Горящий нимб.

***

      — Тео, за тобой сестра пришла, — сказала пухленькая воспитательница сидящему на полу ребёнку рядом с грудой разных детских игрушек. Он был хмурый, особенно под конец дня, и не так охотно играл и общался с другими детьми. Однако же, как только ему объявили о приходе старшей сестры, он вмиг заулыбался и вспрыгнул с пола, чуть не свалившись с ног.       На своих маленьких ножках он побежал, сломя голову, в прихожую детского садика. Стены были изрисованы мультяшными львами, тигрятами и другими милыми животными, с потолка свисали бумажные звёздочки. По бокам коридора стояли шкафчики, где хранились детские вещи: рюкзачки с ланчбоксами, одежда, обувь… Мальчика уже поджидала девушка худощавого телосложения и стройная, как спичка. Она натянула вялую улыбку при виде своего младшего брата.       — Здоровки, — похлопала она его по спинке во время приветственных объятий, — Как жизнь?       — Нормально, — ребёнок начал, неумело подбирая слова, на одном дыхании пересказывать всё, что произошло за день.       Казалось, этот детский лепет нескончаем. Дай ему волю, он будет балакать, пока не рухнет обессиленный.       Девушка практически не слушала его. Отвечала однотипные: «Ага», «Ого», «Вот оно что», «Вау» и всё в этом духе, попутно помогая мальчику зашнуровать кеды, пока он сидел на лавочке и бессвязно лопотал.       Лучи вечернего солнца обволакивали их своим теплом. Им навстречу шли люди, час-пик, кругом пробки, машины, велосипеды… Легко потеряться в таком нескончаемом потоке жизни, казалось бы, не такого уж и большого города на берегу моря. Девушка крепко сжимала руку брата, а он держался максимально ближе к ней, чтобы не потеряться.       Наконец, они вышли на территорию более обезлюженных частных секторов, среди которых находился и их дом. Город утопал в зелени неисчисляемого количества деревьев, а по небу с визгом, похожим на свисток, кружились стаи ласточек. Теодор беспрестанно болтал обо всём, что видит вокруг: о птицах, кошках, о кустах сирени, о кучке муравьёв, бегающих по бордюру, о цветах в клумбе. В основном его обращения к сестре состояли из «О, смотри, птица», «Смотри, мусорка», «Смотри, облако похоже на облако». Заманивал сестру на детскую площадку, в лавку мороженого, с ехидной улыбкой просил купить ему сахарной ваты.       — Ирен! — воскликнул Теодор, указывая пальцем на очередную детскую площадку. Он всё ещё не научился выговаривать звук «Р», поэтому он проглатывает его, из-за чего получается «И-ен». Его сестра всё никак не найдёт действенного способа научить его этой букве, а поход к логопеду непозволительно дóрог. У него в принципе речь была такой… проблемной что ли. Шепелявость, невнятность, проглатывание некоторых букв и буквосочетаний… Явно не сочетается с тем, что этот ребёнок любит поболтать.       — Обожди, — отвечала она сердито, крепко держа его запястье, потому что тот уже рвался на площадку, — Погуляешь с миссис Хопфман. Но сначала ты поужинаешь… у неё.       — Не хочу с ней, я хочу с тобой, — начал скулить ребёнок, наигранно начиная плакать. Ирен знает, что он не будет плакать, это очередная детская манипуляция, которой она не должна поддаваться. Жизнь «нянечки» такая однообразная. Она не любит, когда младший брат ведёт себя как козёл, но по крайней мере… он милый и по настоящему любит её. Кто знает, каким он будет, когда вырастет — будет ли так же сильно любить её?       —Тед, мне надо на учёбу, — сказала Ирен, от недосыпа улетев в свои мысли. Она выглядела запыхавшейся и очень утомлённой. Почти всё, что она говорила, было монотонно и «на автомате», — Вот отучусь… А завтра мы с тобой пойдём в торговый центр… И я куплю тебе одну любую игрушку, которую ты захочешь.       — Любую? — мальчик запрыгал на месте, сияя от счастья.       — Очень надеюсь, что там не будет игрушки за сто баксов. А то ты у нас самое дорогое всегда выбираешь, деньги ему только вынь да положь, — ворчала Ирен, заправляя свои длинные, прямые каштановые волосы за ухо, сдуваемые порывами по-вечернему прохладного ветра.       — А потом, а потом мы поедим мороженого? А мы потом поедим мороженого? Мы поедим потом мороженого?       — Конечно, Тед, — ответила Ирен, — Это ж наша традиция.       Девушка ласково погладила кареглазого мальчика по голове, взворошив его тёмные волосы. Как брат и сестра, у них есть схожие черты во внешности. Оба брюнеты, у обоих карие глаза. У них даже улыбка похожа. Пожалуй, единственная их разница — пол и возраст. А так всё одно и то же, во многих чертах выстраивающегося характера мальчика Ирен видела своё отражение.       Ирен с братом направлялись к одноэтажному домику с красной крышей и белыми стенами, с роскошным, пёстрым палисадником, от которого шёл сражающий наповал аромат цветов. Розовые гладиолусы были усажены вдоль деревянного забора, а всю веранду опоясывала виноградная лоза. Под каждым окном свисало кашпо, забитое до отказа ярких оттенков петуниями. Возле лестницы доцветал этот сезон куст пышных, как бальное платье средневековой барышни, красных маков.       Это был не их дом, соседский. Их рядом стоял, скучный и непримечательный. Какие хозяева, такой и дом.       Девушка выглядела обречённо. Чёрная рубашка-поло облегала её модельное тело, пуговицы были расстёгнуты, поскольку жарко, и выставляли напоказ костлявую, соблазнительную девичью ключицу. Мужчины то и дело заглядывались на юную красавицу, а она лишь опускала глаза, закрывая их своими густыми ресницами. В них не было смущения, страха, неприязни.       Это долгая история, на самом деле. Говоря «отучусь», она идёт отрабатывать свой грех. Именно грех, не проступок, не глупость. Так называет это их отец, который, как и они, участник религиозной группировки. Проще говоря, сектант.       Если объяснять кратко… Ирен была влюблена. Ребячество, пубертат, беспризорничество, этим всё сказано. Всё, даже то, что она лишилась девственности в таком раннем возрасте. Обошлось бы всё, забылось бы, не будь Ирен с мозгами, промытыми сектой. Ей совестно стало настолько сильно, что она не выдержала и исповедалась одному из своих сектантских братьев. Конечно, в тайне от отца.       Брат пообещал хранить тайну… Но чтобы искупить свою вину, ей придётся насладиться своим грехом сполна и больше, чтобы ей в жизни даже не подумалось повторить этот сюжет.       С той поры, у неё каждый день новый половой партнёр. Ирен не жалуется, воспринимает это, как своего рода лечение. Но отцу она никогда об этом не скажет, зная, как он к этому отнесётся. Убьёт.       Отец считает людей подобного социального статуса настолько низкой кастой людей, что даже дьявол не примет их к себе после смерти. Это грех непростительный. И ни в одном чистилище от этого не отчиститься. Ирен соглашалась с ним, вполне искренне. И белела на глазах, представив, что с ней станется, если её папе птичка нашепчет правду.       — Здравствуйте, деточки, — оживлённо встретила их миссис Хопфман. Её родные дети и внуки переехали в Нью-Йорк, где попрестижнее, поэтому ей только в радость давать свою бабушкинскую заботу хотя бы соседским детям.       — Спасибо Вам огромное, миссис Хопфман, — благодарила её Ирен, мило улыбаясь, — С меня уборка и прополка сада.       — Да что ты, — посмеялась старушка, — Это не обязательно.       — Обязательно, миссис Хопфман, — зевнула Ирен.       Пожалуй, единственным представителем мужского пола, которого Ирен всегда воспринимала с теплом, — Теодор. Она надеялась, чтобы он унаследовал только лучшие качества своего папашки. Потому что она вся в отца, за что поистине питает к себе ненависть.       Возиться с ним она терпеть не могла, всё-таки, она сама дитя. Ей хочется проводить время с подругами, с друзьями, где-либо не дома, мир повидать в конце концов, опробовать всё, что можно, в рамках и за рамками закона. Однако понимала, что если не она взрастит пацана, то это сделает улица или, не приведи Господь, их отец. Поэтому, стиснув зубы, она брала на свои соблазнительные плечики воспитание мальчика.       Поздней ночью, Миссис Хопфман открыла дверь. На пороге оказалась Ирен, с растрёпанными волосами, подтёкшей тушью и размазанной по подбородку помадой. Глаза являли мучение и ненависть ко всему сущему. Губы дрожали, будто она плакала. Ирен убийственно посмотрела на женщину, натянув что-то, объективно называемое улыбкой.       — Боже правый, — ахнула старушка, — Ты где была, что с тобой?       — Да я… да я это… — сдавленно смеялась Ирен, вспоминая последние несколько часов на работе. Губа тряслась, хотелось разрыдаться… Понятное дело. Но была тверда, как камень, — У меня сумку украли. А там все конспекты… Пришлось догонять.       Миссис Хопфман хотела поспорить, потому что по её виду не скажешь, что она бегала. Да даже если бы марафон пробежала — не так бегуны выглядят. Но тут же прибежал Теодор, сонный — видимо спал на диване — и кинулся в объятия Ирен. Тонкими, как свечи, пальцами она погладила мальчика по голове.       — Спасибо, миссис Хопфман, что посидели с Тедди, — кивнула девушка, — Вы бесценная женщина. Я вам отплачу завтра, после колледжа, как и договаривались. Извините, мне сейчас тяжело разговаривать. Очень устала. До свидания.       — Но Ирен… — старушка хотела поговорить с ней подольше, узнать, почему она так поношенно выглядит, но девушка развернулась и вместе со своим братом скрылась за забором.       Они шли вдоль ночной улицы, озаряемой жёлтыми фонарями, в лучах которых танцевали крохотные мотыльки.       — Как я выгляжу? Макияж ещё остался? — спросила Ирен, повернувшись к Теодору. Он положительно кивнул и насмешливо усмехнулся, глядя на размазанную её помаду, из-за которой она была похожа на размалёванного клоуна, — Ну вот, папа меня прижжёт сегодня. Блестяще.       Ирен начала наспех стирать всю косметику с лица, чтобы было хотя бы не настолько палевно. Но она, чертовка, оказалась стойкой, и без мыла это добро просто так не смыть, легче кожу содрать.       — Хорошо он на работе сегодня. А то бы гонял меня, как вшивого по бане.       Их дом выглядел донельзя обычно: белый сайдинг, невысокая коричневая крыша, квадратные окна-глаза, в которых не горит свет — значит, дома никого нет. В саду заросшая сорняками трава, и среди всего этого природного хаоса не найти культурных растений. Некому заниматься садом, все всегда заняты. Подойдя ко входной двери, она по обыкновению включила свет люминесцентной лампы на веранде, чтобы, когда отец впотьмах возвращался, ему было видно, куда вставлять ключи.       — Привет, пап, — на миг Ирен застыла, как статуя, испугавшись силуэта своего отца в прихожей. Высокий, крепкий мужчина. Лица только не видно: не включил ещё никакого света, видимо, только вернулся с работы… раньше, чем должен был.       Ирен тоже не стала дотрагиваться до включателей. Толкнула Теодора в коридор и велела ему идти в свою комнату.       — Привет, — ответил отец, но не пуская её за братом. Она, как на допросе, стояла в коридоре, зашуганная, пытающуюся в последний момент постирать остатки макияжа на лице. И привести себя в порядок. Отец должен был быть на работе… — Как дела в колледже?       — Всё путём, пап, — сухо отвечала она, а сердце колотилось так, что это можно было услышать, если прислушаться.       Свет резко включился, озарив обезображенный образ Ирен. Отец молча осмотрел её с ног до головы с невозмутимым выражением лица, которое домочадцы так ненавидят, ведь не понятно, что он чувствует и думает в этот момент. Ирен виновато опускала глаза. Его взгляд невозможно выдержать, и, если она посмотрит на него, он тотчас испепелит Ирен.       Ночное беззвёздное небо было бесконечно далёким, но даже так оно сдавливало пространство этой улицы и казалось, что это просто большая комната, а не улица. Фонари всё так же горели вдоль тротуара, опаляя черноту ночи своими рыжими огнями. Было так тихо и пусто, что звенело в ушах. Даже ветер не дул и птицы не пели.       Мальчик в растерянности стоял посреди улицы и мотался по сторонам. В абсолютном смятении он скитался по частному сектору, где может быть опасно даже для взрослого человека, что уж говорить о ребёнке. Но нигде не было ни души. Время будто остановилось, и тревога с трепетным волнением окутали Теодора ледяным одеялом.       Так и не сделав ни одной попытки позвать на помощь, ребёнок, начиная плакать, стал двигаться в сторону дома. Он представлял, как сейчас тяжело его сестре, и становилось больно самому. Надрываясь от слёз, мальчик всё же нашёл в себе смелость вернуться домой. Сколько раз сестра заступалась за него — на пальцах не пересчитать. Может, невзирая на юность, и он сможет ей как-то помочь.       Комната была не заперта, из дверной щели слышались скулящий голос его сестры. Он увидел её в кровати вместе с отцом, который рвал на ней волосы и оттягивал в свою сторону, заставляя Ирен прогнуться в спине. Теодор начал плакать сильнее, но подойти к ним он боялся, не зная, что делать. Он не знал ничего.       Он смотрел, как отец насилует собственную дочь. Ребёнок даже не знал, что происходит. Однако ему было ясно то, что Ирен испытывает сильную боль. Ребёнок уже немного понимал в чём состоит одно из отличий девочек от мальчиков.       Теодор то отходил от двери, то снова подходил, в ожидании, когда он прекратит издеваться над Ирен. Он плакал и звал папу, звал сестру. Он брал в руки телефонную трубку, чтобы позвонить… кому-нибудь, кто мог бы оказать им помощь. Ирен не переставала скулить и реветь, крича в одеяла и подушки, таким образом заглушая вопли, дабы братика не пугать так сильно.       По завершении, отец вытащил ремень из брюк и стал шлепок за шлепком отбивать девичью спину, голову, лицо, заставляя её кувыркаться в болевых припадках. Её фарфоровая кожа стала краснеть в тех местах, на которые пришлись удары, а где-то даже кровоточить. Теодор вцепился в рубашку отца, слабыми детскими ручками оттягивая его от сестры.       — Папа! — со слезами раз за разом повторял Теодор, крича и срывая голос. Отец на миг остановился, чтобы бросить на мальчугана разочарованный взгляд.       — Не хочешь попробовать? — предложил ему мужчина, протягивая ремень, — Покажи какой силач из тебя вырастает.       Отец сжал в кулак каштановые волосы Ирен, подняв её голову, чтобы показать её ребёнку. Чтобы он видел это страдающее лицо.       — Теодор, пожалуйста, уходи, — промямлила девушка, её рот был полон слёз, соплей и слюней, мешающих ей внятно разговаривать. Её лицо было искажено в выражении истерического плача.       Как минимум одно ребро было сломано, от гематом заплыли глаза.       — Теодор, стоять. Стоять и внимать тому, что видишь. Этот выродок сатаны ел из наших кастрюль, жил с нами под одной крышей, Тео, представляешь? Мы воспитывали её, заботились. Я работал для вас с Тео, ты, слышишь меня, шлюха? Прошмандня. И главное молчком себе промышляет, а мне посторонние рассказали.       — Папа! — кричал ребёнок, уже вне себя от вспышки всех самых мерзких эмоций, которые только могли поместиться в детском теле. Он дрожал и метался по комнате, не переставая громко плакать. А отец с угрюмым видом продолжал ему на зло колотить Ирен.       — Ты свою дрянь не смоешь вовек. Будешь всю жизнь ходить с клеймом. Господь ненавидит тебя. Ты орёшь, хотя знаешь, за что. Я своими руками вырву из тебя твою пизду.       Он перевернул Ирен на спину. Начал со всех своих мужицких сил колотить ей живот и низ живота. Спустя несколько таких ударов девушка плюнула кровью, за что получила пощёчину. Она умоляюще смотрела на него, поджав руки, как ошпаренная кипятком дворовая сука.       Ребёнок скоро взорвётся от той истерики, которая его настигла. Он никогда прежде так не голосил. На такой вопль обязаны прибежать соседи. Но почему-то ни шагов, ни голосов из коридора пока не слышно. Зато сестра начала затихать, что приводило в ребёнка в зашкаливающий ужас.       Отец дал себе мало времени на отдых. Он схватил лежащую под головой Ирен подушку и резко положил ей на лицо, заблокировав ею дыхательные пути. С кряхтением, он весом всего своего могучего тела навалился на эту подушку. Ирен даже взвизгнуть не могла. Рот был заткнут тканью, нос сдавило так, что надави сильнее и он сломается. Девушка дёргала ногами, руками, изо всех сил пыталась брыкнуться так, чтобы свалить с себя это тело. Она была слаба.       Теодор грохнулся на пол и стал пронзительно громко кричать «папа» и «не надо». Бился головой об пол, как метроном, брыкался, как в эпилептическом припадке. Эти крики были поистине оглушительными, они так и отдавали отчаянием и безысходностью. Он понимал, что в таком положении она не имеет возможности дышать, и что самое ужасное — Теодор ничего не может с этим поделать.       Внезапный хруст костей, как выстрел в паникующей толпе, заставил весь мир заткнуться, как в вакууме. Ирен перестала брыкаться и её руки вяло скатились с плеч отца на кровать. Её голые, тонкие ноги расслабились и плюхнулись на одеяло. Ошарашенно, отец убрал подушку с лица девушки. Опухшие и заплывшие кровью глаза остекленели, навечно застыв в хладнокровном ужасе. Её густые ресницы длиною до бровей, спутавшиеся колтунами волосы, раскиданные по покрывалу, эта стойкая красная губная помада, которая так и не стёрлась до конца — отныне всё навеки овеяно мертвечиной. Отец ласково погладил дочь по щеке, немного взболтнув её. Нет, она не притворяется.       Теодор всхлипнул, нарушив гробовое молчание. Мужчина хищно зыркнул на него, приложив палец к губам, приказывая сохранять тишину. Заплаканные глаза ребёнка были широко распахнуты, и он в безумном замешательстве пытался разглядеть хотя бы одно телодвижение Ирен.       Мужчина аккуратно и заботливо, как в старые добрые времена, когда его жена была жива и здорова, уложил Ирен на кровати, будто бы спящую красавицу. Положил подушку под голову с искривившейся шеей, накрыл полуобнажённое, покалеченное тело её розовым одеялом с пятнами свежей, ещё тёплой крови, похожие на лепестки алого мака. Алого мака. Мака. Мак.       Отец даже удосужился разуть свою дочь, чтобы ей было комфортнее наслаждаться вечным сном. Обувь небрежно откинул в угол комнаты.       — Поди-ка сюда, — подозвал он к себе Теодора, — Иди, иди сюда.       Нехотя, напуганный до беспредела, он всё же подошёл ближе к отцу, а он, чтобы ускорить процесс его приближения, взял за плечи и поставил к кровати сестры.       — Скажи: «Спокойной ночи, Ирен», — сказал ему отец, приложив свои разгорячённые губы к его ушам. Теодор невольно дёрнулся от его повелительного голоса и новая порция слёз покатилась по его красным щекам.       — Спокойной ночи, Ирен. — послушно выполнил требование ребёнок, глядя на лицо своей мёртвой сестры. Когда Теодор пожелал ей спокойной ночи, отец потянулся к её глазам, закрыв их лёгким движением пальцев.       — Умница. — всё так же шептал ему на ухо отец.       Отец ушёл. Оставил Теодора в этой гниющей комнате, с понурыми детскими игрушками на верхних полках и блестящими наклейками диснеевских принцесс на шкафе. С милыми фоточками, воткнутыми в раму большого зеркала справа от двери, в котором отражался её бледный лик среди подушек и одеял на помятой постели. Теодор должен чувствовать, что он один в этой комнате уже как минуты две. Но он не ощущал этого. Смотрел на лицо своей сестры, ожидая, что сейчас она откроет глаза, взглянет на него, улыбнётся и окажется, что она лишь притворилась мёртвой, чтобы спастись.       Теодор забрался к ней на кровать. Его ручонки обхватили лицо девушки, он встормошил её, приводя в чувства. Её щёки были по прежнему тёплые, а терпкие слёзы до сих пор увлажняли нежную женскую кожу. Теодор шептал её имя, тайком от отца, который ушёл куда-то вон из комнаты. Раз за разом представлял, как поднимаются её веки. Как её тёмные, как ночь, глаза, оглядят мальчика взглядом, полным любви и сопереживания. Как её руки с любовью ласкают его щёки. Хотя Теодор понимает, что Ирен даже не дышит.       Когда он плохо себя вёл, ругался с Ирен, спорил о чём-то, она запугивала его тем, что она старше его, а значит не всегда сможет терпеть его выходки — умрёт раньше. Кто ж знал, что настолько. Как никогда он чувствовал себя потерянным. На его глазах убили его единственную опору и защиту. Единственного человека в мире, который мог заменить маму во всём, к которому он мог прижаться, взять за руку, обнять.       Ребёнок залез к ней под одеяло. Лёг так, чтобы положить свою голову ей на плечо и приобнять. Так они раньше и спали, потому что он был слишком мал и недостаточно смелым для сна в одиночку. И новые слёзы навернулись из глаз. Воспоминания так и терзали его сердце. До этого момента он не мог найти себе места от ужаса и горя. И наконец нашёл — в объятиях мёртвой сестры.       — Теодор, — крикнул мужской голос, сипловатый и уставший, глубокий, как у типичного диктора по радио.       Ребёнок не желал оставлять свою сестру здесь, вот так. Он в какой-то степени даже хотел присоединиться к ней. Но голос отца велит идти к нему, значит, надо идти. Он любит, когда его дети послушны.       На шатающихся, ватных от страха ногах мальчик предстал перед своим отцом. Он глоток за глотком осушал стакан с водой, в его глазах читалось чистое безумие. Бешенство в его образе заставило Теодора только сильнее испугаться, но перестать плакать. Он вообще потерял какие-либо эмоции, кроме скорби и невыносимого страха.       А ведь когда-то на этой кухне всё было хорошо: горели гирлянды на окнах, светилась рождественская ёлка и по радио на максимальной громкости горланили новогодние песни. Все танцевали, улыбались, шутили и смеялись. Когда-то за этим обеденным столом велись разные задушевные беседы.       — Я даю тебе десять секунд, чтобы ты унёс свою костлявую задницу из моего дома, — сказал отец, поставив стакан на кухонную столешницу и взяв из шкафчика огромный шеф-нож, которым можно даже кости рассекать, — Время пошло. Десять… Девять… Восемь…       Теодор стоял на месте и первые три секунды отсчёта просто дрожал и учащённо дышал, своим видом неосмысленно пытаясь давить своему отцу на жалость. Но тот был непреклонен и продолжал отсчитывать секунды, неподвижно, наклонив голову, смотря ровно в глаза сыну.       Наконец, за четыре секунды до конца отсчёта, он рванул к двери выхода и выбежал на улицу. К тому времени, мужчина с ножом уже следовал за ним на всех парах.       Гадкое, будоражащее чувство погони пробудило в ребёнке все недетские силы, и он побежал быстрее ветра к двери соседки миссис Хопфман. Хоть бы она не спала и открыла ему двери. Слабыми ручками затарабанив в её двери, мальчик начал подавать голос, пищать «Помогите» и всё в этом духе. Когда отец уже был у ворот, миссис Хопфман распахнула входную дверь и впустила внутрь мальчика. Рукой толкнула его подальше от двери, попутно пытаясь закрыть её перед рослым вооружённым мужчиной. Секунды текли незаметно. В самую последнюю, отец ботинком в двери помешал закрыть её, а свободной, сильной рукой он растворил её нараспашку.       Теодор видел всё. Видел, как этот мужчина, с размаху, всадил этот ножище в живот пожилой женщине, затем ещё раз, и ещё — дошло до того, что её пузо превратилось в дуршлаг, из которого хлестала кровь и на пол падали кусочки её кожи или даже внутренних органов. Кровью были забрызганы ковры, стёкла на двери, стены и пол. Лицо старушки не исказилось в конвульсиях, как это обычно показывают в страшном кино. Она наверное спросонья, да ещё и в темноте, так и не поняла, что её убивают. А нож был настолько тонкий и острый, что она едва не чувствовала, как кромсается её пожилое тело. Наверное, лезвие ножа, длиною около двадцати сантиметров, утыкалось в её позвоночник.       Остолбенев, ребёнок смотрел на это зрелище, не веря, что это взаправду происходит. Самые необъяснимые чувства проснулись в нём. И всё-таки он побежал, едва не споткнувшись о кошку, которая пару минут назад ещё считалась проживающей в этом доме. Отец пнул эту кошку с такой силой, что она ничком рухнула рядом со старухой. Мужчина начал топтать животное, превращая в кровавую биомассу, Теодор перестал чувствовать своё тело, наблюдая за этим.       Пока на месте кошки не оказался Теодор, он сбежал из дома через окно на кухне.       Он оказался в лесу, где до сих пор ощущал присутствие отца, хотя была кромешная тьма и он не видел, где тут может быть хоть одна живая душа. Он не видел ничего. Даже звёзд на небе. Трава под ногами шелестела не так, как раньше. Ночные птицы пели не так радостно и приветливо, как до этой ночи.       Созидая весь произошедший кошмар наяву, мальчик не так уж сильно и рыдал. Как будто нож всё-таки всадился в его хрупкое тельце, пронзило насквозь, убив в нём всякие чувства. Иногда он шугался резких галлюцинаций перед ним: блеск окровавленного ножа, блеск капель крови на клочках шерсти и лунный свет, падающий на переломанные кости.       Теодор много раз упал, его детские колени были полностью разбиты, в мясо. Отовсюду торчали занозы, под ногтями ощущалась грязь, во рту привкус металла и соли. И каждый раз падая, думал, что это отец подставил подножку и сейчас он упадёт головой на наставленный нож.       В конце леса показались огни проезжающих вдоль трассы автомобилей. Выйдя на дорогу, Теодор огляделся по сторонам: слева бескрайняя трасса, справа такая же. Решил пойти влево, потому что по его соображениям эта сторона вела от дома, а не к нему. Слёзы застилали обзор и он почти не мог разглядеть всё великолепие этой безлюдной, омертвевшей трассы, освещаемой лишь несколькими скудными фонарями.       Изредка проезжали машины, и ветер, который они создавали своей скоростью, ворошил каштановые волосы мальчика, будто бы это руки его сестры гладили его, подбадривая. Опустив голову, Теодор и дальше позволял ветру играться с его волосами, а он мечтал, что это и правда дух сестры его ласкает.       Одна машина не выдержала любопытства: что в такой поздний час ребёнок делает на дороге? Подъехала к мальчику и с визгом тормозов остановилась рядом с ним. Обнаружив, что возле него остановилась машина, Теодор тоже остановился.       — Эй, малыш, — сказал голос молодого парня из открывшегося окна машины. Между его зубов была сигарета, только зажжённая, на голове сальные, зачёсанные назад волосы, и в целом его образ был, как у типичного гопника. Его взгляд хищный и ехидный, и казалось он прямо-таки уже невидимыми руками шарит по карманам потерявшегося ребёнка, — Чё делаешь?       Опешив, мальчик уставился на мужчину, который высунул голову из окна, чтобы лучше видеть его. Может, Теодор и хотел бы сказать ему что-то. Но голоса не было. Его речевой аппарат словно отказал, и его не заставить теперь работать хоть как-нибудь.       — Слыш, а? Чё ты забыл здесь? — не унимался парень, иногда оглядываясь на своего товарища на пассажирском сидении, — Выглядишь хуёво. Ничёсе, ты видел, а? Пацан на дороге. Сколько за час берёшь, а?       Парень так рассмеялся, будто выдал самую смешную шутку за всё существование человечества. И Теодор молча вылупил на него свои опустошённые глаза.       — А, малыш? Мамка где твоя? В кустики что ли отошла, чё-то я не вижу её, — мужчина начал глядеть за спину мальчика, высматривая каких-либо людей поблизости. Ну слишком странно обнаружить ребёнка одного в миле от ближайшего города.       Через салон к окну протянулся второй мужчина, друган. Он сначала задорно глянул на ребёнка, но осмотрев его, взгляд переменился на озадаченный.       — Ты потерялся что ли? — сказал он вполне серьёзно, — А, ты потерялся?       — Ты тут один вообще, а? — добавил весельчак.       У них так и не получилось выдавить ни слова из ребёнка. Он как вкопанный, стоял и смотрел то на одного, то на другого, даже не собираясь им что-то отвечать. Злой колдун забрал его голос. Не забрал только слёзы, которые резко навернулись на его глазах и ребёнок опустил голову, начав шататься на месте, перекачиваясь с ноги на ногу.       — Ты чё, плачешь? — подогрели его плач слова гопника, — Глянь, он плачет. Ты чё?       — Давай его в город отвезём хотя бы, а? Давай? Он потерялся, видишь? Ну-ка, малой, давай залезай в машину, до города подкинем. А то на нариков нарвёшься ещё… Ну давай, садись, нормально всё, не ссы.       Хоть сесть в машину у них получилось его уговорить. Почти безропотно, он залез на задние сидения и осторожно, без стука, закрыл дверцу. В салоне пахло автомобильными ароматизаторами с лесным вкусом, а из магнитолы звучала какая-то песня, возможно, рэп. Резкое нажатие на педаль и они двинулись с места.       Теодор опустошённо смотрел в лобовое окно, а второй парень, с пассажирского, обернулся, чтобы сказать ему «пристегнись», что мальчик послушно сделал. И сердце его ёкнуло, когда он увидел вдали дороги одинокого мужчину, шагающего вдоль обочины развязной походкой.       — О, а это случайно не твой папаня? — тоже заметив мужчину, воскликнул шутник, замедляя машину, чтобы остановиться и поговорить с ним.       Но тут же он резко дал по газам так, что все в салоне резко откинулись назад.       — Блять! — выругался парень с пассажирского сиденья, — Ты охуел что ли?!       — У него нож блять! — глаза уже невесёлого парня были выпучены от неземного испуга. Он крепко схватился за руль и добавил скорости, отдаляясь от маньяка, — Сука… Вот это прикол.       — Ты видел это, мелочь? — парень с пассажирского повернулся к мальчику, — Видел, а? Ты от него шкерился что ли?       Вытирая слёзы, ребёнок всхлипнул. А ведь… ведь если бы он не сел в машину, а убежал, как ему того очень хотелось, и если бы они не остановились перед ним в принципе, то так или иначе он бы нарвался на отца. Надо же было выбрать идти ему навстречу…              — Приве-е-ет! — в комнату вошла миловидная девушка в полицейской форме. В её глазах горели искорки, и она, казалось, была искренне рада видеть мальчика, — Как дела, Тео?       Тео сидел за столом с нетронутым и похолодевшим какао и сэндвичем с арахисовой пастой, в руках он всегда держал игрушку Терминатора из его любимого фильма, которую ему подарила сестра. Он был чист и опрятен: его вымыли и приодели в одежду из его домашнего гардероба, чтобы не искать какую-то новую для него. Все его вещи были собраны по сумкам и лежали в углу его комнатушки, наготове. Всё было свежо и ново, кроме самого Теодора. Он был измотан и никакое мыло не свело бы этот убийственно пустой взгляд. Он молчаливо глядел на свою игрушку и не обращал внимания на вошедшего полицейского.       — А у меня для тебя новости, очень хорошие. Через несколько часов ты поедешь в свой новой дом. Представляешь? Я немного знаю об этом доме… Ну, по крайней мере, там у тебя будет своя комната, много-много игрушек, конфет на любой вкус, друзей… И там будут взрослые, которые тебя полюбят, как родного, — завершила речь девушка, похлопав мальчика по плечу, — А тебе нужно поесть. Дорога длинная будет, проголодаешься.              Впрочем, та девушка-полицейский была права. В распоряжении Теодора было всё заявленное: игрушки, конфеты, комната и так далее. С друзьями правда не заладилось. И взрослые, вернее воспитатели, его невзлюбили. Программа в его новом доме была ему неинтересна. Всякие дружеские-семейные посиделки в коридоре в одеялах при свечах, где каждый говорит о своих приятных впечатлениях о приюте и его маскотах, беседы в перерыве от учёбы, игры-развивашки ему все вообще не всрались, грубо говоря. Из интересного у него было только сказать какое-нибудь слово, ругательное или пошлого характера, и смотреть на реакцию остальных. Как они таращатся на него удивлённо доставляет ему хоть какую-то мимолётную забаву.       Но наиболее спокойно, если это можно так назвать, он чувствовал себя в своей комнате. Одиночная тюремная камера. Никто не жужжит под ухом… Играй с куколкой Терминатора хоть заиграйся.       В процессе своей игры, где он воображал, как Терминатор захватывает Землю, ему вдруг вспомнилась Ирен. Неожиданно для себя, Теодор понял, что стал ненавидеть мысли о ней. Вспоминая о вечерах, проведённых с сестричкой, он не испытывал того ностальгического тепла в остервенелой душе, тёплой скорби, которую навязывают ему психологи. Он возненавидел её. И возненавидел отца. Возненавидел весь мир.       В агонии своего гнева, он размахнулся и бросил пластмассовую игрушку на пол, от чего та отскочила под кровать. Он мечтал, чтобы этот образ его отца и сестры на её кровати навсегда стёрся из его памяти. Каждый раз видит эту картину, как закрывает глаза. Он плохо спит, во снах видит тот вечер.       Не по-человечески он зарычал на кровать. Как животное, дикое и разъярённое. Вдруг из-под кровати начали доноситься непонятного рода шорохи и возня. Может, какой-то ребёнок заполз ему под кровать, чтобы напугать или застать врасплох? Такое бывало уже. Этот юмор Теодору никогда не понять.       Мальчик ожидал, что сейчас вот вылезет, например, Кевин, начнёт ржать, звать остальных, чтобы тоже поржали. Но вопреки всем гнусным представлениям мальчика, из-под кровати вылезли железные иглы, длинные и острые. Они сверкнули в свете потолочной лампы. Приглядевшись, Теодор понял, что это была механическая рука, состоящая из множества металлических палочек и игл. Развернувшись, рука протянула Теодору его игрушку. И мельком из темноты под кроватью показалось свечение чьих-то кроваво красных глаз.       Очнувшись, кот вновь почувствовал острую боль в костях. Приобняв Лэрин когтистой лапой, он задремал в очередной раз после того, как позволил себе заняться с Лэрин взрослыми делишками.       Всё, теперь ему сна хватит на неделю вперёд.       Лэрин опухшими глазами смотрела в лицо Теодора. Взгляд её стал похож на кукольный — глупый, потухший и безжизненный.       Судя по учащённому дыханию и сердцебиению кота, ему приснился не самый приятный сон. Она бы и рада отвесить ему пару ласковых, да сил совсем нет — спать хочется. Ни на что сил нет. А раньше не заткнуть её было…       Кот долго лежал, приподнявшись на локтях. Смотрел в дверь неотрывно, замерев, как статуя. Лэрин ощутила холодок на своём голом плече. Глядь — а это капля. Мутная, как из лужи. Подумала, с потолка. А потом заметила мокрую дорожку на шерсти морды кота. Ей стало смешно. Котик плачет из-за ночного кошмара… Это что должно было такое присниться монстру, кровожадному убийце и головорезу, чтобы спросонья он разревелся, как ребёнок? И подумать страшно.       Потом он просто встал и ушёл из комнаты. Лэрин ничего не сказала ему вдогонку, потому что сразу вырубилась.       Был период, когда Лэрин вообще не двигалась долгое время. Лежала в кровати и не вставала. Ни в туалет, ни умыться, ни воды попить. Кот тогда опять вколол в неё какой-то загадочный препарат. Тогда-то силы снова появились в её костлявом теле.       Каждый день давался всё труднее и труднее. А кота она видела всё реже и реже. Кончился конфетно-баранковый период, потерял интерес, загулял. «Ну и козёл этот кот,» — писала Лэрин в дневнике.       Несмотря на её состояние, кот всё равно не упускал лишнего случая отвести девушку в игровую комнату на передержку. Конечно, доверять её малышам звучит очень сомнительно, тем более, что, судя по всему, она успела поладить с ними. В любом случае, эти гады знают, что их ждёт в случае неисполнения единственной обязанности, которую на них возложили.       В игровой комнате Лэрин обычно старалась обособляться от малышей, быть сама по себе… Но полностью спрятаться от этих малышей ей удавалось крайне редко. Конечно, Тео их стращает, как может, дело доходило и до публичных казней. Жестоких. От которых хотелось разбиться головой об стену, чтобы забыть увиденное. Но этим кот запугивал их, чтобы те даже не думали как-то ослушаться.       Банзо стоял поодаль и не сводил глаз с Лэрин. Она отметила для себя, что он выглядел так, будто таит какую-то безумную тайну, но поделиться ею боится. Он явно изменился с их прежних встреч. Раньше он был таким задорным непоседой, плывущим по течению и нисколько не смышляя в том, что происходит и в том, что он делает, говорит, а сейчас как будто бы… прозрел. Возможно, кто-то устроил ему конкретную головомойку, заставив пересмотреть свои взгляды на жизнь, на мир. На Лэрин. Может, поэтому он так отстранился от неё с той поры. Охладел, перестал пытаться поднять ей настроение…       Лэрин чуть не заплакала. Больше у неё не осталось друзей. Мимо прошла улыбчивая Бригитта, погладив по плечу. Да, она видит её довольно часто. Особенно «по утрам», когда просыпается. Она всю жизнь просыпалась рядом с Бригиттой. Это уже в закорках. В голове часто звучит имя Томас, будто она пытается найти с ним связь.       Они поймали взгляды друг друга, и Банзо словно оживился от этого. Замешкавшись, он нерешительно подозвал её к себе жестом. Лэрин протёрла глаза и, помедлив, пошла к нему и уже хотела что-то сказать, как Банзо показал знак «тише», призывая хранить молчание. Она послушалась.       К слову, от кролика давно не было слышно никаких слов. Стоял поодаль, наблюдал издалека. Рыжая опасается, что его сломали. Или нарочно лишили речевого аппарата. Или он заболел… или чувствует, что ему недолго осталось?       Он повёл Лэрин в даль коридора, где было темно. Девушка сперва не стала напрягаться, хотела поговорить с Банзо… но он приказал быть тихим, а раз так, то нужно слушаться, иначе капут. Наверное…       Но чем дальше в темноту они уходили, тем сильнее Лэрин настораживалась. Ей не было страшно, даже если её ведут на верную смерть. Но она насторожена. Развилка закончилась на каком-то батуте. Детская зона, в конце концов, и они врезались в тупик в виде старого батута, который по виду со дня на день отправится к праотцам. Он был на мягкой платформе с клетчатыми стенами, а сам батут был ограждён сеткой-лазилкой.       Кролик взволнованно посмотрел на Лэрин. Она разглядела в его пуговках особенный блеск… Как старик может смотреть на мир, понимая, что ему недолго осталось. Он толкнулся в стену, которая, как оказалось, была не стеной, а занавеской. Имитацией. А за ней пространство под батутом. А в пространстве… туннель вниз. Что там — неизвестно.       — Спасайся, — прошептал кролик. Он хотел сказать больше, но что-то ему мешало. Страх. Отчаяние.       Лэрин была ошеломлена. Её взор был словно в тумане, ей столько хотелось сказать Сэму, но язык не мог связать ни буковки.       — Беги! — напряг Банзо голос, который тут же разразился помехами. Кролик помчался прочь, оставив рыжую у батута.       Испугавшись, Лэрин живо упала на четвереньки и поползла по туннелю.       Конечно, как всегда, её тут же оприходовала тревожность, которая шептала ей о западне, что это очередная проверка Прототипа или кота на верность, проверка на то, что она предана своим новым хозяевам и не убежит от них. Вот-вот она наткнётся на шипы или проход провалится… Но она ползла. Кто сделал этот проём, как она не нашла его раньше? Неведомо.       Банзо в последний раз оглянулся в сторону Лэрин, проводив её прощально. В душе что-то улькнуло, стало как-то… умиротворённо. Он словно… сделал то, чего никогда не мог сделать. Всегда относился ко всему, что можно назвать героизмом, скептически, ибо просто так никто ничего не делает, у всего есть своя выгода. Но потом он сам сделал это. Редко когда и обычный человек может почувствовать себя таким взрослым.       Сэм испытал спокойствие и одновременно отчаяние, понимая, что это конец.       Выскочив из этой улочки, он знал, что его ждёт. Не может же быть так, что он не прослушиваемый.       Когти тут же впились в его мордашку и брюхо, кровь брызнула в стены. Последнее, что было слышно от Сэма — его сдавленные стоны боли.       Оставив его подыхать у стены, кот помчался следом за своей Лэрин.       На выходе из туннеля она нашла грэб-пак. У неё в распоряжении была зелёная, синяя, красная и фиолетовая рука. Руки тряслись… но пропало желание спать. Адреналин херачил её сердце по стенкам груди, пробуждал запылившееся сознание.       В ушах звучала галлюцинация-сирена, которая подогревала в ней тревогу. Ей давно не было так катастрофически страшно.       Её мышцы заметно ослабли за период заточения. Хорошо, что грэб-пак заменяет ей её слабые руки. Она вылезла где-то в катакомбах компании, где из света был только фонарик в грэб-паке. Из пола торчали арматуры, помещение в аварийном состоянии. Ещё шаг и пол под ней провалится.       К своему несчастью, она услышала скребущиеся шаги. Заметавшись, она как можно тише побежала в противоположную от шагов сторону, вдоль по коридору лишь с одной дверью в конце. Было похоже на лабиринт из её снов, в которых она, как и сейчас, врезалась в тупик.       Идти было больше некуда, кроме как в эту единственную комнату впереди разрушенного коридора. Эта фабрика явно не хочет отпускать Лэрин на свободу… кот обязательно найдёт её.       Она молилась, чтобы эта дверь была открыта. Пожалуйста…       Но не успела она прикоснуться к ручке двери, как эта дверь сама распахнулась с той стороны. Со страху девушка упала на копчик, поцарапавшись о камни.       В проёме показался высоченный силуэт, сквозь разбитые очки Джинсы разглядела в нём Пеклопса, которого она видела… когда-то. Невольно заболели до сих пор не отросшие ногти.       Он распростёр руки, словно для объятий или для ловли. И кажется сказал что-то типа «Попалась!»       Лэрин швырнула в него камень и поспешила встать с пола.       Услышав приближающиеся шаги кота, она замешкалась, и в этот момент Пеклопёс живо схватил её лапами за плечи так крепко, что она взвизгнула от боли.       Пеклопёс скрыл девушку за закрывшейся дверью прежде чем кот настиг их. Не его добыча.