Мой Ангел

Выпускной курс давался Илье тяжело: времени не хватало ни на что: ни на сон, ни на Милану, ни на себя. Он почти не отдыхал, но каждый день что-то приходилось переносить на «потом», и это его очень огорчало, накапливаясь тяжелым грузом долга. Несмотря на острую нехватку времени, он почти еженедельно выбирался в офис «Яблока». Там, в кабинете, который уже стал родным, они обсуждали с Навальным и ребятами новости или придумывали очередную акцию. Буквально вчера ему пришла в голову очень классная идея — устроить акцию против отмены студенческих отсрочек от призыва в армию. В «Яблоке» его поддержали только три человека, но еще нескольких сторонников он нашел среди однокурсников, что стало для него приятным сюрпризом. Сессия только-только закончилась, и впереди была целая неделя каникул перед новым, последним семестром в вузе. Поэтому на эту неделю можно было полностью сосредоточиться на партийной работе и временно закинуть ненавистные учебники куда подальше. Этот январский день выдался на редкость морозным, но никто из тех, кто согласился прийти, не поменял свои планы. Небо затянули тяжелые серые тучи, под ногами хрустела ледяная корка и нужно было ступать очень аккуратно, чтобы после одного неосторожного движения не оказаться лежащим на скользком асфальте. Сильные порывы ветра неприятно задували под куртки, колючие снежинки впивались в кожу, но Илья всего этого не замечал. Он встал в центре небольшой группы, которая собралась перед зданием Генерального штаба. Ребята держали в руках плакаты, где ярко-красной гуашью было выведено: «нет отменам отсрочек», «руки прочь от студентов» и «отсрочки — студентам!» — Свободу студентам! — прокричал в громкоговоритель один из парней. — Свободу студентам! Илья посмотрел на серое здание штаба, которое символизировало все, что он ненавидел: принуждение, власть, равнодушие. Сердце начало колотиться чуть быстрее, дыхание вырывалось облачками пара, а руки, казалось, совсем заледенели. Илья вытащил из кармана машинку для стрижки волос и стянул с головы шапку. Налетевший порыв ветра тут же растрепал его волосы. Рядом топтался долговязый Дима — однокурсник с факультета политологии. Его смешная вязаная шапка с помпоном съехала на бок, руки покраснели от мороза и нервно теребили края плаката «отсрочки — студентам!». — Илья, ты уверен? — осторожно осведомился Дима. Его худое лицо было бледным, а глаза были широко распахнуты, и в них явственно читался страх. Вчера, обсуждая эту акцию, все казалось каким-то смешным приколом. Но сейчас, с опаской поглядывая на двух вооруженных мужчин, которые вышли из здания штаба, Дима очень испугался. — Уверен, — как можно более твердо проговорил Илья, стараясь, чтобы его голос не дрогнул. От своей идеи он не отступит. Илья залез на импровизированную трибуну, роль которой исполнял деревянный ящик. Крепкий парень Миша — обладатель громкоговорителя — продолжал кричать: — Свободу студентам! Свободу студентам! Илья положил руку ему на плечо, прося паузы. Тот убрал громкоговоритель от лица и посмотрел на Яшина, который наконец-таки взял слово. — Против отмены отсрочек! — громогласно прокричал он, ветер стих и его голос хорошо разнесся по округе даже без громкоговорителя. Прохожие начали оглядываться на компанию молодых людей, а некоторые остановились в ожидании продолжения. Миша вложил ему в руки громкоговоритель, не желая, чтобы приятель вконец охрип. Уже в громкоговоритель Яшин повторил: — Мы против отмены отсрочек! Мы не дадим забрать наше будущее! Его голос гремел над площадью, и ребята тут же подхватили этот лозунг и начали скандировать. — Свободу студентам! Илья вернул громкоговоритель и, сжав в ладони машинку для стрижки волос, поднес ее к своей голове. Тихий гул прибора тут же утонул в порывах вновь налетевшего ветра. Первая прядь его темных волос упала на снег, и он почувствовал, как холод тут же впился в кожу головы. Руки уже почти ничего не чувствовал, но он продолжал обривать себя резкими, рваными движениями. Глядя как падает последняя прядь, Яшин почувствовал восторг, смешанный со страхом. Он не отступил от своей идеи, не испугался, но разве эта акция отчаяния молодых людей хоть что-то поменяет в бездушной системе? Он заранее знал ответ, но нельзя же было сдаться сразу и ничего не делать. Он не отдаст без боя свое будущее на откуп бездушной системе. Когда он опустил все еще мерно гудящую машинку, толпа зевак загудела и одобрительно засвистела, кто-то начал аплодировать. Расталкивая скопившихся зрителей, двое крепких парней в военной форме решительным шагом приближались к студентам. Один из молодых людей испугался — к ногам Ильи спланировал брошенный плакат. Илья не осуждал сбежавшего за страх, он все понимал. Ему тоже было страшно, но усилием воли он заставил себя оставаться на месте. Понимая, что осталось совсем немного времени, Илья выхватил громкоговоритель. — Свободу студентам! Отсрочка от армии — это право каждого студента! Долой полицейское самодержавие! Крепкие руки стащили его с самодельной трибуны и вырвали громкоговоритель. Офицер сжал его плечо, и Илья почувствовал, как пальцы впиваются даже сквозь куртку. Он не стал вырываться — просто выпрямился и посмотрел в глаза военного. Лица под балаклавой не разглядеть, только глаза — холодные, усталые, равнодушные. Так смотрела на него система. Мороз щипал обритую голову, снег лип к ресницам, но Илья уже не замечал холода. Последний выкрикнутый лозунг — «долой полицейское самодержавие!» — сейчас эхом отзывался в его груди. Его повели к автозаку, толкнули внутрь — не сильно, но ощутимо. Дверь захлопнулась с глухим лязгом. Илья сел на скамью, выдохнул, глядя на свои покрасневшие от мороза руки. Улыбка мелькнула на губах, но не торжествующая, а какая-то усталая, хоть и слегка довольная. Он сделал, что хотел. Пусть это капля в море, пусть завтра всё забудется, но он хотя бы попробовал. Страшно было, да, но он не сбежал. И это уже что-то значило — для него самого. Последний месяц весны выдался в Киеве теплым и солнечным. Легкий ветерок колыхал листья деревьев, яркое солнце, пробивающееся через большие окна штаба «Нашей Украины» заливало светом все помещения. Борис подошел к окну и распахнул его, впуская свежий воздух. После ночного ливня дышать стало куда легче. Сделав пару глубоких вдохов, Боря подошел к столу, заваленному документами, и осторожно отодвинул бумаги от края. Не хватало еще, чтобы какой-нибудь порыв ветра все это сбросил со стола. Устроившись в удобном кресле, он с гордостью посмотрел на большую карту Украины, которая занимала почти всю стену. Штаб, казалось, не замолкал ни на минуту, только после полуночи здесь устанавливась тишина. Помощники Ющенко безостановочно сновали, то и дело заглядывая в кабинет Немцова, телефоны трезвонили без умолку, а голоса сливались в бесконечный гул. В каждый свой приезд Борис чертовски мало отдыхал, на сон удавалось выкроить всего три-четыре часа, но несмотря на это, здесь Боря не чувствовал усталость. Воздух, пропитанный свободой и надеждой, вдыхал в него жизнь и давал силу. Он очень хорошо помнил бессонные ноябрьские и декабрьские ночи. Он выходил на Майдан вместе со всеми. Крики толпы, тепло и отблески костров, ароматы чая из термоса и бутерброды, которыми люди делились друг с другом. Он шел через толпу на площади Независимости, жал руки людям, и видел их глаза — уставшие, но полные надежды и решимости. Борис понимал, что они уже победили. Эти люди не побоялись выйти против власти, не побоялись отстаивать свои права. Его окружали десятки тысяч смелых, честных людей, которые вышли за свою свободу и за свободу своей страны. И чем бы ни закончилось это противостояние с властью, они уже победили. Победа. Народ Украины смог отстоять свою страну. После повторных выборов президентом стал Виктор Ющенко. В феврале 2005 года Борис Немцов был назначен внештатным советником президента Украины. С тех пор поездки в Украину стали регулярными. Киев дал ему веру — не ту, слепую, ненадежную, что ломается от первого же удара, а крепкую, как эти старые стены штаба, что выдержали напор революции. Эта вера дарила силы, чтобы снова идти вперед и вновь биться в закрытые двери. Дверь вновь распахнулась и в кабинет влетела девчушка лет двадцати, одетая в белую футболку и джинсы. — Вот, Борис Ефимыч, я все купила, — чуть запыхавшись, выпалила девушка и выложила на стол паспорт с вложенным в него билетом. — Самолет вылетает сегодня ночью, вылет в половину второго, не проспите. — Постараюсь не проспать, — хмыкнул Немцов и, очаровательно улыбнувшись, вытащил из ящика стола заранее подготовленную шоколадку. — Держи, заслужила.Ой, спасибо, — зарделась девушка, — не надо было. — Бери-бери, — настойчиво велел Борис. Покраснев еще сильнее, девушка схватила шоколадку и быстро выскочила за дверь. Борис взял билет: рейс «Киев-Москва». В столицу России он прибудет в пять утра. Что же, будет достаточно времени, чтобы принять душ и ехать к зданию Мещанского суда. Именно там завтра должна быть поставлена точка в деле Михаила Ходорковского. Вот уже больше полутора лет он находится за решеткой, больше года идет судилище над ним. Борис знал, что завтрашний приговор будет обвинительным. Сколько ему дадут? Пять лет? Десять? Цифры важны только для Ходорковского, для всех же остальных это будет сигнал — если вы поднимете голову и посмеете роптать, с вами будет тоже самое. Пара глубоких вдохов: нельзя позволить злости и беспомощности взять верх над надеждой. Послышался короткий формальный стук и дверь опять отворилась, в кабинет вошел Виктор Ющенко. Его лицо было бледным, со следами недавней болезни, под глазами залегли синяки, но взгляд светился решимостью — той самой решимостью, которую Боря видел во взглядах протестующих на Майдане. Немцов встал, сделал пару шагов навстречу и мужчины обменялись крепким рукопожатием. — Ты же сегодня уезжаешь, — скорее утвердительно, чем вопросительно проговорил Ющенко. Борис кивнул: — Да, завтра приговор Ходорковскому. Его посадят и надолго. В кабинете повисла тяжелая пауза. Они оба понимали, что это не просто приговор бывшему олигарху — это приговор стране, власти которой плевали на независимый суд и сделали его просто инструментом для устранения неугодных. — И что же будет с Россией? — этот риторический вопрос, вырвавшийся из уст Ющенко, остался без ответа. Что будет? Как бы хотелось сказать что-то обнадеживающее, уверенное, но слова комом застряли в горле. — Это нам всем урок, — невесело усмехнулся Боря, — сломают Мишу — и за нас примутся. Очередь дойдет. — Борь, народ — он сильнее всего этого, — проговорил Виктор, положив руку на плечо своего советника, — нужно только напомнить. Показать, что можно не прогибаться. — Легко сказать, — на лице Немцова неожиданно отразилась вся усталость прошедших лет, а между бровями залегла глубокая морщинка, — Украина показал, Майдан показал. А у нас там… пока все глухо. Борис обернулся и посмотрел на Виктора, словно ища опровержение своих слов. — Не глухо, — Ющенко улыбнулся, — ты же там, ты же бьешься. Немцов потер переносицу: — Бьюсь, но иногда мне кажется, что лбом в стену. — Ну и стены тоже рушатся, — обнадеживающе проговорил мужчина, — ты же знаешь, что иногда все ломается буквально на глазах, в считанные дни. Борис отошел к окну, достал из кармана пачку сигарет и закурил. Сделав несколько глубоких затяжек, он почувствовал, как наступившая меланхолия начинает отступать. Минутная слабость — большего он себе позволить не мог. — Это не только ваша победа, Виктор Андреевич, — проговорил Немцов, переходя на официальный тон. — Это наш шанс. — Удачи тебе там, Борис Ефимович, — с легкой улыбкой пожелал Ющенко и, дружески похлопав Немцова по плечу, вышел, не забыв плотно притворить за собой дверь. Немцов снова сел за стол и водрузил очки на кончик носа. У него есть пара-тройка часов, чтобы изучить документы, и потом уже нужно ехать в гостиницу, чтоб собраться и не опоздать на рейс. Из здания штаба «Нашей Украины» Борис вышел только ближе к вечеру. Прежде чем покинуть свой кабинет, он достал из шкафа оранжевый шарф — абсолютно ненужная вещь в майском гардеробе. Но этот шарф был не просто аксессуаром — он согревал его в холодные зимние ночи на Майдане и был символом свободы, которую он там отстаивал. И этот символ свободы обязательно нужен завтра, он будет ярким пятном надежды в серости судебного беззакония. Жителей столицы России май не баловал ни теплом, ни солнцем. Несмотря на то, что на календаре красовалось уже 31 мая, никакого намека на то, что завтра уже наступит лето, не было. Утро обрушилось на Москву мелким, противным дождем, в котором изредка можно было увидеть хлопья снега. Яшин стоял у здания Мещанского суда, крепко сжимая в руках плакат «Свободу узникам совести». Подняв воротник тонкой куртки, он попытался хоть немного спастись от порывов холодного ветра, который словно пытался сбить с ног собравшихся. Небо было затянуто серыми тучами, под ногами уже были лужи. Воздух пах сыростью и выхлопами от автозаков, которые ровной колонной выстроились вдоль дороги. Он уже несколько раз успел отругать себя за то, что оделся так легко: сейчас бы очень пригодился и шарф, и перчатки, которые он беспечно закинул в шкаф до осени. Илья переступил с ноги на ногу, пытаясь согреться. Пальцы, которыми он сжимал плакат, едва слушались. Чем ближе был час суда, тем больше людей стало собираться вокруг ящина. Десятки человек, таких же упрямых и не готовых закрывать глаза на беспредел, теперь столпились вокруг него. То и дело возникали крики: «Позор! Позор!». Голоса собравшихся сливались в гулкий рев, который перекрывал шум ветра и рев милицейских сирен. Кто-то сзади толкнул Илью локтем, и он, машинально шагнув вперед, едва не выронил плакат. — Держи крепче, — буркнул голос за спиной. Рядом с ним парень в потертой кожанке размахивал транспорантом, на котором аккуратным почерком было выведено «Ходорковский — не преступник». Толпа загудела громче и Илья, встав на носочки, вытянул шею, чтобы разглядеть причину. Около входа в суд припарковался автозак, из которого выскочили конвойные, а за ними — Ходорковский. Его лицо было бледным и уставшим, однако мужчина нашел в себе силы, чтобы улыбнуться пришедшим его поддержать и помахать им рукой. — Спасибо, — можно было прочитать по его губам. Следом вывели Платона Лебедева, он тоже выглядел сильно уставшим и, судя по залегшим темным кругам под глазами, эту ночь он провел без сна. Толпа тут же взорвалась криками: «Свободу Ходорковскому! Свободу Лебедеву». Илья подхватил этот выкрик и его голос в унисон слился с десятками других. Взгляд Яшина, рассматривающего толпу, зацепился за яркое пятно на фоне темных курток. Чуть левее, в другой группе протестующих, стоял высокий мужчина в черной куртке, на его шее болтался оранжевый шарф, привлекающий внимание. Мужчина взял в руки мегафон, его голос — сильный, громкий, уверенный, начал разноситься над площадью. — Это не суд! Это расправа! Мы не дадим им сломать правду! Суд должен быть независимым! Илья замер, мгновенно узнав Немцова. Кудрявые волосы, взъерошенные ветром и намокшие от дождя, пронзительный, такой узнаваемый взгляд. Борис Ефимович был от него всего в нескольких метрах, но казался таким недосягаемым, словно был из другого мира. На миг их взгляды встретились… Или Илье это только показалось? Сердце начало биться так, будто он только что пробежал марафон, по спине пробежал холодок, а потом его бросило в жар. Илья быстро опустил голову, словно боялся, что Немцов может что-то прочитать в его взгляде. — Эй, ты чего застыл? — окликнул кто-то его сзади, хлопнув по плечу. Илья обернулся и увидел перед собой парня лет двадцати пяти с добродушной улыбкой. В одной руке тот держал термос, а в другой — металлическую чашку с ароматным чаем. — Держи, — незнакомец протянул ему чашку, — ты весь продрог. Я — Ваня, мой отец работал в «ЮКОСе» — Илья, — машинально представил Яшин, с благодарностью принимая чашку. Он жадно сделал несколько глотков и, обжигающая жидкость, ухнув в желудок, стала разливаться теплом по всему телу. — Спасибо. — Да не за что, — отмахнулся Ваня, — если что — обращайся. Здесь все свои. Илья кивнул, возвращая чашку, и снова повернулся лицом ко входу в здание суда. Ходорковского и Лебедева уже увели внутрь, но толпа не расходилась, ожидая приговор. Крики «Позор!» теперь звучали все чаще и громче, ОМОН начал оттеснять людей от входа. Илья почувствовал резкий толчок и едва смог устоять на ногах. — Плакат убрал, быстро! — угрожающе велел омоновец, шагая к нему. Илья лишь сильнее сжал плакат и посмотрел дерзко, с вызовом. Чья-то рука схватила его за плечо и потянула назад. — Стой смирно, не дергайся, — шепнул Ваня, но было поздно. Офицер рванул плакат из рук Ильи, единый кусок ватмана стал двумя половинками, одна из которых осталась в руках Ильи. Омоновец тут же заломал Яшину руку и повел в сторону автозака. Илья бросил последний взгляд на толпу. Немцов все еще выступал, его голос гремел через мегафон, но слова он уже не расслышал. Последнее, что он увидел, перед тем как его впихнули в автозак — это оранжевый шарф. Илья ощущал, как холод сжимает грудь, и это было вовсе не потому что он промерз до самых костей, было что-то большее, что он не мог пока себе объяснить. Илья сидел на жесткой деревянной скамейке в тесной камере отделения милиции. В соседней камере томилось еще несколько человек, которых задержали вместе с Ильей, но Яшина посадили отдельно от остальных. При задержании кто-то с его рюкзака сорвал значок партии «Яблоко», и теперь пластиковый кругляшок Илья сжимал в руке, чтобы не потерять. Казалось, что в этих серых стенах было еще холоднее, чем на улице. Узкое зарешеченное окно, сквозь которое сочился тусклый свет, еще больше угнетал, заставляя сильнее ощутить несвободу. Его вырвали из толпы, из борьбы и бросили в застенки, оставив наедине со своими мыслями. Прислонившись к холодной стене, он скрестил ноги и прикрыл глаза. Внутри все клокотало — это была смесь злости, бессилия и стыда. Злость — на ОМОН, что вырвал его из протеста так легко, играючи, как щенка за шкирку, на этот суд, что топчет закон, и на самого себя — за то, что ничего не успел сделать. Бессилие от того, что он здесь, в этой камере, а Ходорковский и Лебедев сейчас сидят за стеклом «аквариума». Приговор будет показательным наказанием, а он даже не сможет выразить свое возмущение. А стыд… Это было хуже всего. Каждый раз, когда в памяти возникал тот взгляд — пронзительный, словно видящий насквозь, из-под взъерошенных ветром кудрей, ему хотелось провалиться под землю. Сердце громко ухало, а потом замирало, пропуская удар. Немцов. Его образ вновь и вновь возникал перед глазами и обжигал, как тот чай, поданный ему добрым Ваней. Черт, — он до боли закусил нижнюю губу и начал тереть ладони, пытаясь согреть онемевшие пальцы. Хотелось кричать, бить кулаками в стену, но он сидел молча, слегка сгорбившись и наблюдал, как по грязному стеклу маленького окошка медленно сползают капли воды. — Докажи себе, что не зря, — прошептал внутренний голос, но теперь это выглядело как насмешка. Что и кому он доказал? Что может мерзнуть у здания суда с плакатом и попасться в лапы первого же омоновца? Его невеселые размышления были прерваны лязгом двери: — На выход, — коротко велел конвойный. Илья встал и медленно пошел к двери, не зная, что ожидать. Допрос, протокол? — Свободен, — проговорил офицер, вручая ему паспорт, — вали отсюда. Он вышел в коридор, все еще не веря, что может просто толкнуть дверь и выйти отсюда. Едва Илья ступил на крыльцо, как на плечо легла чья-то тяжелая рука. — В порядке, герой? — осведомился Алексей, обнимая друга. — Все окей, — как можно более бодро отозвался Илья, но в его голосе послышались хрипловатые нотки. — Сказал же, не лезь в первые ряды, — вздохнул Алексей, — а ты все равно полез. — Как будто бы ты поступил иначе, — фыркнул Илья и неожиданно замер посреди тротуара. За те часы, что он просидел в отделении, приговор уже должны были вынести. Неприятная дрожь пробежала по телу, и он посмотрел на друга. — Сколько? — Девять лет, — коротко ответил Алексей, — им обоим по девять лет. Пойдем, кофе выпьем. Илья молча пошел за Алексеем, почти не чуя под собой ног. Девять лет. От бессилия хотелось плакать. В прямом эфире те, кто должен охранять закон, надели на себя судейские мантии и озвучивают то решение, которое им спущено сверху. И они ничего не могут сделать. Дождь усилился и крупными каплями бил в лицо, но Илья не обращал на это внимания. Воспоминания сегодняшнего дня мелькали перед глазами, словно кадры киноленты. Усталый Ходорковский, легко выпрыгивающий из автозака, надвигающийся омоновец, Ваня, добродушно предлагающий чай, автозак, растрепанные волосы Немцова и оранжевый шарф. Остановившись возле кафе, Илья провел ладонями по лицу, вытирая капли дождя вместе со слезами. Надо держать себя в руках. Надо доказать себе и им, что он здесь не зря. Он не сдастся, даже если все кажется бессмысленным и бесполезным. Девять лет. Инна сама не поняла, как устояла на ногах, пока судья зачитывал приговор. Ее тело онемело, ноги подкосились, и она вцепилась в спинку скамьи, чтобы не рухнуть прямо в зале суда. Марина Филипповна пошатнулась, издав сдавленный то ли всхлип, то ли стон. Борис Моисеевич успел подхватить жену и бережно усадил на стул, но руки мужчины сильно дрожали, выдавая его состояние. Он тоже был на грани. — Подсудимый, вам понятен приговор? — осведомилась судья у Ходорковского. — Да, понятен, — коротко отозвался Михаил. Во время вынесения приговора он стоял в «аквариуме» с идеально прямой спиной, скрестив руки на груди и неотрывно смотрел на жену. Только выдержи, только не сломайся, — мысленно просил ее Михаил. Его хрупкая жена, которую он так оберегал от всех, даже самых незначительных проблем, сейчас должна быть очень сильной. Теперь она должна стать для него той силой, которая поможет ему пройти все испытания с достоинством и не сломаться. Девять лет. Ей хотелось закричать, заплакать, броситься к нему и никогда не выпускать из своих объятий. Но Инна даже не заплакала, просто на несколько мгновений словно окаменела. Сейчас ей придется научиться жить без него. Она ведь так еще и не привыкла. Это будет целая жизнь без его тихого, вкрадчивого голоса, без его нежных рук, без запаха крепкого кофе по утрам. И принимать решения ей придется теперь без его советов. Глебу и Илье придется рассказывать про очень долгую командировку, в которую уехал папа. В командировку длиной в девять лет. Михаил обменивался короткими фразами с Платоном и адвокатом, но все также не отводил взгляда от жены. Когда Михаила вывели из «аквариума», Инна бросилась к нему, не раздумывая. Их руки смогли соединиться лишь на несколько секунд. Его горячие пальцы сжали ее ледяную ладонь. — Детей береги, — торопливо проговорил Михаил, и Инна уловила в его голосе дрожь. — Мы справимся, только возвращайся, — Инна выдавила из себя некое подобие улыбки. Пусть он видит, что она сильная, она справится… И еще, она верит в своего мужа. Верит в то, что он тоже справится. Марина Филипповна стояла чуть поотдаль, не решаясь помешать этим нескольким секундам физической близости сына и его жены. — Мам, все хорошо, — ободряюще улыбнулся ей Михаил. Инна молча наблюдала, как за дверь зала суда скрывается сначала фигура Михаила, а затем — Платона Лебедева. Инна беспомощно взглянула на мать Миши и увидела, как та судорожно сжимает кулаки, пытаясь удержаться от того — Пойдем, дочка, — Борис Моисеевич подошел к женщине и обнял ее за плечи, — нас дети дома ждут. Вдвоем они помогли дойти Марине Филипповне до такси и сели в машину. Инна всю дорогу сидела, отвернувшись к окну и бездумно смотрела на капли дождя. В ее голове сейчас билась одна-единственная мысль — девять лет. Девять лет — это безумно долго. Но она не может позволить себе сломаться. Не сейчас, не перед детьми, не перед его родителями. Она вспомнила: как однажды Миша сказал ей: — Ты сильнее, чем ты думаешь. Тогда она только посмеялась над этими словами. Но теперь она знала, что Миша тогда не ошибся. Она справится и обязательно дождется любимого человека. Их с Платоном развели по разным автозакам и в СИЗО Михаил возвращался в одиночестве. Приговор не прозвучал для него какой-то неожиданностью, до него давно дошли слухи, что по воле президента он будет «восемь лет хлебать баланду». Восемь-девять — отличия незначительны. Он знал, что невиновен, и это давало ему сил бороться за правду дальше. Завтра они встретятся с адвокатом и начнут обсуждать аппеляцию. За себя Михаил не особо волновался: если до ареста у него были какие-то сомнения и наивные надежды, то за полтора года в СИЗО он уже четко обрисовал себе все перспективы. Было волнение только за семью. Без него вырастут сыновья, а Настя за это время из подростка превратится во взрослую женщину. Смогут ли дождаться его родители… Вот в Инне не было никаких сомнений, сегодня он видел ее глаза, наполненные бесконечной любовью вперемешку с болью. Она не отступит, она обязательно со всем справится. Сокамерники встретили Михаила молчанием — они были поражены жестокостью приговора. Зачастую убийцам давали меньшие сроки. — Михал Борисыч, — к нему подошел один из мужчин, — ты это, за стол садись, мы ужин для тебя оставили. Мы по телеку все видели. Михаил сел за стол и, взяв металлическую кружку, с наслаждением сделал несколько глотков — после целого дня в зале суда вода была для него вкуснее, чем самое изысканное вино. Напротив него устроился «смотрящий» по камере — мужчина примерно его лет, с татуирровками на руках и наглым взглядом. — Думаешь, эти крикуны тебя вытащат? — он показал на экран телевизора, где в новостях демонстрировали эпизод про сегодняшний суд. — Серьезно веришь, что они тебя спасут? — в его голосе слышалась неприкрытая усмешка. Михаил смотрел новостной выпуск молча, звук в телевизоре не работал. Молодые парни и девушкие, все, как один — с горящими глазами, которые неравнодушны. Борис Немцов в каком-то нелепом оранжевом шарфе — наверное, как всегда, очень громкий и резкий в своих высказываниях. Он сам в «аквариуме» — да уж, выглядит так себе. Да и по Платону видно, что полтора года в СИЗО не прошли даром. И снова на экране демонстрировалась толпа, пришедшая в этот холодный день к зданию Мещанского суда. Он был не один против системы. И это давало надежду. — Не меня — себя, — ответил Михаил только тогда, когда телевизор перестал демонстрировать суд и на экране возникла реклама зубной пасты. — Они еще верят в закон и справедливость, значит, и у них, и у страны еще есть шанс, еще не все потеряно. Услышав, как открывается входная дверь, Настя вышла в прихожую и бросилась к матери, едва та переступила порог. Лицо девочки было красным и опухшим от слез, она уже знала о том, какой приговор вынесен ее папе. — Мама, — всхлипнула она, не в силах сдержать новый поток слез. Ее тело сотрясалось от рыданий, а в мать она вцепилась так сильно, словно боялась, что Инна сейчас тоже исчезнет. Инна крепко прижала к себе дочь и погладила ее по волосам: — Настенька, — мягко проговорила женщина, — мы должны быть сильными, понимаешь? Ради бабушки с дедушкой, — она взглянула на родителей Миши, которые стояли у нее за спиной, — ради близнецов. Мы обязательно дождемся папу, — Инна пыталась добавить в свой голос твердости и уверенности, и ей даже это удалось, несмотря на то, что сердце рвалось на части. Настя размазала слезы по щекам и судорожно выдохнула: — Я очень по нему скучаю. — Мы все скучаем, — едва слышно отозвалась Инна, — но мы будем держаться все вместе, так и папе будет легче. Близнецы где? — В гостиной, — ответила Настя, — я им мультики включила. Инна сняла обувь и прошла в гостиную. Илья и Глеб увлеченно гоняли машинки, давно не обращая внимания на включенные мультфильмы. — Привет, мам, — не отрываясь от игры, в унисон проговорили мальчики. Марина Филлиповна тем временем развила бешеную активность на кухне: необходимо было срочно приготовить ужин, дети не должны оставаться голодными. Долго предаваться переживаниями было не в ее характере: да, с того момента, как Мишу посадили, в ее сердце была незаживающая рана, но жизнь-то на этом не остановилась. Инна за ужином почти не притронулась к еде, она с болью смотрела на своих беззаботных сыновей. Те еще слабо понимали, что происходит. Они знали, что папа уехал, и даже ездили к нему на свидание. Глебу свидание не понравилось: с папой, сидящим за толстым стеклом, почему-то нужно было общаться по телефону. А еще папу нельзя было обнять. Как она сможет сказать мальчикам, что папа вернется из своей командировки только через девять лет? Для них этот срок — целая жизнь, даже больше. Марина Филипповна вечером сама уложила мальчиков и, оставив мужа читать им книжки, зашла в комнату старшей внучки. Настя сидела на кровати, обхватив ноги руками, и раскачивалась из стороны в сторону. — Папа ведь ни в чем не виноват, — проговорила девочка, потянувшись к бабушке. — Тогда почему его осудили? Женщина присела на край кровати и обняла внучку. — Настенька, — мягко проговорила она, — иногда зло побеждает. Твой папа — очень хороший человек. Ты вырастешь и поймешь, почему твой папа не уехал и выбрал остаться здесь. Настя прижалась к бабушке и всхлипнула. Иногда она злилась на отца: у того были все возможности уехать за границу. И они сейчас могли сидеть в любой европейской стране, все вместе. И она бы в любой момент могла обнять отца и обратиться к нему за советом. А Марина Филипповна сейчас словно прочитала все мысли внучки. — Поплачь, — прошептала женщина, — тебе станет легче. Сама она плакала беззвучно, слезинки просто медленно стекали по ее щекам и исчезали в волосах Насти, которая продолжала судорожно прижиматься к бабушке. — Господи, как я скажу мальчишкам, что их папы не будет девять лет? — в отчаянии проговорила Иннаа и прижалась лбом к холодному стеклу. Глеб и Илья крепко спали в своих кроватях, после долгих рыданий уснула и Настя, и только когда стрелки часов показывали почти час ночи, взрослые собрались в гостиной. Марина Филипповна устроилась на диване рядом с мужем, а Инна металась по комнате словно загнанный зверь. — Инночка, — подал голос немногословный Борис Моисеевич, — возьми себя в руки. Мы все вместе поговорим с мальчишками. Инна, которая весь день старалась быть сильной, неожиданно в голос разрыдалась. — Миша, — доносился ее голос сквозь всхлипывания, — Мишка… Марина Филипповна переглянулась с мужем и поспешно встала. — Ну-ну, — женщина обняла невестку, — главное, что Миша жив и здоров. И он не один, у него есть мы — его семья. И мы должны быть сильными ради него. Инна посмотрела на мать Михаила и устало проговорила: — Боюсь, что я не такая сильная, Марина Филипповна. Вдруг я не смогу?.. — она прикрыла глаза и замолчала.- Ты себя неооцениваешь, — с уверенностью отозвалась женщина, — если тебя выбрал мой сын, то ты сможешь все это выдержать. А мы тебе в этом обязательно поможем. Борис Моисеевич подошел к женщинам и обнял их обеих. Теперь он снова главный защитник в этой семье, пока не вернется сын. Он ни секунды не сомневался в том, что Миша обязательно вернется и их семья снова будет в полном составе.