Пейзо и его будни

      Свет пробивался сквозь толщу воды. Часть обитателей зарывались в песке, прятали плавники в кораллах, уплывали в пещеры и каньоны. Другие же, наоборот: выходили из укрытий в поисках еды. Светало.       Неприятно затрезвонил будильник в стенах лаборатории. Шеллингтон немного поморщился, а за тем на ощупь ударил по часам на прикроватной тумбочке, оборвав противное пиликанье. Тяжело выдохнув, ученый, приоткрыл глаза. Обычно в них сразу же ударял яркий свет, но сейчас единственным его источником являлся иллюминатор. На смену мигающим зайчикам в глазах, пришла боль в запястье, которая и стала ниточкой, ведущей к воспоминаниям этой ночи. Смутно прокручивая в голове события, что произошли несколькими часами ранее, Шеллингтон стянул с себя ночной колпак и поковылял в ванную, вознамериваясь привести себя в порядок. Лицо окатило холодной водой. Зеркало над умывальником было мутным и в пятнах. Отражался в нём парень двадцати семи лет, с мягкими вьющимися волосами цвета каштана. Глаза были немного покрасневшие, а под ними, словно в комплекте, темные круги. Из-за них он немного смахивал на панду, хотя, если вам придется сравнивать, то в общих чертах он, по какой-то причине, напоминал выдру. На подбородке виднелась редкая щетина.       Ученый не то, чтобы совсем не занимался физкультурой, но придавал спортивным дисциплинам, как и обеденному перерыву, куда меньше времени и внимания, нежели науке. Его телосложение было худощавым. А из-за наследственного высокого роста — совсем на скелет смахивал.       Не смотря на уставший, немного неухоженный, изнеможденный вид ученого, его внешность была достаточно далека от отталкивающей, скорее наоборот. Многие находили его весьма миловидным.       Во времена учебы Шеллингтону не приходилось заводить друзей, ведь это они заводили его. Пусть большую часть времени он был поглощен проектами и экспериментами, он никогда не был против пообщаться в свободное от них время. (Общественная лаборатория работала до пяти вечера)       Шеллингтон уверен в том, что человек с которым приятно говорить – не обязательно тот, с кем вы схожих взглядов. Иногда наоборот: это тот, с кем приятно спорить.       Дискуссия – это действительно насыщенная и эмоциональная беседа. При наличии соответствующего собеседника естественно. И если уж вам удалось такого сыскать, то будьте готовы вываливать весь свой багаж знаний. Будь-то школьная программа или мимолетное воспоминания многолетней давности.       Спор с Шеллингтоном был схож с игрой в шахматы, только вместо фигур использовались аргументы. Разговаривая с ним, вы учитесь их обосновывать и заверять в точности фактов, вложенных в них, а также проверять информацию, которую предоставляет абонент. Цепляетесь за каждую недосказанность или оговорку. Это чертовски увлекательно.       Время за такими беседами летит бок о бок со скоростью света. На его лице появляется ностальгическая улыбка, а в глазах вспыхивает небольшой огонек, когда он вспоминает о том, как спорил с соседом по комнате о существовании кармы. Завели они разговор об этом около 6 вечера, а закончили ближе к четырем утра. Шеллингтона окутывает призрачное чувство онемения челюсти. Тогда они уже разговаривать толком не могли, ротовая полость изнывала от боли, а язык заплетался. Ученный морщиться, вспоминая.       На самом деле, это было ужасно далеким воспоминанием, но достаточно ярким, чтобы запомниться. Второй курс, экзамены, общага, столовая, алкоголь… И.. это не те воспоминания, в которые он хочет погружаться дальше. Несмотря на то, что у него было достаточно причин назвать это время не таким уж плохим… Его не обделяли вниманием однокурсники, он хорошо учился, у него были люди, которые заботились о нем. (В конце концов была та, о которой заботился он сам) Но у него была одна причина назвать его чем-то, к чему он не хочет возвращаться. Шеллингтон с такой силой проводит щеткой по зубам, что десна начинает кровоточить.       К счастью или сожалению – на Октопоте ученому редко удается так провести время. Иногда ему было смешно от того, что сейчас единственный, с кем ему приходиться спорить о чем-то — это медик, который просит его выспаться. И даже эта перепалка скорее походит на детскую игру «да-нет», где суть заключается в том, насколько долго ты сможешь упираться. Ни мозгового штурма, ни игры, ни удовольствия.       Он сплевывает пену от зубной пасты, которая приобретает розоватый оттенок. Далее следовало бы переодеться. Белая рубашка, синие брюки, что немного отдают бирюзой, лабораторный халат. Одежда немного мятая, но не грязная.       Изрядно потертый ремень излюбленной синей сумки находит свое место на плече. На ней пара заплаток, внутри она испачкана чернилами от ручки.       Казнь была неизбежна, так что, тяжело вздохнув, Шеллингтон распахнул дверцу каюты. Перед тем, как идти к эшафоту, было бы неплохо подкрепится чем-нибудь. Эта мысль и привела его на кухню.       Тут была велика вероятность встретить капитана, но… чем быстрее, тем лучше? Не так ли? На кухне всегда было шумно. Веджималы шныряли туда-сюда, занятые делом. В помещении витал приятный аромат еды.       За столом дальше сидела девушка с волосами цвета миндаля, которые резко урезались, доходя до плеч. Белая блузка, юбка цвета морской волны, желтый галстук. Вся одежда поглажена, волосы красиво уложены, выглядела она опрятно. Одной рукой она управлялась с яичницей, другой придерживала книгу, предположительно детектив. Заметив, что кто-то вошел, она оторвалась от чтения и приветливо улыбнулась, кивнув головой в сторону места рядом.       Ученый помахал рукой, и не успел он дойти до знакомой, как почувствовал, что кто-то тянет его за рукав. — Вот, держи. — прозвучал голос, не лишенный детских писклявых ноток.       Повернувшись к источнику звука, Шеллингтон увидел парнишку, что был немногим ниже него. Густые светлые волосы были завязаны в короткий хвостик сзади. Темные глаза смотрели, казалось, ему в душу. В руках он держал поднос с плошкой сладкого творога и чашкой кофе. Шеллингтон, осознав, что нужно что-то ответить, благодарно кивнул. — Спасибо, Тьюнип.

* * *

      Кроме Шеллингтона, никто из участников происшествия прошлой ночи не объявился. Твик в срочном порядке пытался починить шлюпы, а Квази заделался ему в помощники. Про медика не слуху не духу.       Барнклс не был тем, кто мог бы накричать. Нет, вовсе нет. Он очень хорошо относился к команде, возможно, изредка был строг. Но в том то было и дело. Команда так же любила капитана. А раз они не разбудили его, когда что-то случилось, значит… они ему не доверяют? От понимания этого, все органы либо сжимались, желая уменьшиться и исчезнуть, либо разбухали, вырываясь наружу.       Это стыд. Самое что ни наесть настоящее, кристально чистое чувство стыда, которое пожирало изнутри. Будь Барнклс каким-то жестоким человеком с дурным нравом и раздутым самомнением – Шеллингтон и не подумал бы сожалеть о том, что случилось. Но… капитан не был таким. Он был добрым, ответственным, справедливым и стойким, в меру эмпатичным. Перед таким человеком его совесть не то, чтобы просыпалась; она сверепела.       Перед медиком ему не было стыдно по другой причине – он не собирался принимать во внимание слова того, кто сам не прислушивается к своим советам.       Впрочем, никто из членов команды действительно не подвергся никаким санкциям. Только ученого отстранили от работы на день, из-за травмы.       Все четверо вышли из кабинета капитана. Квази спустился вниз по стене, судорожно выдыхая. Твик поднял руки вверх, зажмурился и потянулся: — Ладно, товарищи, шлюбы сами себя не починят. — инженер уже развернулся, чтобы уйти дальше по коридору, но резко замер, обернувшись. — Пейзо. — Твик оборвался на полу слове, оглядывая врача. — Прости, что втянули. — . . . — А? — дернулся Пейзо, обращая взгляд на Твик, до этого, похоже, слепо смотрел куда-то в пол. — Нет-нет, ничего страшного! — замотал головой медик. Квази с Твик молча переглянулись. — Шеллингтон, мне нужно ещё раз осмотреть твою руку! — Хорошо — ровным тоном ответил ученый и последовал в медпункт за врачом, вскоре они скрылись в коридоре. — Протянешь руку помощи? — лисьем взглядом посмотрел на техника пират. — Пффф, обойдешься — закатил глаза Твик, сложив руки на груди. — Твое сердце из камня? — Из метала. — Ну не сердиииись — протянул Квази, вставая с пола.       Звучало больше как издёвка, но Твик не нашел в себе силы ответить, потому просто сурово посмотрел на рыжего, передавая все свои эмоции без слов.

* * *

— В скором времени она перестанет болеть, только не напрягай её. Полностью кисть восстановится через неделю-полторы. — пояснял санитар, надевая повязку обратно.       Шеллингтон покрутил запястьем в разные стороны, благодарно кивнул, а затем уставился на медика.       Он заметил, ещё на беседе с капитаном. Пейзо телом был с ними, слушал капитана, кивал иногда, но… глаза его были пусты, он словно прибывал в прострации. Даже когда он, казалось, глядел в глаза, медик смотрел насквозь, взгляд его устремлялся кудо-то дальше. Он дергался, вздымая плечи от каждого шороха, в то время как его обычные движения стали вялыми. Если вчера Шеллингтон мог сказать, что на парнишу смотреть невозможно, то сегодня обнять и плакать.       На самом деле было настоящим чудом, как он ещё не упал в царство Морфея. Или… не было. Шеллингтон резко оторвал взгляд от медика и начал судорожно оглядывать лазарет, вертя головой в разные стороны. Наконец-то глаза его нашли стол, заваленный бумагами. Сама столешница была поцарапана в разных местах, царапины были разной свежести, но это не то, что привлекло внимание ученого. Среди всех этих отчетов, справок и прочей ереси, неприметно лежала пачка таблеток.       Пейзо не сразу понял поведение коллеги. Голова работала слегка заторможенно. Когда же к медику наконец пришло осознание происходящего — Шеллингтон уже встал с койки и направился к столу. А к тому моменту, когда врач наконец-то смог выдать какую-либо реакцию на происходящие — ученый уже открывал упаковку.       Ей незачем тут было лежать. Вчера вечером её тут не было, а сегодня утром медик присутствовал на построении. Ученый знал, что тот не послушает не его, не себя самого. И Шеллингтон очень сомневался в том, что, занимаясь медкартами и отчетами, ему резко понадобилось внести информацию о количестве медикаментов. В коробочке пусто.       Шеллингтон не то, чтобы сомневался в способностях санитара, но что-то ему подсказывало, что выпей он всю пачку за 24 часа, он бы не стоял сейчас перед ним. Не требовалось владеть хорошей дедукцией, чтобы извлечь вывод о том, что это происходит не впервые.       Мягкие бинты, которыми медик минутой ранее закреплял повязку, выпали из рук и беззвучно упали на пол. Он понял к какому выводу пришел шатен. Несмотря на то, что ком в горле у Пейзо застревал регулярно, он до сих пор никогда не чувствовал сильной физической боли от этого. Ему хотелось что-то сказать, хоть что-то! Извиниться, накричать, оправдаться. Да пусть это будет самая очевидная ложь! Он хотел издать хоть слово! Пейзо не может вспомнить любой другой момент, когда ему так отчаянно хотелось издать звук. И в этот единственный миг — он не мог этого сделать. Даже слезы не могли покинуть его глаз. Зрачок заметался в глазнице. Удушье. Почему… Почему он не может дышать!? БОЛЬНО! ПОЧЕМУ ТАК БОЛЬНО!? ПОМОГИТЕ!!!!!!!       Слово, которое билось в сознании, отчаянно пытаясь его покинуть и вырваться на волю, но горло лишь ещё больше сжалось. Слово, которое не смогло.