрикцией Санчез словно подтверждал факт принадлежания Смита ему одному и никому более. В Морти было всё то, чего не было в Рике, и только обладая этим юношей Санчез мог ощущать полноценность. «Мой-мой-мой», — вопит подсознание без передышки, это какое-то безумие. Рик стискивает зубы, чтобы не сболтнуть лишнего. Темп нарастает, учащается дыхание их обоих (интересно, насколько синхронно бьются в эти мгновения их сердца). Перед глазами ежесекундно вспыхивают золотые вспышки, как бывает когда тебя душат подушкой или когда очень близок к обморочному состоянию. — Блять, Морти! Сукин ты сын! Люблю тебя! — рычит Рик, кончая глубоко внутри Смита, прежде чем осознаёт, что он только что произнёс, какой большой хрен положил на свои собственные идиотские попытки освободиться однажды от тупых и бессмысленных иррациональных привязанностей. Морти достигает пика за ним следом, расплескивая собственное семя себе на живот, скрестив ноги за спиной у Санчеза, руками вцепившись в плечи Рика и выкрикивая имя последнего, как, наверно, взывают к Богу грешники в предчувствии смерти и неизбежного судного дня. Наверно, Морти не слышал это идиотское признание. Рик надеется, что не слышал. В конечном итоге, что только не ляпнешь в предоргазменном экстазе, не так ли? Очередная фраза невольно слетает с уст Рика так не вовремя, невыразимо глупо: — Так… кто ты? Санчез обессиленно опускается на постель рядом с Морти, покинув тело парня, позволяя вязкой белёсой жидкости медленно стекать по внутренней стороне бёдер Смита. Голова пуста, думать не хочется ни о чем. И стоит признать, что впервые за эти пятнадцать лет Рик чувствует себя настолько расслабленным после секса. Этот невероятно снижающийся уровень бдительности. Он не чужд и Морти, решившему вдруг ответить искренне и честно на поставленный вопрос (один раз ведь живем, куда без правды-матки, верно?): — Я Морти Смит, — произносит пацан, немного сонливо и сыто опустив голову на крепкое плечо мужчины рядом с ним, вдыхая мускусный аромат чужой кожи. — Морти Смит. Сын Джерри Смита и Элизабет Санчез-Смит. А что происходит дальше, Морти не знает. Потому что в следующий же миг удивительная усталость сковывает все члены юноши, утягивая вымотавшегося за последние дни, недели, месяцы пацана в объятия исцеляющего сна.