Ангельская исповедь за 7 дней

Каждый скрип,малейший шорох тревожит.Словно каждый чужой шаг близит его к смерти. Печорин отрывается от дневника и решает прогуляться. На улице всё ещё очень темно. Чёрное, постаревшее и расчерченное морщиной инея небо устало падает на землю, мигая звёздами и гоняя дыханием позёмку. Ночь врезается в окна, бьётся в щели и визжит, взметая полы белого платья, как мать напротив больного сына — она зла. И она ничего не сделает. Григорий потихоньку подбирается к оледенелому озеру. Он садится на заснеженный холм. Это— место его уединений с самим собой. Самая глубокая потребность человека — это потребность преодолеть свою отчужденность, освободиться из плена одиночества. Абсолютная невозможность достичь этой цели ведёт к безумию, потому что смятение полного одиночества можно преодолеть, лишь совсем уйдя от внешнего мира, так что чувство одиночества пройдёт постольку, поскольку исчезнет сам этот внешний мир, от которого был отчужден индивид. Мышцы горят. Взгляд покрывается туманом, еле улавливает населённый пункт вдалеке. —Ах,Печорин! Давно ли здесь?—Юнкерский голос прерывает эти сладостные минуты(а может и часы) одиночества. —Не спится мне, а вы что тут делаете?—Григорий хмыкает, придумывая очередную колкость—Никак свидание у вас эдакое... С княжной к примеру,а? —Да ну,что вы,что вы... Заладили вы всё со своей княжной. Тут между прочим воздух свежий! Вернер советовал, не слышали?—Грушницкий присаживается рядом и откладывает костыль в сторону. —Да, пожалуй вы правы, Грушницкий, впервые с вами соглашусь красиво здесь...—Печорин кидает взгляд на юнкера. Тот в очередной раз был в своей шинели.—Однако холодно, а вы всё в одной шинели своей ходите уже второй день,заболеть не боитесь? У вас же учёба. —Понимаете, я так привык к своей шинели,что не привык её скрывать за вторым слоем одежды. —Вы хвастаетесь солдатской шинелью? —Не то чтобы... —Вы не умеете врать, Грушницкий. —С неким хохотом произносит офицер.—Однако советую вам в следующий раз одеться потеплее, не то превратитесь в ледышку.—Возможно Печорин волнуется, а может и нет. —А что вам с того? Волнуетесь за меня?—Грушницкий по-собачьи наклоняет голову. —Многое о себе выдумываешь. Это называется товариществом, мой друг. Разговор не продолжается. О расстройстве в чужой душе говорят только непривычно ровные, одинаковые следы, скучной дорожкой проходящие рядом с ним. —Представляете, а вы мне снились.—Юнкер теснит это молчание. —Неужто? Не расскажете? —Да что мне от вас скрывать, расскажу,что уж. Во сне я сначало увидел чёрное небо, даже,кажется без звёзд и была страшная и ужасная погода, не такая как сейчас, была метель, даже можно выразиться,tempête.Мне же, почему-то, было вовсе не холодно,даже наоборот, жарко,хотя я,кажется, был вовсе без одежды. Я смотрю ниже, а там вы. Вы,mon ami, были в одних обглоданных морозом лохмотьях, вы так дрожали от холода, что мне стало так жалко вас. Я стал ломать голову над тем,как бы вас согреть и ничего лучше не нашел, чем просто и по-товарищески вас обнять. Вы же поддались к моим прикосновениям. Простояли мы так долго вместе с вами, до самого окончания моего сна.—Юнкер заканчивает свой рассказ и смотрит вперед, в пустоту,кажется. Печорин, не теряя времени, тут же впивается в него своим жадным взглядом, изучает каждый завиток его волос, каждое движение ресниц, каждый размеренный вздох через рот, что сразу же отдается белым облачком пара. Григорий успокаивается только тогда, когда жутко и невоспитанно разглядывает его несколько минут: когда точно уверен, что сохранит даже с закрытыми глазами этот образ с подрагивающими ресницами и ровным носом. —Гм... Грушницкий, вы мне тоже снились,однако от своего рассказа я воздержусь. Слишком уж там была интимная обстановка.—приходит в себя офицер. —Ну что же вы... неужто в вашем сне мы впервые поговорили без ваших колких шуточек? —Если бы...Ну-с, не будем об этом. Скажите лучше мне,Грушницкий, а что у вас в личной жизни? А то, гляжу, вы вон как за княжнрй Мери бегаете. —В личной жизни, говорите...Mon cher, с какой целью интересуетесь? Ну уж коли вам интересно взаправду, то поведаю вам. Княжна Мери-прехорошенькая девушка! Какие у неё волосы густые, какие у неё плечикибелые и худенькие! В общем не девушка, а ангел! Как только на ноги встану, хочу ей предложение сделать, понимаете на сколько я влюблён, Печорин! Из честолюбия или чувства долга не может родиться ничего ценного. Ценности возникают благодаря любви и преданности людям и объективным реалиям этого мира. Моё сердце полностью пренадлежит княжне и никому другому! Выращенному в нелюбви, а потом в обыкновенной неволе — ему всё ново, неизвестно. Tout comme le milieu, le merveilleux milieu qui n’a aucun sens!—Грушницкий задыхается от своих же влюбленных речей, что уже давно перешли на несвязный лепет на французском. Печорин удивится, если это и вправду преданность, потому как для преданности нужно больше, чем доверие, — нужна смелость, которая только-только начинала расти в субтильной теплице человеческого тела. Нет, Грушницкий следовал не из преданности: овца не затем следует за пастухом, что готова охранять его от волков, но без пастуха она погибнет — и вот причина. Не все люди преданы жизни, но все люди живут, и Грушницкий был так же слишком трус, чтобы заявить, что ко всему готов. Потому что влюблённые — это смелое решение, принимаемое сердцем. Один из наиболее сложных Арканов Таро. —Любовь... Не хочу вас оскорбить, однако не могу молчать.—с пресерьёзнейшим видом объявляет Григорий.—Мне кажется,что княжна в вас не видит кандидатуру жениха. —Отчего вы так думаете? —А оттого,mon cher. Не замечали,как она строит мне глазки? Заслышав такое,Грушницкий чуть ли без костыля вскакивает с места, но сразу же падает назад, хватаясь за больное колено. Пальцы случайно зарываются в сугроб, окрашиваясь красным и колющим. —Вздор! Полнейший вздор! Она не могла... Мы же... Я же приглашал её на балах, ну неужели я настолько плох.—Юнкер путает одну руку в своих кудрях. —Что же... видно вы оттоптали ей ноги.—Офицер довольно хмыкает своей шутке. —Вам лишь бы поиздеваться, Печорин, у меня тут быть может трагедия, а ты... —А ты приглядись получше, что ты всё на этой Мери зациклился. —И какую кандидатуру вы мне предложите?—Грушницкий сразу же спохватился. —А это я вам смогу сказать только на днях... а то вам всё расскажи,да покажи, вы может ещё с Мери и сойдётесь —Точно издеваетесь вы надо мной... —Ну что вы... это всего лишь шуточки. Холодное утреннее небо: оно только-только подожжено с края, и бледные точки звёзд моргают вокруг ломтика луны. Печорин ловит трепет воздуха на ободранной волнами коже, поры на нём раскрываются, как у растения, и втягивают утро по капле. На языке — сладкий вкус росы. —Уже рассвет, у меня скоро учёба. —Успехов вам, юнкер!—Сново издевается. —Совсем скоро я стану офицером,не забывайте этого. —Сначало отучитесь,как следует. Колека-Грушницкий еле как достает до костыля, раздражённо выдыхая, он просит: —Не поможете? Печорин встаёт, оттрчхиваясь от снега, потом подаёт бедняжке руку и тянет того на себя. Он оттряхивает и спину юнкера, как мать, как следует делать старшему товарищу-заботиться о младшем. И так они застывают — не как люди, а как два дерева, столкнувшиеся ветвями. Оба слушают ветер и дыхание. Не торопятся. Но время не щадит и приходится расстаться. —Печорин, вы завтра будете здесь?—Это не вопрос,а скорее просьба, прихоть и желание. И оно будет выполнено,обязательно будет. Григорий не сдерживает нервной улыбки —Обязательно.—Он пожимает тому руку и отправляется разгуливать дальше. —Григорий Александрович?—Девечий голосок словно возращает того в реальность. Печорин смотрит: княжна, собственной персоны. Печорин говорит с ней ни о чём, их разговор — не мысль, а форма, способ заполнить время. —Ах, княжна! А я уж было подумал Грущницкий воротился!—офицер мерзко хихикает—За водой пришли? Давайте я вам помогу.—Григорий опускает ведро в колодец-причудливый мезанизм, сотни лет развития человечества для сощдания идеальной конструкции и вот она! —Спасибо вам.—Мери задумчиво оглядывается по сторонам.—Я хотела бы с вами поговорить о Грушницком. Он очень... докучливый юноша, не поймите меня неправильно, порой его монологи и впрямь интересны,но только в исключительных случпях. Он очень назойлив,что, порой, хочется упархнуть от него, очень и очень далеко!—То, что она говорит, видится офицеру мерзким, циничным, и, несмотря на воспитание, данное в довольно удачной семье, так и хочется врезать ей посильнее и стереть насмешливую ухмылочку с её лица. —Да что вы! Иногда мне, пожалуй, тоже так кажется, но что же вы так о нем нелестно отзываетесь, он ведь вам предложение хотел сделать!—Печорин провожает княжну до самого поместья,передавая ей ведро. —Не дай Бог... я его не вытерплю... Отговорите его,прошу!—У него это вызывает тучу новых вопросов, бьющихся о стенки черепа, как запертые в клетке птички. —Ну-с, попробую его переубедить.—Печорин хочет поиграться с двоими, натравить их друг на друга и выслушивать истерики с двух сторон. —Ёще раз огромное вам спасибо,надеюсь ещё пересекемся с вами! —Да-да, взаимно!—Григорий кланяется. Печорин приходит в комнату чуть ли не к обеду.Он сразу заваливается спать, ему не терпится увидеть следующий сон с Грушницким, или просто отдохнуть после мало-часового сна. Перед этим офицер записывает сегодняшние события. "Сегодня нам с Грушницким приснились удивительно похожие сны. Мне хотелось воскликнуть,что и мне приснился подобный сон, хотелось рассказать обо всём во всех подробностях, но гордость не позволяла, много чести, рассказывать свосем ещё зеленому юнкеру о своих снах,вдруг ещё кому расскажет. Нам обоим не спалось и мы встретились на озере. Я координально изменил своё мнение о нём. Да, своё мнение о его чрезмерной болтливости я не изменю, однако я иногда разделяю его мысли. Он очень приятен, когда говорить чётко и по делу. Я приметил его красоту. Его чудны́е кудряшки иногда лезут ему в его глаза, его ресницы такие же пушистые, как и у княжны, только у княжны глаза будто бы неживые, в этом и отличие её от Грушницкого. У, не побоюсь этого слова, моего юнкера глаза серо-голубые, сегодня на озере я особенно отметил их глубину и живость одновременно.Был бы он женщиной,я бы точно бегал за ним. Я такде поменял мнение о Мери. Она двулична (быть может от неё я ничем не отличаюсь). Говорит о Грущницком гадости, с коими я частично согласен, однако я предпочёл бы высказать ему это в лицо, а не крысить у него за спиной "

20 декабря

Григорий сново окунается в то невинное и чистое. Ангел сново перед ним. Теперь же Грешник без стыда разглядывает его, устремляет потупленный взгляд на беломнежное тело. Печорин склоняется перед ним. —Похвально,Гриша, осуждаешь сплетни.—Рафаил кивает—Я хочу тебя отблагодарить за такой поступок.—Грушницкий встаёт с подушек,что так хорошо сочетались с его цветом глаз и с его величественностью тоже. Заставляет и встать Грешника. —Конечно... Как же?—Грешник смотрит прямо в глаза. Взгляд Ангела теплый и чувствительный, какое-то всепоглощающее чувство теперь обладает им. Под проницательным взглядом Печорин чувствует себя голым. Слюна, вязкая и тяжёлая, падает в горло; взгляд ловит и это. На него жалко смотреть. Потому что он жалкий. Грушницкий кладет ладони на щёки Грешника,притягивая его к себе за лицо. Он мягко накрывает чужие губы. Прикосновение языка к нёбу отдаётся жаром в кровь. Грешник отвечает на него, жадно вбирая воздух носом, ищет рукой затылок Ангела — находит — чувствует тихую усмешку у себя на лице — боже-боже-боже. Что-то, похожее на мурашки, пронизывает всё его тело. Сердце в мурашках. Артерии в мурашках. Он скоро умрёт. Люди не живут с мурашками во внутренних органах. Губы у Ангела теплые, даже можно сказать жгучие и мягкие, совсем как у женщин. Григорий опускает веки. Наслаждение красит его: лоб становится гладким, лишённым тревог и волнений, счастливый румянец разливается по щекам, как сок по бокам сочного яблока. Единственные тени — и те от ресниц — лёгкие, нежные тени. Вскоре Рафаил отстраняется, заканчивая свою благодарность. —Ты на пути к исправлению—Ангел оставляет одну руку на щеке у Григория. И пусть больше всего на свете Грешнику бы хотелось прижаться к Ангелу всем своим нутром и через него отдать свои неопределённость и ласку, которые толкали друг друга, как два полярных магнита, высказать ему взглядом, телом, дыханием, что для него значит его улыбка, наконец, подняться и закричать,раскаяться. Но он молчит — забыл, что можно не молчать. Кончики пальцев гладят ангельскую шею, и Печорин чувствует, как в нём стучит кровь. Не может не чувствовать. Должно быть, ему приятно знать, как быстро бьётся его сердце, когда их языки соприкасаются; а может, он такой же потерянный. —Ты прекрасный.— Выдыхает Печорин, перехватывая ангельскую руку и рассцеловывая костяшки. В этот раз пояснение не нужно. Боги всеведущи, и только люди теряются в бесчисленных догадках. Они говорят, если прищуриться на солнце, станет как будто ярче; если поймать снежинку на руку, она растает, а на шарф — останется прежней; белки могут бегать по деревьям сверху вниз, а собаки вовсе не умеют на них забираться. Ангел улыбается. Ангелу нравится. —Таким меня сотворил Господь Бог. И тебя, Гриша, таким же прекрасным сотворил именно Он.