Лечить подобное подобным

— Кхм-кхм, продолжим, с вашего позволения. Статный мужчина средних лет восседает в массивном кресле за идеально прибранным письменным столом. Выглаженная рубашка, перчатки и белоснежный халат, накинутый на плечи, придают его образу вычурной стерильности. Стены просторного кабинета пестрят грамотами и дипломами с фамилией именитого немецкого профессора, временно работавшего в Москве для обмена опытом с коллегами по особо трудным случаям в психиатрии. Весь его образ так и вопит о необъятном самомнении, заставляя Мастера, устроившегося в кресле напротив, чувствовать себя ещё более уязвимо. — Это наша восьмая сессия, и вынужден констатировать, что дела у нас идут плачевно. Активная стадия шизофрении, яркие осязательные галлюцинации, бред, паранойя, суицидальные намерения, апатия. Никакого прогресса на фоне традиционной терапии, в ближайшее время будем подбирать новое лечение. Хотелось бы узнать ваше мнение насчёт этого. — Моё мнение? — Мастер сверлит невидящим взглядом толстую стопку бумаг на столе, вероятно являющихся его историей болезни, — Вы дьявол, профессор Воланд. Мне нечего добавить к тому, о чем я молю вас каждую ночь. Оторвавшись от записей, Воланд быстро оглядывает пациента, не замечая в его виде ничего нового, откладывает ручку и устало трет глаза. — Правильно ли я понимаю, что вы продолжаете настаивать на собственной версии событий и никаких сомнений в её реальности внутри себя не наблюдаете? Губы мастера трогает улыбка, но глаза остаются печальными, полные непролитых слез. — Вы можете обкалывать меня наркотиками, выставлять круглым идиотом в глазах комиссии, разогревать на электрическом стуле, словно приговоренного к смертной казни, но пока я в сознании, вам не заставить меня предать самого себя. Воланд снова бросает взгляд на записи, утвердительно кивая своим мыслям. — По-вашему, вы совершенно здоровы, а я специально заставляю вас проходить мучительное лечение. Позвольте поинтересоваться, зачем же мне это нужно? Мастер равнодушно пожимает плечами. Ему хочется поскорее вернуться в палату, чтобы выблевать из себя скудный больничный полдник. Он не может отказаться от приема пищи, ведь тогда его ожидает принудительное кормление через трубку, но удерживать еду внутри себя его никак не заставить. Чем истощеннее тело, тем ближе свобода. — Признаюсь, я много думал на этот счёт, но в конце концов, какая разница, верно? Можно настроить самых невероятных теорий, ломать голову над каждым вашим словом, видеть связь и символизм в любом вашем действии, а на деле, вдруг вам просто скучно и хочется развлечься. С другой стороны, быть может вы желаете, чтоб жертва продолжала искать смысл в этом безумии, как лабораторная крыска в лабиринте. Тогда прошу простить мою скромную реакцию на ваши старания. Со сломанной игрушкой играть не так интересно. — Извольте, голубчик, вполне интересно, всё зависит от простора фантазии ребёнка. — Что? — глухо переспрашивает Мастер, поднимая растерянный взгляд на профессора. От резкого движения головой волосы падают на глаза, и вместо сидящего перед ним мужчины видится лишь мутный образ. Воланд дружелюбно улыбается, демонстрируя выраженные клыки. — Мы с вами оказались в крайне неприятной ситуации, — насмешливая интонация совершенно не вяжется с доверительной речью, — нельзя вылечить того, кто противится этому изо всех сил. Признаю, вы упрямы, но мы тоже не зря казенные деньги проедаем. Не думайте, что можете тайком заморить себя голодом, мы регулярно забираем вашу кровь на анализ, и с сегодняшнего дня объем капельниц удваивается. Так что, прошу, оставьте малодушные мысли о смерти, и давайте искать компромиссы. Мастер едва заметно хмурится от досады. Если все это время знал, чего сразу не пресёк его ухищрения. Нравилось наблюдать за тщетными страданиями? — Ваши ночные визиты. Прекратите их, и я вынесу любую другую садистскую прихоть. Лицо Воланда вытягивается от удивления. Он выглядит крайне правдоподобно шокированным столь дерзким обвинением, воровато оглядываясь по сторонам, словно боясь осуждения невидимой публики. — К сожалению, я не могу запретить вашему мозгу изводить вас галлюцинациям. Хотите получать больше снотворного вечером? — Это лишь упростит вам задачу. Думаю, мы друг друга прекрасно поняли, профессор Воланд. Если вам больше нечего предложить, могу я вернуться в палату? Он приходит каждую ночь. Сестра заканчивает плановый обход к половине первого, располагаясь на рабочем посту с книгой или чьей-то увлекательной карточкой. Спустя полчаса шелеста страниц в пустых коридорах отделения раздается её размеренный храп. Он приходит к двум. Может, вовсе не приходит, а проявляет себя там, где всегда был, невидимый человеческому взору. Каждую ночь, начиная с самой первой, его появление застигает Мастера врасплох. Рука в кожаной перчатке пробирается под больничную рубашку и ложится на голый живот. Под ней все органы леденеют от страха, словно из тела вытягивают жизненную энергию. Широкая ладонь зажимает рот, и в нос ударяет слишком отчетливый для видения запах лакированной кожи и спирта. Мужчина дёргается, стараясь вырвать из пут хоть одну конечность, но больничные ремни держат крепко, впиваясь багровыми следами. Он отчетливо ощущает, как его касаются две руки, когда к ним добавляется ещё одна, а затем ещё и ещё. Он как-то пытался считать, но перегруженный сенсорной информацией мозг сбился на девяти. Руки проходятся по шее, ключицам и груди, разминают затёкшие плечи. Кончики пальцев легонько царапают соски, заставляя Мастера судорожно выгибаться от сладкой пытки. Ещё одна пара рук опускается на бедра, пытаясь их раздвинуть, но получается это только, когда каждую ногу удерживают минимум три руки. Мышцы ноют от напряжения, немного успокоенный тем, что ещё может сопротивляться, Мастер расслабляет конечности, сдаваясь. Штаны благополучно стянуты, и первый скользкий от смазки палец проникает в него под аккомпанемент протестующих воплей, заглушенных прижатой к губам ладонью дьявола. Количество пальцев, ласкающих его изнутри, быстро увеличивается, но дискомфорта почти нет. Мышцы привыкли к растяжке, да и смазки так много, что постельное белье скоро становится мокрым. По крайней мере, Мастеру хочется верить, что по его коже активно растирают именно смазку, а не свежую кровь менее удачливой жертвы. Он ни разу не открывал глаза. Чем бы оно ни было: кучей похотливых демонов или многоруким дьяволом, пока он не видел их, это все еще могло сойти за правдоподобный кошмар. Конечно, он не верил в собственное безумие. Никакая больная фантазия не могла воспроизвести подобный бред так подробно и чувственно. Мастер не верил, не верил, что заботливо поглаживающая по голове рука была им выдумана. Он знал их хозяина, своего лечащего врача, что при свете солнца и посторонних взглядах становился крайне примерным гражданином, обворожительным мужчиной и ответственным специалистом. Все обвинения в свою сторону он выслушивал со снисходительной улыбкой, которой заражал и остальных слушателей, как бы призывая быть терпимее к выходкам запутавшегося в собственном бреду пациента. Громкие слова Мастера разбивались о непробиваемую репутацию профессора Воланда, а подтвердить свои речи ему было нечем, так как видимые следы ночных событий исчезали с его тела с первыми лучами солнца. Он в западне, из которой есть только один выход, но сдаться означает потерять себя. Поэтому Мастер терпит и ждёт, сам не зная чего. Наверное, момента, когда телесные страдания станут невыносимее душевных, и ничего уже, в сущности, не будет важно. На горло опускается рука, сдавливая трахею. Дышать можно, но голова жутко кружится, вынуждая хвататься за фиксаторы, как за последние спасение. Теплая ладонь обхватывает возбужденный член, принимаясь ласкать его так, будто делала это всю жизнь. Мастер в очередной раз давится слюной. По правде говоря, в своем прошлом он был весьма консервативен в делах любовных, поэтому, впервые прочувствовав сводящее с ума удовольствие от умелого массажа простаты, перепугался едва ли не сильнее, чем от встречи с дьяволом. В первую ночь он лежал на спине с раскинутыми в стороны ногами, ощущая как дергается никем так и не тронутый член, а по судорожно напряженному животу щекотно стекают белые капли. Чьи-то руки в кожаных перчатках утирали непрестанно текущие слёзы с его щёк, и ещё пока незнакомый голос нашептывал что-то унизительно-успокаивающие. Впрочем, своего мучителя он повстречал уже через пару бессонных часов во время утреннего обхода. Едва ли вслушиваясь в сбивчивый доклад дежурного врача, профессор Воланд склонился над побелевшем от страха пациентом, коснулся горящей щеки, заглянул в глаза, словно желая заставить пациента запомнить его лицо, а затем заговорщицки подмигнул. Мастер не верил в Бога, но дьявол не оставил ему выбора. Запретное удовольствие распирает его изнутри, вынуждая ненавидеть самого себя за слабость. Он знает, что не виноват, а ещё знает, что в него может поместиться рука по запястье, и это доставит оглушающий оргазм. Голос Сатаны жуткий, но мычать угрозы и мольбы в бездушной тишине ещё невыносимее. «Такой глупый и упрямый, с виду и не скажешь, что в тебе столько силы». Профессор Воланд осматривает его, касаясь мягко, но требовательно, не оставляя ни малейшего сомнения — эти руки Мастер запомнил на всю жизнь и ни с чем не спутает. Однако беспощадная клоунада всё продолжает разыгрываться. «Ради чего ты страдаешь? Поддайся безумству и всё закончится». Мастер мечется по кровати, ремни до крови рвут тонкую кожу на запястьях и лодыжках. Короткие ногти вспарывают матрас, пальцы погружаются в мягкий поролон. «Ну же, открой глаза, посмотри на меня, мой Мастер». Тело прошибает судорогой чистого удовольствия, Мастер жмурится сильнее, и мотает головой, в очередной раз отвергая щедрое предложение. Возбуждение утихает, но он знает, что до рассвета ждать пощады нет смысла. Пальцы щекотно пробегаются по ребрам. Хочется стянуть с себя кожу, лишь бы не чувствовать этих прикосновений. В такие моменты он ближе всего к тому, чтобы поддаться соблазну, распахнуть мокрые ресницы и позволить дьяволу овладеть не только его телом, но и душой. — Идите, что ж с вами делать, — задумчиво кивает профессор в сторону двери. Когда в кабинете вновь воцаряется тишина, Воланд достает из портсигара единственную сигарету. Руки в кожаных перчатках слегка подрагивают, и он медленно выдыхает горький дым, глядя на клонящееся к горизонту солнце.