Клубника и мята

      Вой сирен. Теперь он будет сниться Лололошке в кошмарах. Он сопровождается голубым и красным. Красным, как одежда Джона, как цвет его коньков, как кровь и лопнувшие в белках испуганных глаз капилляры.        Сердце снова забилось в груди сильнее, чем когда-либо прежде, а голос, что-то шепчущий на ухо, становился всё тише и тише вместе с его мыслями.       Перед глазами была темнота, и он просто не мог заставить себя открыть их, просто безвольно слушал чьё-то взволнованное бормотание и быстрый-быстрый ритм своего сердца. Мысли, лишь наполовину связные, кружились, то оглушительно громкие, то дрожаще тихие.        Тихий треск, звон где-то глубоко в груди. Трещина за трещиной, укол боли за уколом, разбивалось его сердце. Хрупкое, трепетное, холодное.        Лололошка сжал пальцами ткань, вцепился, как будто от этого зависела его жалкая и теперь бессмысленная жизнь. С губ сорвалось рыдание, горло отозвалось горечью, и он бесшумно зарыдал.        Джон всегда говорил, что плакать нельзя, что слёзы — недоступная им двоим роскошь. «Проплачешься у могилы.» Вот только Ло никогда не думал, что этот момент действительно настанет, что все годы, что он мчался вперёд в безумном быстром ритме гонки за мечтой, закончатся так резко и глупо, на коленях у гранитного креста.        «Умереть должен был ты», — гадко шепчет собственный голос из глубины разума, и он кивает. Вспоминает глаза, такие же, как у него, давно потухшие, но такие упрямые и гордые, что всегда пробирала дрожь. Они всегда заставляли его верить в следующий день, в следующую победу и себя.        Кто-то касается руки, невесомо, нежно, как когда-то давно делал Джон ночью, во тьме детской комнаты, собираясь оставить грубоватый поцелуй на макушке и пожелать спокойной ночи. Перед этим он всегда обязательно проверял все шкафы и место под кроватью на наличие монстров, смеялся с издёвкой над его детской глупостью и гладил потрёпанного плюшевого медведя.        Лололошка не хотел открывать глаза. Не хотел видеть реальность, разбитую и пустую. Он хотел верить. «Его показатели в норме», — чей-то голос, теперь более отчётливый, но всё такой же глухой, пробился сквозь гладь воды, заполняющей лёгкие и разум. «Тогда почему он не открывает глаза?» — во втором голосе сквозило хмурое непонимание. Тон показался Лололошке знакомым, сперва слишком, до боли, до холода, пробежавшего по его телу, как коньки по льду, — разрезая и оставляя глубокие царапины, — но затем он понял, что нет. Это не Джон, и никогда уже не будет. Просто… знакомый.        На мгновение всё снова накрыла пелена, тревожная и тихая, а затем Ло с резким вдохом открыл глаза, собравшись с силами, сжав всю волю в дрожащий кулак. Мир его встретил серой бесцветной палитрой. Взгляд, горький и ищущий, скользнул по больничной палате и встретился с чёрными беспокойными глазами. — Как вы себя чувствуете, мистер Харрис? — фамилия ударила под дых сильнее всякого столкновения со льдом. Его так никто не называл, только Джона. Только Джон всегда был мистер Харрис, великий фигурист и просто отвратительный, но любимый брат.        Ло покачал головой, глядя на простыни, сжимая их трясущимися, холодными и потными пальцами. Он не мог говорить. Горло пересохло, внутри как будто застрял песок, царапая язык и полость рта. Высохшие дорожки слёз на щеках создавали невесомое и далёкое чувство дискомфорта. — Ло, как ты?        Он посмотрел на присевшего рядом с больничной койкой парня с белыми волосами и чёрными глазами, под которыми были тёмные круги от недосыпа и смазанный макияж. Франческо. Они когда-то давно работали в паре, однако так и не смогли сработаться и на последнем, финальном выступлении были не бо́льшим, чем просто конкурентами.        Лололошка закрыл глаза на пару мгновений. Сердце вновь задребезжало. «Ло.» Только Джон его так называл. С придиркой, грубо, но со своеобразной братской любовью и заботой. На мгновение он даже смог вновь услышать ту самую нотку то ли презрения, то ли гордости. — Он мёртв?        Вопрос сорвался с языка сам собой, царапнув и оставив после себя привкус тревожного ожидания и смирения. Он знал, что услышит. Знал ещё с того самого момента, как увидел испуганные идентичные его глаза, как упал на лёд из-за грубого толчка и лодыжка отозвалась резкой болью, как послышался звон разбитого стекла и крики, как увидел кровь и услышал последний шёпот. Одно лишь слово. — Прости, — Франческо отвернулся. Казалось, парень хочет взять его за руку, сказать что-то ещё, но лишь поджал тонкие обескровленные губы и потеребил пальцами белое тонкое одеяло.        Лололошка кивнул. Пустота накрыла его тёплой волной, заполняя каждую клеточку вымотанного тела. Доктор молчал, стоял в стороне, прижав к груди планшет и смотря на него так же, как наверняка смотрит на всех своих пациентов — с усталым сочувствием и покорностью жестокой судьбе. — Смогу ли я... — голос сорвался, хриплый и глухой, вдруг исчез, как и желание что-либо говорить. Но он должен был, даже если всё внутри противилось, отзывалось холодным упрямством. — Смогу ли я присутствовать на похоронах? — Сложно сказать, мистер Харрис, — снова отстранённое вздрагивание и оглушительный удар по груди. — Всего лишь растяжение, так что, думаю, Вы даже сможете сейчас стоять на ногах, однако шок всё ещё очень сильно может влиять на Ваше самочувствие. — Ты сможешь уже через пару месяцев вернуться на лёд, — подсказал тихо Франческо, до сих пор стоя на коленях рядом больничной койкой.        Лололошка закрыл глаза. Одна только мысль о том, чтобы снова надеть коньки, почувствовать в первые секунды неустойчивость и вдохновляющую упрямую свободу, вызвала тошноту и выдернула землю из-под ног. Он почувствовал, что падает, задыхаясь, видя под собой лишь лёд, а в нём холодное тело Джона. Равнодушное, но всё такое же гордое.