Шестикрылый серафим

Духовной жаждою томим, В пустыне мрачной я влачился, — И шестикрылый серафим На перепутье мне явился. Перстами легкими как сон Моих зениц коснулся он. Отверзлись вещие зеницы, Как у испуганной орлицы. Моих ушей коснулся он, — И их наполнил шум и звон: И внял я неба содроганье, И горний ангелов полет, И гад морских подводный ход, И дольней лозы прозябанье. И он к устам моим приник, И вырвал грешный мой язык, И празднословный и лукавый, И жало мудрыя змеи В уста замершие мои Вложил десницею кровавой. И он мне грудь рассек мечом, И сердце трепетное вынул, И угль, пылающий огнем, Во грудь отверстую водвинул. Как труп в пустыне я лежал, И Бога глас ко мне воззвал: «Восстань, пророк, и виждь, и внемли, Исполнись волею Моей, И, обходя моря и земли, Глаголом жги сердца людей». Пророк — А. С. Пушкин Аластор шипит от боли в груди, хватает судорожно воздух губами, безмовно молит остаться в живых. Глаза неистово то сужаются, то расширяются, будто в припадке, тело дрожит, и демон заходится в кашле. Легкие раздирает, Аластор падает на пол, с грохотом. Радио-демон выглядит как никогда жалко, он сжимает руки на груди, снова широко открывая рот, чтобы надышаться улетающим воздухом, но лишь снова заходится в лихорадочном кашле. Аластор сплевывает сгусток темной, почти черной крови, в глазах непростимо темнеет, услышав громкий шум, он поднимает голову, глаза расширяются, а уши прижимаются к голове. Как могущественно и прекрасно. Люцифер расправляет свои прекрасные крылья, появившись словно услышав о мольбе. Ангел, мой милый ангел. Крылья поочередно порхают в воздухе, прежде чем он опустится на землю в метре от Аластора. Самаэль выглядит почти божественно, Аластора трясет, лихорадит, тело слабеет, еле удерживая голову, чтобы наблюдать. Эта ангельская красота, светлые волосы наполняют душу эстетическим удовольствием. Серафим спускается на колени, все еще величественно и высокомерно, глядя на существо перед собой. Нежные руки кладут голову Аластора на колени, Самаэль закрывает ему глаза. Аластор не чует страха, повинуется. Тихий шепот раздается над ухом: — Как жалко, ты пал, — шепчет Люцифер прямо над ухом, Аластор приоткрывает глаза в которых копятся слезы. — но ты не умрешь, — уверенно заверяет Люцифер пока Аластор щурит глаза от боли в ушах. Все шумит, громко. Аластор поднимает руку, чтоб убрать ладони Самаэля с лица, но тот решительно сжимает сильнее. — не двигайся, это приказ. Уши снова поджимаются. как унизительно. — думает он. В глазах снова начинает темнеть, вокруг все еще слышны крики ангелов, что отдают звоном в ушах. — Ты будешь жить, — снова звоном отдается в ушах, глаза шипит, Аластор снова предпринимает попытку избавится от руки на глазах. — Ваше Высочество, не могли бы вы отпустить …— хрипло говорит Аластор. Рука Самаэля надавливает на рану на груди и Аластор шипит, ноет. — Прекратите… — А то что? — голос звучит спокойно, но руки убирает, Аластор открывает глаза, в которых плывут черты его лица. Глаза серафима, кажется почти не живыми, а может Аластору это видется. Люцифер все смотрит и смотрит, его нежные руки оглаживают оленьи уши. Аластор снова заходится в хриплом кашле, снова сплевывает кровь на белоснежную одежду Люцифера. Тот никак не реагирует, у Аластора от такого уши поджимаются в ожидании, Люцифер на фоне всего, на фоне войны, на фоне разрушений, выглядит как единственное идеальное, девственно чистое и невинное существо. Самаэль опускается, невесома касаясь губами губ Аластора, целует почти нежно, пока Аластор забывает как дышать и сможет ли он вообще продержать жизнь еще немного или умрет от такого незначительного поцелуя. Как нелепо. В губы серафим снова шепчет о том что он будет жить. Аластор не хочет слушать, нагло затыкает, снова целуя. Глубоко. Люцифер больно прикусывает его язык освобождаясь из уз чужих губ. Его ангел, Бог, так не винен, чист, не то что он сам. язык больно шипит, Аластор корчит лицо и улыбка исчезает с него. Люцифер беспощаден в своих методах … — признает Аластор, когда Самаэль все еще нежно придерживая его голову отрезает часть языка. Аластор задыхается в криках боли, как когда-то его жертвы, которых он так же изощренно убивал. Но Люцифер — не он, Самаэль изящнее, нежнее, как ни странно. Змея на его шляпе, извивается, глядишь опустится к Аластору, вонзит свои зубы впуская яд, ревностно медленно убивая его на глазах своего хозяина. Самаэль вероятно ее бы похвалил, погладил по голове и Аластор мертвыми глазами ревностно наблюдал, завидуя, ревнуя. — Глупый грешник! — голос Самаэля снова режет уши. Слышится еще один крик, — посмел говорить такое, так плати! — но это все еще неожистаченный голос, Аластор даже почти наслаждается сквозь шум в ушах и темнеющие глаза, глядя на лицо мучителя. Самаэль, снова целует, а Аластор знает: все это потом заживет, Люцифер сам залечит. Самаэль снова целует, Аластор таит в нежных объятиях и слезах, Люцифер незаметно залечивает рану на груди. Аластор видит на его глазах слезы, такие прозрачные, зеркально чистые и капают на его грешное лицо. Когда Самаэль целует его в уголок губ, злится, Аластор слизывает соленые невиные, незаслуженные слезы. Аластор уже не смотрит когда Самаэль беспристрастно, ревностно, сам рассекает его грудь. Все еще больно, но не больнее, чем от рук жалкого ангела, нет эти руки куда приятнее. Люцифер пачкает белоснежный костюм в крови, не морщится, нет, лишь продолжает рассекать плоть. — Пожалуйста… Прекращай! — Аластор срывает голос, сознание покидает уставшее измученное тело. Сердце трепещет, когда Самаэль целует разодранную до сердца рану, все кажется секундно заживает, но это лишь иллюзия. Серафим зол. Аластор это понимает, но за что, из-за него ли? Аластор уже не думает об этом, когда нежная рука пробирается к все еще бьющему сердцу, склизкие звуки ветают в воздухе. Какой-нибудь Энджел подумал бы своей грешной головой о непристойном. Но его Ангел не порочен, чист, хоть и пачкает свои руки в его темной грешной крови. Аластор сгорает от ощущений, нет это и не то чтобы приятно и не то чтобы мерзко, мозг уже даже не разбирает грань между всем этим. Где-то в отголосках сознания он шепчет молитву. Поми́луй нас, Го́споди, поми́луй нас; вся́каго бо отве́та недоуме́юще, сию́ Ти моли́тву я́ко Влады́це гре́шнии прино́сим: поми́луй нас. Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху. — Пощади… — слетает с губ, Самаэль вытаскивает руку из рассеченной груди, впивается устами в губы его. Рука ласково ложится на рану, медленно залечивая. По щекам Аластора текут слезы, горькие такие. Люцифер, будто не замечая, поднимается, скрещивая руки за спиной, за шестью крыльями. И как всегда прекрасен. — Как я и обещал, ты будешь жить. Будешь жить, пока я этого желаю, не сомневайся в моих словах. Ты будешь говорить, пока я позволяю, не смей идти волею, против своего Короля. Будешь утверждать, как я пожелаю, будешь мне верен и никогда не уйдешь. Аластор превозносит увиденное, эстетическое удовольствие наполняет душу снова и снова, улыбка медленно ползет по ему лицу. Он медленно поднимается с пола, и поклонившись отвечает: — Да, мой Король. — Сейчас, когда Аластор стоит Люцифер кажется совсем миниатюрным, но все таким же ангельски жестоким. Аластор наблюдает за чуть суровым взглядом. Изумительно. — Вы так прекрасны, мой Король, — Аластор подходит ближе, Люцифер не двигается стоит, замерев на месте. Аластор смотрит в глаза напротив, ах какое восхищение вызывает этот взгляд. Чуть высокомерный, властный и в то же время жалкий, сожалеющий. Аластор размазывает своими пальцами на его щеке черную кровь, совсем не свойственную такому Ангелу. Люцифер кажется поумерив свой пыл говорит, что-то по типу: «прости «, гладя прямые волосы радио-демона. — За что вы извиняетесь, Ваше превосходство? — Аластор млеет, запуская пальцы в светлые волосы. — Мне не следовало… — его прерывают тихим: чшшш, прежде чем оставить на губах поцелуй. — Каждый расплачивается за грехи… — говорит Аластор крайне спокойно. — Но это было слишком… — Люцифер отводит взгляд. Идеальный, непорочный. — Это было за то, что я опорочу святое, — Аластор натягивает улыбку до ушей.