Ангельская исповедь за 7 дней

Исповедь — это не беседа о своих недостатках, сомнениях, это не простое осведомление духовника о себе.Исповедь — это таинство, а не просто благочестивый обычай. Исповедь — это горячее покаяние сердца, жажда очищения, которая происходит от ощущения святыни, это второе Крещение, и, следовательно, в покаянии мы умираем для греха и воскресаем для святости. Раскаяние — первая степень святости, а бесчувственность — это пребывание вне святости, вне Бога. Идея создания собора заключалась в духовном единстве. Соборные движения способствуют объединению целей, стремлению к добру и счастью. Поэтому и снаружи Собор представляет собой большое здание, объединяющее в себе несколько церквей или храмов. Во все времена церкви и соборы строились с особой роскошью, поэтому его непревзойденную красоту необходимо видеть своими глазами. Величественный вид храма вызывает восторг и оставляет после себя незабываемые впечатления. Купола с золотыми крестами располагаются на разной высоте, как бы подымаясь снизу вверх, а в самом верху находится основной купол. Притвор расписан изображениями ангелов. Ярким солнечным днём наружные росписи просто ослепляют своей красотой. Ночью купола придают зданию величественный вид. Пожалуй, каждый собор можно было бы назвать чудным, и не только снаружи, но и внутри самого здания. Так как собор является святым местом, вокруг него всегда царит особая спокойная атмосфера. Незабываемый вид собора создаётся ранним, холодным или тёплым утром, с восходом солнца, когда еще на улице нет суеты, что позволяет укрепить веру во Всевышнего. Храмом называют особое посвященное Богу здание, в котором собираются верующие для получения благодати Божией чрез таинство Причащения и другие таинства, для возношения молитв Богу, имеющих общественный характер. В золотые купола бьёт солнечный луч, то и дело запрыгивая на конечности креста. Собор старый. С обшарпанной белой штукатуркой,примерзшим инеем и непозволительно гнусынми и унылыми стенами. Мертвую тишину прерывает скрип дряхлых дверей и характерный хруст снега. —Грушницкий!—Печорин подзывает того к себе. Юнкер был одет удивительно холодно для морозного вечера. Всего-то в одной серой и излюбленной шинели.—Опять молитесь? Не надоело ли вам всё это?—Он качает головой.—Вы ведь прекрасно понимаете,что бога нет. —Monsieur Pechorin,voulez-vous vraiment aller en enfer après la mort?—Юнкер опять отзывается на ломанном французском, да уж, похоже его французский хромает так же, как и он сам. Грушницкий медленно перебирает костылём по сухому снегу. Никогда не догадаешься, есть ли под ним лёд. На соломенные волосы попадает солнечный свет, запутываясь и стекая по прядям, будто сама Пьяна разлилась. —Grushnitsky, oui tu ne comprendras toujours pas , Je ne crois pas au paradis, pas au, как вы говорите, enfer.—Печорин хмыкает, поправляя свою треуголку,стряхивая с неё пушинки снега. Офицерский французский звучит намного лучше, с более похожим и приятным акцентом. Хотя может в этом всём виновен его бархатистый голос, покамест голос Грушницкого был через чур пискляв. —Вы слишком язвите, одумайтесь, вы стоите возле храма Божиего.—Грушницкий оставляет свои мучения ковылянием до Печорина, застывая как статуя в одной позе. —Вы мне противны,вы слишком жалки.—В его глазах настоящий холод, холоднее чем на улице, даже в самую страшную и жуткую метель, когда мать поднимает подол своего белого платья,защищая от бури больного сына, она зла, но она ничего не сделает.—Вы сотворили себе божество, но что если его не существует.—Печорин выдерживает паузу, длинную, мученическую, будто пытая Грушницкого—Конечно,в кого веровать это воля ваша, безусловно. Однако ж... Что если вы веруйте в выдумку? Что тогда? Грушницкий всегда отзывался о Боге, как о добром человеке (если можно назвать Бога человеком), кем-то, кто слушает людские молитвы днями и ночами напролёт. Поэтому,конечно, он нелепо хмурит брови и поджимает губы, это даже смешно. Он кусает губы — теперь он точно не знает, что говорить, а Печорин ещё и смотрит выжидающе, не отрывая почти голодного взгляда. Жуткое чувство: будто стоишь под лучом прожектора на сцене перед многотысячной толпой, за спиной чёрная доска, в руках мел, и сам думай, что делать, пока ведущий лепечет инструкции на иностранном языке. Предположительно, на латинском. Нужно извиниться перед Цезарем. Нужно сконцентрироваться. Концентрация внимания — просто навык, а Печорин мог бы петь в хоре, хотя не факт, что он вообще умеет петь. —А во что верите вы, Печорин?—выдавливает из себя он. —Я уже давно уверовал в волю судьбы, доверяю случаю. —Печорин подходит мелкими шагами к юнкеру, сокращая мнимое расстояние между ними.—Нельзя предсказать, что будет завтра или послезавтра. А что же говорит библия, не подскажете? Как я уже обмолвил ранее, всё ваше верование-бесполезное дело. —Закройте свой рот.—Подрывается Грушницкий—Что же я вам так понравился,что вы за каждое моё действие упрекать меня будете? —Быть может и по нраву вы мне,Грушницкий. Только слишком уж вы тщеславны,а это грех, знаете ли. —Печорин складывает руки на груди, вспоминая пару строк, которые он однажды углядел в дряхлой книге на полке Грушницкого: «Тщеславие и гордость одно и то же. Тщеславие выказывает свои дела, чтобы люди видели, как ходишь, как ловко делаешь. А гордость после этого начинает презирать всех. Как червяк сперва ползает, изгибается, так и тщеславие. А когда вырастут у него крылья, возлетает наверх, так и гордость» Юнкер обречённо вздыхает,припоминая себе, как он точно также раздражал Печорина,и как тот раздасадованно стонал и качал головой, иногда хмыкая на какое-нибудь его абсурдное предложение или очердное нелепо произнесённое словцо на французском. —Григорий, ну что же ты и впрямь увязался за мной. Иди куда шёл.—Грушницкий под лоб закатывает глаза. —Как скажете,как скажете.—офицер приоткрыаает рот, в надежде сново произнести колкую насмешку, однако его прерывает внезапно проскачивший женский тоненький голосок. —Григорий Александрович, вы?—Эта была княжна Лиговскся, которую все отчего-то звали "Мери". —Ах, княжна! Здравствуйте!—Печорин с азартом смотрит Грушницкому в глаза(знает же ведь,что юнкер за княжной бегает)— Представляете, встретил своего знакомого-Грушницкого.—офицер хмыкает и оборачивается к женскому образу.—Прекрасный юноша, красивый, подтянутый, да ещё и до офицера повысять хотят!—Григорий Александрович хлопает Грушницкого по плечу.—Вы к нему присмотритесь, глядишь, он вам и в женихи сгодится! —Что вы!—Восклицает юнкер.—Вы мне льстите. Право, мне кажется минуты назад вы говорили абсолютно противоположное. —Не дуйтесь, mon ami,—Григорий ещё раз хлопает товарища по спине.—это всего лишь шуточки. Неужто вы восприняли меня всерьёз? —Грушницкий...—Княжна щурит глазки,дабы разглядеть юнкера поближе.— да,мы с ним пересекались пару раз!—пухлые губки приобретают форму улыбка, хотя она была больше из вежливости,она отличается от той улыбки, которой княжна стремительно одаривает Печорина, каждый раз когда он появляется на горизонте.—Вы абсолютно правы, M. Péchorine. Грушницкий и вправду прекрасный юноша.—Лиговская подступает к Печорину. Мери ходит утонченно и почти невесомо,в то время как Грушницкий своей храмотой напоминает подбитую дворняжку. —Вы мне, прямодушно,очень понравились! позвольте узнать ваше имя? Грушницкий наклоняется к офицерскому уху,да так,что золотые кудри сливаются с прямыми и темными локонами. Он цедит сквозь зубы,обжигая теплым паром мочку. —Pechorin, ne me déshonore pas devant la princesse, s'il te plaît. —Monsieur Grushnitsky, n'avez-vous pas honte de dire de telles choses à côté du temple?—Офицер улыбается, как довольный и сытый кот. Пожалуй, он и впрямь был сыт,тем что помотал мальчишке нервы. Юнкер хлопает офицера по плечу, будто он мог сделать с ним что-то жестокое,будто мог вызвать на дуэль или убить его так. Нет, решительно не мог. Грушницкий только бы выдавил из себя пару рванных оскорблений, а после бы сам приполз с извинениями. Когда он замолкает, безмолвие душит и улицу: каждая ветвь, каждая иголочка застывает в ожидании новой бури, пока тишина больно давит на уши. Тогда же он вспоминает, что можно не молчать и что княжна всё же ждёт ответа на свой вопрос. —Ах,княжна, моё имя достаточно редкое, вряд-ли вы его слышали где-либо ещё.—Грушницкий меняется в лице, выпячивает свою грудь вперёд, стараясь показать своё превосходство в сравнении с Печориным. А Печорину всё смешно: он закатывает глаза и сдерживает улыбку.—Позвольте представиться—Рафаил. Офицер не смог удержаться и звонко расхохотался. —Мусье Печорин, ну что же вы так... Имя-то и впрямь редкое,красивое! Прямо как у ангела!—Мери хлопает пышными черными ресницами. Не то чтобы она выделялась особой красотой, однако юнкеру она всё же попала в сердце, будто бы пуля. —Понимаете, Мэри, если уж позволите мне вас так называть,—Он переводит взгляд на Печорина—Григорий Александрович-человек необразованный, новое поколение вовсе не воспринимает.—У юнкера на лице засияла хитрая улыбка до ушей, до чего ж она была едкая и язвительная. —Да вы что... А мне Григорий Александрович показался довольно милым офицером.—Конечно, Мери так не считала, поскольку до беспамятства была влюбленна в этого через чур гордливого офицера, что души в нем не чаяла. —гм... Рафаил, а вы, я смотрю, клеветать возле церкви не брезгуете?—уголки губ мало по мало опускаются вниз. У Григория сейчас поистине "кислая мина"! —Да какая же это клевета? Чистая правда!—Грушницкий переводит отточеный взгляд на княжну,отчего его глаза приобретают яркий блеск.—Я бы никогда не соврал,вы что... Я человек верующий. —Я как раз пришла, что бы исповедоваться—Лиговская кивает головой в сторону Собора. —Княжна, я с удовольствием могу составить вам компанию.—Хитро улыбается юнкер. —Подождите! Не соизволите отдать мне на пару минут мсье Грушницкого. У нас с ним возник вопрос, сугубо личного характера. —Конечно,конечно. Как только хлопает деревянная дверца, Григорий Александрович накидывается на ни в чем неожидавашего Грушницкого. Офицер скидывает того в сугроб, а сам пристраивается сверху, кладя одну руку тому на шею, несильно, но всё же неприятно сжимая, а второй будто замахивается для удара. Конечно, никто никого бить не собирался, ибо что подумает княжна, когда увидит покалеченое и мятое личико юнкера! —Ты что себе позволяешь, выродок.—голос Печорина отдается хрипотцой и звенит в ушах— Какое право ты имеешь наговаривать на меня. —Подожди... подождите, мсье Печорин, давайте поговорим, к чему же это ненужное рукоприкладство.—юнкер обхватывает двумя ладонями запястье,что покоится на его шее. —А вы по-другому не понимаете! Я убью вас, помяните моё слово. —Да что это с вами такое, Печорин! Вы никак устали, подите, подите отдохните, только вот меня и пальцем более чтоб не тронул!—Грушницкий ловко играется с "вы" и "ты". После этих слов, Григорий всё таки решает отпустить мученика-страдальца. Лёгкие становятся шире, больше, огромные, как два кита, зачёрпывающие облако планктона, раскалённое железо в них перекатывается и слипается, и течёт по венам дальше, к горящим точкам внутренних органов. Свежий воздух улицы мешается с частичками снега. Он делает вдох — получается длинный жалобный сип, выдох — яд вытекает из него въедливым туманом. И ещё раз вздох облегчения вырывается из груди Грушницкого: он недоверчиво проводит рукой по животу, касается холодного лба, замирает пальцами на грудной клетке, где сердце бьётся прямо о рёбра, но нигде нет крови и ран. —Заткни свой поганный рот, скоро вернётся Мэри, вставай.—Печорин поднимается, отрихает прилипший снег на коленках, подтягивает и передает Грушницкому его костыль, однако вставать пусть будет сам. Много чести ему ещё помогать вставать. —Благодарю, гм..—Грушницкий отстраняется от него быстро и нервно, скрывая страх. Пока юнкер приводит себя в порядок,почти как напыщенный индюк, выщипывает себе пёрышки, тишину разрывает скрип дверей и звонкий женский голосок. —Я вовсе запамятовала, господа! У нас, в поместье, скоро рождественнский бал, я вас неприменно жду там через неделю. —Мы будем очень рады с моим любезным другом навестить вас!—Печорин улыбается во все тридцать два. Княжна только рада: хихикает и скрывается из веду, видно офицера засмущалась. —А чего это ты на княжну заглядываешься? elle est à moi, tu as entendu?—Юнкер до скрипа сжимает челюсть. —Смотрите не перенапригитесь, Грушницкий, у вас,вон, даже венки на лбу выступили, это вам развеяться надо бы.—Печорину хоть бы что, лишь бы уколоть Грушницкого очередной мерзкой шуточкой—Любезно предлагаю свою кандидатуру в качестве вашего верного друга и собеседника. —Любезно вынужден отказаться от вашего...—Юнкер поджимает губы.—Весьма заманчивого предложения. —Ну что же это вы! неужели испугались меня? никак струсили,что я вас взаправду прикончу? —Ты только и горазд,что угрозами разбрасываться. —Грушницкий гордо поднимает нос и поправляет свою шинель. Грущницкий, совсем никак Мери, ковыляет до дому. —Ну куда же вы,Грушницкий!—Григорий в последний раз за сегодня едко хихикает. Пришёл Печорин в комнату довольно поздно,потому как его угораздило заглянуть в трактир и поболтать с одним очень вежливым и раскрасневшимся от пьяна господином. Офицер зажигает расплавленную свечу и достает свой дневник с пером и чернилами. Балерина в красном атласном платье, с синими пуантами и пушистым жёлтеньким воротничком. Она танцует, кружится, освещая своим танцем письменный стол. "Занимательного сегодня почти не наблюдалось. Хотя,Грушницкий,пожалуй, посмешил меня на славу. Мне любопытно видеть его с женщинами. Он думает,что он герой романа:нелепо говорит по-французски, разгоряченном вздыхает при виде дам, одними губами проговаривая "ангел",жантильность одним словом, а при виде высших чинов гордо распровляет плечи,вздымая грудь. Он смешон. Возможно эта смехотворность-единственное,что мне нравится в этой глупой и неправдаподобной актерской игре. Он инфантилен и неинтересен. В его речи не было ни правильно произнесенных французских слов, ни акцента. Феномен раздвоения личности — синдром Наполеона Бонапарта в клинической фазе. А ежели Грушницкий скидывает с себя этот покров добродушного джентельмена,он довольно мил. А потом,опять таки он всерьёз верует в Бога. А при виде княжны и вовсе теряет голову и похоже совсем забывает,что всё ещё нужно следить за языком. Да, язык у него подвешен неплохо. Да так хорошо,что хочется отрезать ему этот язык и выкинуть куда подальше. Из-за его нагловатой клеветы я даже не побрезгал повалить его на землю, конечно бить я его не собирался. Не офицерское это дело. Что же касается до Лиговской Мэри-как понял я,(догадаться не трудно, по кокетству Грушницкого рядом с ней) возлюбленной Грушницкого, она очередная влюбчивая девчонка.То и дело,что хлопает ресничками в два раза чаще при виде меня. Однако я бы поспорил с собой. Она выделяется от местных девчушек своим великодушием. Позвала нас с моим неприятелем на рождественский бал. Я иду туда,чтобы потешиться над Грушницким и над его "мужественностью" перед княжной. После нашей встречи у Собора, я решил отправиться в трактир. Однако пребывал я там не один. Ко мне пристроился штабс-капитан, даже не узнав моего полного имени,он начал изъяснять мне истории со служб. Признаться должен, истории у него неплохие, даже заинтриговали меня в некоторых моментах."       19 декабря.        Григорий скидывает с себя мундир и ложится на скрипучую кровать. Прямо так,в одной рубахе и мокрых от снега брюках,больно уж устал и приятная ломота в теле успокаивает. Печорин прикрывает уставшие веки, проваливаясь в дрём, а позже и вовсе засыпает. Нет мига, когда заканчивается сон, нет зловещей секунды, когда приходится услышать тревожные голоса снова — они всегда были слышны, они всегда были рядом, и нет сна, который бы отрезал весь этот ад от его ушей. Григорий облизывает пересохшие губы и дёргает головой, отмахиваясь от жужжания в ушах. Разлипляет дрожащие ресницы и видит перед собой белое. Одно белое и невинное. Рафаил Грушницкий сидел на атласных синих подушках перед ним. Как отметил для себя офицер, он был вовсе нагим, одна только шелковая простынка укрывала малую часть его бедра. Но в этом не было ни пошлости,ни чего-то непристойного. Это было красиво, по-настоящему. Рафаил сейчас настоящий и живой, без панцыря из одежды. Как бы то ни было,юнкер сейчас был с удивительно шелковистыми,курчавыми и блестящими волосами, будто состоящими из золота или пшеничных колосков. Глаза его,из-под пушистых ресниц,светятся ярко-голубым,как бы небесным. —Григорий... Отчего ты так непристойно относишься к ангелам?—и голос у него сейчас намного приятней и бархатистей. —Ты не ангел. —Ещё какой ангел,Гриша.—Грушницкий улыбается своими розовыми и на вид невероятно мягкими губами,приоткрыв рот. Ангел расправляет свои пушистые крылья. В сравнение с худощавым телом Грушницкого,крылья попросту смотрятся величественно, оттого,пожалуй, красивей. —И впрямь ангел...—у Печорина трепещут ресницы и сухие губы приоткрываются в немом вопросе. Когда же он тянется рукой к крыльям, он решается задать вопрос—Можно мне?..—Он не договаривает,потому что знает,что Ангел чувствует его желание больше,чем он сам. Рафаил кивает, прикрывая глаза. Ангел не двигается. Ангел замер, как статуя в Соборе, как изображение святых,написанных на стенах храмов. Офицер зарывается рукой в нежные перья, они до мурашек мягкие. —Ты слишком нагрешил. Я помогу тебе покаится.—Ангел кладёт свою холодную ладонь на щеку Грешнику. —Что мне нужно сделать?—Печорин ойкает на такую дерзость.Он напряжён, словно это не прикосновение, а акт ментальной артроскопии. Это проходит, стоит зрительному контакту продержаться ещё немного — любой зритель бы сказал, что это гипноз. —Сними—Рафаил опускает глаза на рубашку Грешника. Офицер покорно скидывает на невесомый пол свою рубаху. Теперь Ангелу можно двигаться, теперь Ангелу нужно двигаться. Он выдергивает из собственного крыла перо. Грушницкий выводит полосу у себя на запястье,проливая свою алую кровь и окунает в неё перо. Ангел, будто чернилами выводит рисунки на плече офицера. Хотя скорее не рисунки, полосы что-ли. Грешник ждёт боли или чего-то ещё, но ничего не чувствует. А потом он пьяно оглядывает Ангела через призму слипшихся ресниц и видит, как тот подкидывает окровавленное перо вверх,превращая его в невинного голубя. —Теперь каждый, кому ты раскроешь своё нутро будет знать,что ты за человек. Ангел оставил метку Грешнику. Печорин просыпается посреди ночи,сжимает кулак на одеяле, сердце тревожно колотится в ушах. Висок стягивает странное ощущение, похожее на зарождающееся нагноение, пузырь бубонной чумы. Наверное, так выглядит лихорадка: не дремлешь, не бодрствуешь, лежишь и рисуешь пылающие узоры на обратной стороне век, пока глаза разрываются от давления. И влажный холод — как в метель заснуть в автобусе. Уязвимость. Мурашки. Стиснутые до тряса зубы. Весь взмокший и запыхавшийся,будто сама снежная королева из небольшой щели между окном распотрошила его. Ах,возможно просто дурной сон! Григорий тут же поднимается к столу,чтобы записать всё, что он видел во сне.

Последними строчками он оставляет: "Грушницкий и во сне не даёт мне покоя. После его прихода я готов поверить в ангелов. Но только в таких,как Грушницкий. В таких невинно-красивых ангелов. До одури Рафаил был там красив."