Алая заводь

Из всего многообразия преимуществ и недостатков текущего положения дел Валерку больше всего радовало восстановившееся после осложнений от ангины зрение, что, впрочем, приходилось скрывать, как и улучшенные физические данные. Он повзрослел. Они все повзрослели. И не за 3 года, прошедшие после событий в «Буревестнике», а за те мучительные недели, когда приходилось любой ценой отстаивать свою человечность. Примитивная борьба за жизнь, в глазах Валерки, оставалась где-то там, на задворках истории, когда неандертальцы сражались с природной стихией, охотились на саблезубого тигра и всеми силами поддерживали огонь в костре в холодные ночи, не давая замёрзнуть всему племени. Валерка осознавал ироничность происходящего: он стал преемником того, кого ненавидел, олицетворением того, с чем боролся, за что отдал жизнь. Исчезло ли чувство невероятного одиночества? Конечно, нет, теперь оно приобрело оттенок альтруизма: он оставался одним в своём роде, чтобы мог существовать род другой, человеческий. Мысли занимал и другой вопрос, точнее, вполне очевидный факт: завтра полнолуние, а значит борьба, которую он ведёт и о которой никто не знает, закипит внутри с новой силой. Что же победит на этот раз: животное желание обрести свой коллектив или готовность жить с людьми и для людей? — Лагунов, каких позиций придерживаются герои рассказа Максима Горького «Старуха Изергиль»? — донёсся голос Вячеслава Ивановича, стоящего у доски. — Жить вне людей и для себя, как Ларра, жить с людьми, но для себя, как старуха, жить с людьми и для людей, как Данко, — задумчиво ответил Валерка. Почему же нельзя выбрать четвёртый вариант, как мог бы он? — Вячеслав Иванович, почему в рассказе нет героя, который живёт вне людей и для людей? — задал Валерка животрепещущий вопрос, чем вызвал полный подозрений взгляд сидевшей рядом Анастасийки и ухмылку новенькой, Сони Шиловой, первый день посещавшей занятия после переезда из Москвы. Учитель, отвернувшийся к доске, чтобы записать основные положения правильного ответа Валерки, медленно вновь обратился к классу, на его лице читалось сомнение. Сам ли он не понимал вопроса и его природу или не собирался разделять мудрость с девятиклассниками, которые бы её не оценили, но только не Валерка? Он заворожённо наблюдал за реакцией учителя, с которым делился переживаниями до поездки в лагерь и от которого закрылся после возвращения. — Человека никогда не изображают полностью оторванным от общества, если только не хотят показать пагубность такого существования. Так было всегда. Так рассуждал и Горький, и Толстой, — рассудительно пояснил Вячеслав Иванович, которого застали врасплох. Валерку ответ не удовлетворил, но продолжать разговор смысла он не видел. — Почему? — раздался настойчивый голос Сони с последней парты. — Почему никто не допускает такой подход? От ответа учителя спас освобождающий из неволи звук звонка. Ученики принялись шумно собирать вещи. — Шилова, Лагунов, вам отдельное задание на понедельник. На выходных поищите произведения, где герой живёт по принципу «вне людей, для людей» и напишите сочинение на три-четыре страницы, рассуждая над этим принципом. Если ничего не найдётся, напишите только сочинение и порассуждайте без литературного аргумента. Соня и Валерка синхронно скривились, Анастасийка оторопела. Идея не понравилась никому, но возражать никто не решился. — Валера, задержись, пожалуйста, на пару минут, — мрачно добавил учитель. Валерка встретился с полным боли взглядом Анастасийки. Они были парой уже несколько лет, события в лагере ожидаемо сблизили ребят, но оставалось что-то тревожное в их отношениях, то, о чём хотелось поговорить. Новоиспечённый комсомолец и пытался, но выбор собеседников не отличался богатством: Игорь Саныч, как Валерка продолжал его называть несмотря на годы дружбы, едва ли много понимал в отношениях, имея в запасе лишь один неудачный роман с Вероникой Генриховной, которая позже чуть не поработила его. Здоровыми отношениями и не пахло. Очевидным и правильным выбором являлись родители, однако им не хотелось рассказывать, при каких обстоятельствах их сын познакомился с Анастасийкой и от чего защищал. Но страшнее отсутствия доверенного собеседника Валерка полагал нежелание разбираться и копаться в проблеме, которая однозначно существовала. За пеленой собственных потерь и лишений он решил пустить на самотёк те части жизни, которые не вели к прямым неприятностям. Соня и Анастасийка последними покинули класс, оставив Валерку наедине с учителем, ожидавшим, вероятно, привычного изливания души, но ученик стоически молчал. — Валера, я не узнаю тебя, — печально протянул Вячеслав Иванович. — Ты вырос, изменился, я понимаю, но важнее, как мне кажется, что ты не узнаёшь сам себя, будто каждая частичка твоего тела живёт отдельно и не прислушивается к остальным. А пугает меня, что тебя это, похоже, совершенно не беспокоит, — по-дружески пожаловался учитель, будто предмет разговора не стоял сейчас рядом, а находился где-то вне досягаемости. Валерку будто окатили холодной водой, небьющееся сердце вжалось в рёбра, ритмичные подъёмы грудной клетки сменились судорожным колебанием. Страшила правда, которую он действительно не принимал. Мальчик хотел кричать, раскрыть все секреты, которые хранились в тёмных уголках его души, если она ещё у него осталась. — Переходный возраст, Вячеслав Иванович, — лишь это произнёс Валерка с нечеловеческой ноткой и приподнял слабо трясущиеся плечи. Что-то или, вернее, кто-то не позволял излить то, что волновало и не давало заснуть. И этим кем-то был он сам, которого не выгнать, которого не побороть и не пересилить. Учитель устало махнул рукой на дверь, разрешая идти домой, прихватив свинцовый груз на цепи с собой. Валерка кивнул и молча отправился навстречу новым испытаниям, ждавшим вне школы. — Я буду здесь завтра, нужно проверить контрольные, — с надеждой крикнул вслед учитель, как бы приглашая зайти к нему, если парень передумает. Валерка никак не отреагировал и, выйдя из класса, захлопнул дверь. Анастасийка стояла на лужайке около входа в школу и беседовала с подругами о завтрашней поездке на картошку, предвещавшую романтическую атмосферу с костром и песнями под гитару. К компании присоединилась Соня, которая не собиралась держаться отдельно он коллектива на новом месте. С первых же минут Анастасийка ощутила прилив негодования, когда эта девчонка вошла в класс. Своим видом и взглядами она напоминала Веронику Генриховну и Игоря Саныча, и, если со вторым Анастасийка смирилась, потому что он был близким другом Валерки, то первая продолжала вызывать противоречивые чувства даже после стольких лет. Больше всего злило несоответствие ожиданиям, несоблюдение негласных правил и непринятие чужого слова, слова коллектива. В «Буревестнике» на вечерней свечке Соню осудили бы так же, как и Валерку в своё время. Анастасийку тревожила их похожесть, которая сблизила и вожатых в лагере, но она считала себя единоличной владелицей холодного сердца Валерки, которое он отдал ей в тот самый вечер, когда жизнь изменилась навсегда: он подарил ей жизнь, отдав свою. Вот клятва верности из поэм и романов. — Сергушина, Валерик твой едет? Или опять ежемесячные дела с археологом? — съязвила подруга, но Анастасийка уловила только слово «твой». — Едет, конечно, нельзя пропустить картошку. И его накажут, и нам не поздоровится, — заключила Анастасийка, славившаяся точным следованием правилам. — У нас задание по литературе, забыла? Картошка переживёт без нас, — влезла в разговор прежде молчавшая Соня, и снова Анастасийка услышала только одно единственное слово, от которого перехватило дыхание, — «нас». За разговорами девочки не заметили беззвучно подошедшего Валерку, который услышал последнюю часть диалога и прочитал на лице Анастасийки умоляющее выражение. — На картошку едут все. Я как староста прослежу, — подтвердил Валерка слова разволновавшейся Анастасийки. — Шилова, задание можно и в воскресенье сделать. Соня фыркнула, отделилась от группы и в одиночестве побрела в сторону автобусной остановки. Валерка приобнял Анастасийку за плечи и забрал неподъёмный для хрупкой девочки и невесомый для него портфель. Группа двинулась прочь от школы, разваливаясь на каждом перекрёстке, пока не остались лишь Валерка с Анастасийкой. — Ты ведь уедешь вечером, да? — спросила девочка с надеждой, что ошибается. — Да, мы так планировали с Игорем Санычем, — не оправдал ожиданий Валерка. — Возьмите меня с собой в этот раз. Я должна увидеть всё сама, — серьёзно отчеканила девочка, повзрослев в глазах Валерки на пару лет. Анастасийка просилась на те самые ежемесячные дела с археологом, которые заключались в удержании юного стратилата на привязи с целью избежать человеческих жертв в обязательный период кормления в полнолуние. Они с Игорем Санычем пытались сохранить Валерке жизнь в таком понимании, хотя с каждым разом отчаяние накатывало всё сильнее, но животная часть не позволяла сдаться. Валерка перестал вычислять соотношение человеческого и животного в нём, потому что знал в точности, что из себя представляет, но понятия не имел, ради чего. Игорь Саныч предпочитал не обсуждать это с парнем, хотя невыносимая тоска и боль в глазах бывшего вожатого выдавали глубокую скорбь, для которой, казалось, не было повода, но которая означала лишь одно: с каждым месяцем Игорь Саныч оплакивал часть смелого, решительного и находчивого мальчишки, который вопреки всем сомнениям, невзгодам и неверию смог сделать нечто значимое. Валерка всё видел, всё чувствовал и ясно понимал, его деяния и жертва омрачены его нынешним существованием, бессмысленным, жестоким и бесчеловечным. Стоит ли оно того? — Нет, — отрезал Валерка, не взглянув на Анастасийку, ускорил шаг и оторвался на пару метров, чтобы не выслушивать тираду о взаимном доверии и поддержке. До Валеркиного дома ребята дошли в полном молчании: Анастасийка злилась и боялась, Валерка ненавидел себя и боялся ещё больше. Предстояла беседа с родителями насчёт поездки на море вместе с девушкой. Семья Анастасийки полюбила стратилата с первого дня встречи: опрятный мальчик, комсомолец, в очках — ничего не выдавало в нём потенциальной угрозы для дочери и всего человечества, поэтому вопрос с поездкой решился давно, но требовал бесконечных обсуждений, чтобы детям процесс принятия решения не казался слишком простым. Валерка бесцельно ковырял остывшую котлету, которую он представлял своей разваливающейся жизнью. Сидя за столом, сошлись во мнении, что Анастасийка будет спать с Валеркиной мамой, а сам он с отцом. — Вы пойдёте ещё гулять? — осведомилась мама, которая не могла наглядеться на прекрасную партию. — Нет, у меня сочинение, — нашёл повод побыть в одиночестве парень. Общество Анастасийки иногда тяготило страшнее любой тайны, но он всё так же был к ней неравнодушен. Анастасийка, не торопясь, сползала со стула, ожидая изменения решения, но, не дождавшись, ускользнула в коридор за вещами. Валерка почувствовал необходимость объясниться перед гостьей и нагнал её у двери. — Завтра пообщаемся на картошке, у меня дела, — протараторил взволнованный парень. — У меня тоже есть дела, но я пришла сюда, — парировала Анастасийка. Ответа не требовалось, она распахнула дверь, вышла прочь и с гулом захлопнула путь к примирению. Валерка схватил куртку и вышел на лестничную клетку. Анастасийка спускалась вниз, а лестница наверх вела на крышу. Выбор пал на второе. Парень присел на середине металлической крыши и принялся изучать облака, окрашенные закатом в мрачные цвета, знаменующие начало чего-то тёмного, неудержимого и дикого, что так пугало в «Буревестнике». Теперь же тьма поселилась ближе. За спиной раздался скрип листов металла, Валерка продолжал уверенно смотреть вперёд, будто всё, что позади, его не касалось. — Думаешь, правильно поступил, оттолкнув её? — раздался по-мертвецки пробиравший до костей голос брата. — А ты, будучи чудовищем, знакомства заводил? — иронично заметил Валерка, не отрывая взгляда от облака, похожего на огромного динозавра с фиолетовой кожей. Егор обошёл вокруг и заслонил собой вид на небо. — Сосредоточься на мне, — настаивал брат, принявший вид бледного трупа. — Зачем? Что ты мне скажешь, чего я и сам не знаю? — довольно ухмыльнулся Валерка, смирившийся с галлюцинациями как меньшим из зол. Егор присел на корточки перед младшим братом и заглянул в глаза. — Что-то изменилось, — пришёл к выводу мёртвый плод воображения.