End of beginning

      Днём должен вернуться Уилл.       Майк ушёл с пар пораньше просто потому, что ему не терпелось встретить Уилла. Он не видел его всего три дня, но этого вполне хватило, чтобы Майк успел ужасно соскучиться. Тревожащее все внутренности Уилера последние несколько дней неугомонное ожидание сейчас было особенно сильным, а пульсирующий где-то под сердцем нетерпеливый отголосок счастья занимал все его мысли. И как только там, в Хоукинсе, он смог смириться с отсутствием Уилла в его жизни? Казалось, что Майка даже физически тянет к Уиллу. С Уиллом он практически сиял.       Так было всегда. Наверное, Майк это понимает только сейчас, ни для кого из Партии в детстве не было секретом, что Майк особенно радовался, когда по утрам, перед тем как пойти в школу, к ним присоединялся Уилл. Причём присоединялся Уилл, как правило, самым последним, поэтому Майк всегда терпеливо ждал. Встречал Дастина, потом Лукаса, дожидаясь того момента, когда дверь небольшого дома Байерсов распахнётся и перед ними окажется каштановая макушка Уилла с милой, подходящей ему причёской "сессон." Тогда маленькая улыбка Майка мгновенно становилась шире и детское румяное личико начинало буквально сиять.       Дастин и Лукас были самыми близкими друзьями Майка, но лучшим другом он мог назвать, наверное, только Уилла. Уилл знал все самые сокровенные в силу возраста секреты Майка, знал, что с приходом весны у Майка обостряется аллергия на солнце, а его бледная веснушчатая кожа покрывается еле заметной зудящей сыпью от долгого пребывания на тёплом свету. Только Уиллу Майк рассказывал, что ему нравится, как звучит гитара, и он хотел бы научиться на ней играть, но боялся, что у него может не получиться.       С Уиллом всё всегда было необычайно легко и просто. Майка привлекало это.       Но было бы неправильно оценивать Уилла только в таком ключе. Только как некую зону комфорта для Майка, будто Уилл был ему чем-то обязан и полезен.       Если откинуть всю лёгкость общения и дружбы Майка с Уиллом, то... Для Майка Уилл был воплощением доброты и искренности. И это так чертовски нравилось Майку.       Уилл может злиться, может дуться или дерзить, но в глазах Майка он всегда будет целиком и полностью одной большой концентрацией добродушия и искренности. Все знают: в первую очередь, какой бы ситуация ни была, Уилл думает о других. И хоть в большинстве случаев это плохо оборачивается против него же самого (доброту ценят далеко не все люди), для Майка эта черта характера Уилла – очередной повод закрепить его образ в своей голове.       В груди Майка расплывается приятное тепло, когда, смотря в большие ореховые глаза, он видит не просто разноцветную оболочку красивых зелёных оттенков. Он видит сверкающие глаза прекрасного и добрейшего человека. И Майк горд тем, что это его лучший друг, и бесконечно рад тому, что вселенная свела его с Уиллом.       Нэнси любила читать книжки про связанных крепким духовным родством парочек и неугомонно, когда ей было 14, твердила, что её отношения обязаны быть только такими. Майк думал, что его с Уиллом связывает именно это духовное родство. Учитывая то, что их дружба началась ещё с самого первого дня в детском саду, всё это даже имело смысл.       Хоть Майк всегда строил гримасу отвращения на все слащавые пересказы книг от Нэнси, когда дело касалось Уилла, Майк внезапно открывал в себе сентиментальную сторону, о существовании которой даже не знал. Думая о лучшем друге, Майк верил, что эта необыкновенная духовная связь между людьми и правда существует. Мысли об этом рождали в его маленькой груди приятное тепло.       Майк, наверное, ни к кому так бережно не относился, как к Уиллу. В частности – к его чувствам. Потому все проявления эмоций у Уилла – будь то сильная радость или, напротив, слёзы и обида, – Майк глубоко впитывал в себя, и все эмоции лучшего друга он начинал ощущать и сам, на себе. Майк делил с ним все его чувства. Старался, по крайней мере.       Кроме того, его привлекала эта искренность Уилла. Эта его простота и честность не только с самим собой, но и со всеми.       В детстве Майка из раза в раз пристыжали, будь он чем-то недоволен; в основном этим занимался Тед. На слёзы Майка он предпочитал закрывать глаза и довольствоваться простым "не плачь, сынок". Уилла же пристыжали всё его детство, практически за всё. Этим занимался Лонни. Наверное (очень вероятно), Лонни, помимо того, что частенько позволял себе оскорбления в сторону своего же сына в стиле "ты голубой, ты педик", ещё и бранил Уилла, когда тот плакал, а плакал Уилл в детстве очень много. Майк знает, что в адрес Уилла прилетали не самые хорошие слова, которые услышать от собственного отца не то чтобы было приятно. Но Уилл всё равно не скрывал своих чувств ни от Майка, ни от кого-либо другого. Уилл не стыдился себя. Он плакал столько, сколько ему было нужно, радовался вещам в полной мере и не стыдился показывать свои эмоции. Майку это было незнакомо. Ему нравилась эта черта Уилла. Он бы хотел так же.       Уилл и правда потрясающий.       Кажется, Майку нравилось в нём всё.       Майк витал в облаках, прижавшись плечом к окну автобуса. Чем больше он думает о лучшем друге, тем сильнее забывается всё вокруг. И тем сильнее тёплая тоска разливается в его груди.       Очнуться получается, когда автобус резко останавливается, и Майк, покрутив головой, понимает, что это его остановка.       Он бросает взгляд на часы на правой руке: время 4 дня. Майк не знает точного времени возвращения Уилла, но что-то ему подсказывает, что Уилл прибудет с Джойс ближе к вечеру. Он надеется, что не позже. Ожидание и так утомляет; ему кажется, что нечто внутри него готово взорваться, и это чувство только усиливалось с каждым часом.       Дом Байерсов встречает его всё так же тихо и молча, не считая бесшумную Оди, расстилающую вязаный плед на диване в гостиной.       – Хэй, – Майк на ходу скидывает с плеча чёрную сумку, с грохотом ударяющуюся о деревянный пол.       – Хэй, – розовые губы трогает слабая улыбка. Оди кидает на парня дружелюбный, но уставший взгляд, приглаживая плед на диване. – Это чтобы нам всем было тепло. Дома немного прохладно в последнее время.       – Я так и понял, – Майк проходит дальше. Небольшая стопка вязаных и пушистых пледов на кофейном столике привлекает его внимает; он берёт одну из них, плюшевую и бежевую, в руки и расстилает её на кресле. Оди, замечая это, улыбается Майку, молча благодаря за помощь.       – Эй, а тебе идёт, – улыбка Оди становится шире, когда она поднимает взгляд на голову Майка: на нём тёмно-синяя бейсболка, которую он надел задом наперёд. Чёрные небрежные кудри выглядывали по бокам и свисали со лба, не мешая бровям и глазам. Не то чтобы Майк считал это своего рода стилем (он вообще был далёк от моды). Просто попалось под руку и захотелось надеть.       – Спасибо, – тёмно-розовые губы смущённо тянутся вбок.       Больше они не говорят друг с другом, да и не о чем говорить. Ни Майк, ни Оди не ощущают дискомфорт от тишины. После того как они разошлись как "парень и девушка," Майк неожиданно пришёл к выводу, что теперь он не чувствует неловкости от молчания, которую он время от времени делит с Оди. Будто у него гора с плеч свалилась, потому что теперь нет нужды в том, чтобы чувствовать вину и неловкость от своего собственного молчания, которое Майк мог заменить словами о вечной любви к Оди (даже если это была бы откровенная ложь). Это не может его не радовать.       Следующие пару часов негромкие голоса, доносящиеся от телевизора, постепенно заполняют всю тишину дома Байерсов. За окнами небо темнеет медленно, Майк бы даже не заметил этого, если бы около него не была включена одинокая лампа, свет которой оседал на левой стороне кофейного столика. По всему дому больше не было света.       Оди, как Майк и предполагал изначально, заснула спустя час после того, как она включила телевизор. Хоппер скатилась по дивану, прижавшись виском к мягкой поверхности. Майк бы и сам сейчас заснул, если бы в голову не закрадывались мысли о лучшем друге.       От любых мыслей с упоминанием Уилла в груди Майка зарождалось приятное томление. Это ощущение было похоже на чувство, возникающее при завершении насыщенного радостными моментами дня, когда внутри за мгновенье разливается, будто по всему сердцу, скопившееся за всё время ненавязчивое тепло. Не горячее, а едва ощутимое, незаметное тепло, будто мягкое. Как после чувства ностальгии.       А ещё у Майка от этого ощущения дежавю. Это чувство тепла кажется ему детским, по-детски невинным. Это ощущение было знакомо ему раньше, по утрам, перед долгожданной встречей с друзьями (а долгожданными были практически каждые встречи с ними, когда Майку было лет 5-12), или перед тем, как под Рождество мама вручит ему в маленькие ладошки большую, упакованную в красно-белую полосатую бумагу коробку, внутри которой совсем новенькая и желанная всеми мальчиками в то время игрушка покорно дожидалась Майка.       Майк почти во всём ассоциировал Уилла с детством. Это роднило его с Уиллом.       Со двора доносятся скрежещущие звуки, в которых Майк не сразу узнаёт удары колёс автомобиля о ровную дорогу. Он сонно треплет уставшие глаза, пытаясь прийти в чувство. Майк на ватных ногах встаёт с места, стараясь не разбудить Оди, которую он аккуратно укладывает на диване, с трудом выпутываясь из пушистого пледа; нога застревает, оказываясь в плену плюшевого одеяла, и ещё бы чуть-чуть, и Майк бы, споткнувшись, упал. К счастью, он смог взять себя в руки.       Майк слышит приглушённый голос Джойс, и чем ближе он подходит ко входной двери, тем отчётливее становится её голос. Рука непроизвольно дёргается, когда Майк опускает ладонь на ручку двери и открывает её.       Приятный вечерний ветерок с ходу обдаёт его лицо. Небо по-прежнему недостаточно тёмное, а солнышко всё ещё освещает дороги, хоть и ненадолго. Высокие, стоящие рядом деревья мирно шелестят от слабого ветра.       – Хэй, Майк! – голос Джойс радостный и звонкий; она машет Уилеру и широко улыбается, когда Майк, одарив её неловкой ухмылкой в ответ и подняв руку, неловко двигает ладонью, что едва похоже на то, что он машет.       Его мысли заняты немного другим.       Джойс проходит вперёд и, ласково сжав плечо Уилера, исчезает из его поля зрения. Слышно, как скрипит входная дверь.       В голове Майка сто одна мысль и полная пустота одновременно. Неконтролируемая тревога маленькими мурашками скапливается под рёбрами. Такое бывает. И бывает всегда. Кажется, будто тревога – его ответная реакция абсолютно на всё. Будь то печаль, радость, злость или спокойствие. Не имеет значения, что он чувствует. У Майка долго не получается ни радоваться, ни злиться, ни расслабляться – спустя мгновенье эмоций как не бывало, а тревога уже тут как тут – постепенно начинает скапливаться и тесниться внутри. Поэтому Майк не удивляется, что встречает он Байерсов именно так – с ощущением непонятной тревоги и необоснованного опустошения.       Но когда его размытый взгляд наконец-то фокусируется на спокойном выражении лица Уилла, под кожей начинает слегка покалывать. Но это ощущение уже не похоже на тревогу.       Уилл всё это время по-прежнему стоит чуть дальше от Майка, не двигаясь с места. Смотрит на Уилера этим взглядом – расслабленным, с немного округлёнными большими ореховыми глазами и плотно сжатыми губами. К слову, он одет в синюю бейсбольную куртку с бежевыми рукавами, серую кофту и брюки кофейного цвета. На удивление Майк обратил на это внимание. Удивительно, что Майк вообще сумел оторвать взгляд от его лица, пусть и на мгновенье, и смог вырваться из своих мыслей.       – Привет, – голос Уилла такой же низкий и мягкий, как раньше. Немного хриплый и тихий, задевающий что-то внутри Майка.       Когда Майк слышит голос Уилла, в его груди лопается что-то маленькое и хрупкое, но он едва обращает на это внимание, полностью предаваясь томящему ожиданию, появившемуся буквально только что. Оно совсем не тревожное и не колючее – это ощущение тёплое и медленно тянется по кругу прямо под сердцем. Он чувствует себя практически умиротворённым. А потом он делает шаг навстречу:       – Привет.       На фоне Уилла, голос Майка контрастно высокий и неуверенный. Собственные ноги двигаются неосознанно и ощущаются почти что деревянными. Майк не уверен, что делается на его лице, когда он приближается к Уиллу; едва ли получается думать о чём-то таком простом, как контроль своей мимики и своего голоса. Теперь в его голове звучит только одно слово, перекрывающее все остальные мысли: "Надо."       Сейчас. Надо.       Давно пора.       Когда аккуратное, усыпанное небольшими родинками лицо, с розоватыми щеками и стеклянными светло-зелёными глазами, оказывается ещё ближе, ставшие резко длинными руки Майка сами вздымаются, раскрываются в стороны, ближе и ближе к Уиллу. В груди что-то дёргается после того, как Майк замечает, что пухлые губы Уилла размыкаются, обнажают передние зубы и мягко улыбаются, будто поощряя, будто приглашающе.       Майк понимает не сразу, что Уилл ответно раскрывает свои руки. Только когда расстояние между ними – в частности, между их лицами, – минимизируется, он ощущает тепло чужого тела. Будь Майк менее внимательным и сконцентрированным на ощущениях сейчас, он бы не почувствовал тот особый запах, исходящий где-то от шеи Уилла. Хотя и дует слабый ветер, Майк всё равно чувствует этот запах. Ему не кажется.       Это тот же самый запах, что был несколько лет тому назад. Тот же запах, что Майк учуял, когда он крепко обнял Уилла, прощаясь с ним и с Партией после долгой прогулки. Тогда было лето 85-го, время близилось к вечеру, но небо не было достаточно тёмным; оно сохраняло свой голубой оттенок и по-прежнему освещало улицы. Дул слабый ветер, охлаждающий уставшие тела членов Партии, и Майк не совсем понимает, как он смог так ясно и чётко учуять этот яркий запах, исходящий от шеи Уилла. Это был приятный, мускусный запах, который трудно было обозначить каким-то определённым словом. Это был запах тела Уилла, не душащий и не терпкий, не приторный и не резкий. Запах был ощутим, только если прижмёшься к Уиллу. А пах Уилл чем-то мягким и приятным. Почти как свежесть после дождя.       Точно. Он уже думал об этом сравнении.       Тогда этот запах прочно въелся в голову Майка и остался в его памяти надолго. Но то было давно. Сейчас он ощущает этот запах вновь.              Собственные ладони обволакивает тепло, когда под подушечками пальцев ощущается прочная ткань бейсбольной куртки. Он прижимает их к чужой спине, к лопаткам, слыша то, как стучится его, Майка, сердце. Тычется подбородком туда, где шея Уилла переходит в плечо, прижимаясь скулой к его шее и едва касаясь носом его затылка. Там запах становится ещё сильнее.       Мышцы под ладонями Уилера заметно перекатываются, и Майк наконец чувствует долгожданное прикосновение горячих рук к своей спине. Ладони Уилла настойчиво скользят с боков Майка выше, касаясь лопаток. От касания с головы до пяток накатывает давно забытая приятная дрожь и к собственной коже ощутимо приливает кровь.       Боже, как же Майк нуждался в этом.       Желание раствориться в объятиях Уилла совсем как раньше, в детстве, охватывает его с головой. Он не чувствовал этого целых 3 года – на целые 3 года Майк позабыл совсем, каково это – прятать Уилла в своих руках, прижимая его худенькие округлые плечи к своим острым.       Руки Майка тянутся в противоположные стороны, скрещиваясь между собой, мягко обхватывают бока Уилла. Он касается его плеча правой ладонью, немного сжимая. Когда Уилл ласково пристраивает свой подбородок на плече Майка, вся скопленная и царапающая внутренности тревога вмиг будто охлаждается и усмиряется. Майк чувствует, как спокойствие постепенно заполняет его тело.       А этот запах Уилла всё ещё витает в воздухе, всё ещё чувствуется на его шее и занимает все мысли Майка.       Кепка на его голове почти скатывается с макушки, когда он сильнее прижимается щекой к шее Уилла, вдыхая в лёгкие родной запах. Они обнимаются всего мгновенье – с минуту, максимум, – но ощущается, что намного дольше. Майк не сразу осознаёт, что Уилл отстраняется, а собственные руки непроизвольно скользят со спины друга, когда Майк перестаёт ощущать тепло чужого тела. Непозволительная близость внезапно напоминает о себе, и Уилер неловко отодвигается, заглядывая шатену в глаза. Лицо Байерса по-прежнему спокойное, улыбчивое и мягкое.       Майка же утешает, что Уилла внезапная близость с его стороны нисколько не смутила. Либо же он просто не подал виду. В любом случае, Майка это сейчас не особо волнует. Сейчас он доволен. Сыт и рад тому, что обнял Уилла.       – Всё в порядке? – Майк поправляет кепку на своей голове и опускает ладонь на плечо Уиллу, довольствуясь ещё одной неупущенной возможностью коснуться чужого тела и почувствовать под подушечками пальцев приятное тепло.       – Конечно. Правда, я уже, кажется, отвык стоять и двигаться. Столько дней пролежал в постели, в конце концов, – Уилл прыскает смехом, криво ухмыляясь, пока они неторопливо переступают порог дома.       Майк слышит в его словах сожаление. Он знает Уилла слишком долго, чтобы спутать это с чем-то ещё; голос Уилла обычно хоть и тих, но чёток и твёрд, а когда он обеспокоен, его интонация заметно понижается, а слова выходят тише и смазаннее. Майк знает: по-другому быть и не могло; Уилл две недели проторчал в больнице, и все эти дни Уиллу снова пришлось ощущать себя беспомощным и слабым. И если большинство, будучи в его положении, спокойно приняли бы свою участь и слабость и просто ожидали бы своего выздоровления (а как иначе, если всё это от тебя вообще не зависит и рано или поздно ты вернёшься в своё обычное состояние?), Уилл, Майк более чем уверен, мучал себя мыслями о своей беспомощности. О своей очередной беспомощности. Как бы Уилл ни старался, от судьбы быть вновь застигнутым врасплох силами Векны он убежать всё ещё не в силах. Это разбивает Майка.       – Эй, забудь об этом, Уилл. Теперь ты снова с нами, – Майк одаривает Уилла мягкой улыбкой, сжимая ладонь на его плече.       Уилер не уверен, утешает ли он друга хотя бы на 1%, но мысли о том, что теперь-то Байерс вновь может вдыхать свежий воздух и заниматься любимыми делами, не могли не радовать. Майк уверен, что Уилл и сам это осознаёт. Однажды Уилл уже оставил всю ту тяжесть и все страхи, окутавшие его тело, позади. Он сможет справиться со всеми трудностями и сейчас. Уилл сильный, и Майка в этом никогда не разубедить.       Уилл в ответ улыбается благодарно, поджимая губы, и поднимает на друга мягкий взгляд.       Когда они оказываются дома, Майк и Уилл больше не разговаривают. Только перекидываются короткими фразами-вопросами и всё. Майк просто даёт Уиллу время – время на то, чтобы ощутить себя дома, наконец-то дома. Кроме того, Майк вообще не уверен, хочет ли Уилл его компании сейчас. Может, Уилл слишком устал, чтобы общаться? И он хочет полного покоя, чтобы прийти в себя? Майк будет рядом, когда Уилл этого захочет, а до тех пор он не станет досаждать ему. Майк не хочет быть навязчивым.       Тем более, спустя полчаса просыпается Оди, и первое, что она видит после пробуждения, – улыбчивое лицо Уилла. А потом улыбка расползается и на девичьем, с розоватыми щеками, лице – счастливая, искренняя улыбка, обнажающая едва заметные ямочки на щёчках. Она приподнимается на руках, собираясь было встать с дивана, чтобы накинуться на брата с объятиями, но Уилл опередил её: присел на колено у дивана и заключил сестру в крепкие объятия.       У Оди есть поддержка, коей для неё является Уилл. А для Уилла Оди – важнейший человек, который нуждается в его защите. Они просто есть друг у друга, и осознание этого вселяет чувство умиротворения и облегчения. Рядом с Оди теперь есть кто-то, кто её обережёт. Не она кого-либо в очередной раз. А её.       Майк, с поджатыми в слабой улыбке губами, нехотя уходит к себе в комнату. Чувство постепенного опустошения рассыпается где-то внутри, но он скидывает это на голод. ***              Следующие пару часов он проводит в полном одиночестве.       С тех пор как Уилл встретился с Оди, эти двое не покидали друг друга ни на секунду; час назад они вовсе вышли погулять лишь вдвоём. Майк даже удивляется: он, конечно, представлял, что отношения между Уиллом и Оди могут быть так крепки, – 3 года бок о бок, как-никак, – но чтобы настолько, что их отлепить друг от друга порой было невозможно? Впрочем, Майк рад, что они так сблизились. Он твёрдо убеждён, что Уилл не давал сестру в обиду в школьные дни. Уилл ради близких был готов на многое, и заступиться за друзей – меньшее, что он мог.       Мягкая улыбка неосознанно расползается на искусанных губах Майка, когда в памяти ненароком всплывают воспоминания об одном школьном дне, который Майк мог бы запомнить как "очередной неудачный," если бы не Уилл и его небольшая шалость.       Как-то Трой в миллионный раз потешался над Партией, и после не самых приятных ответных слов, совершенно случайно вылетевших из уст разгневанного Майка, Уолш толкнул Уилера так сильно, что тот плюхнулся на пол, впечатавшись лицом в жёсткий линолеум спортивного зала школы, и разбил себе нос. Ну, громко сказано всё же, наверное: просто кровь целый час не переставая лилась из побаливающего весь день носа (он был цел и почти невредим). Звучит всё-таки очень неприятно, согласитесь!       В общем, то был не самый разумный поступок Майка, ведь, как бы сильно ни досаждал и ни бесил Трой с его дружками, отвечать ему на эмоциях и давать сдачи вот так громко и в открытую было делом не самым удачным; всё же разум был выше мимолетного безрассудства с последствиями в виде кучи синяков в лучшем случае, а в худшем – реально разбитого носа. Но это вовсе не значило, что Трою никогда не давали сдачи. Уилл в тот день как раз и дал. Спустя час после инцидента с покалеченным носом Майка.       Уилл был куда меньше Троя и его дружков. Можно было закончить сравнение на том, что Уилл в принципе был заметно меньше и тоньше всех из Партии. Поэтому последнее, чего бы ему хотелось, – встретиться с габаритным "приятелем" лицом к лицу, даже если на кону стояла честь лучшего друга. Но Уилл находил способы отомстить за друзей получше и безопаснее.       В тот день Уилл вылил в рюкзак отошедшего в уборную Троя всю банку протухшей зелёной краски, которую когда-то давным давно он оставил незакрытой в кабинете учителя Кларка на целый месяц, совершенно позабыв о ней. Трой тогда, не заметив ничего странного, надел свой расстёгнутый рюкзак как ни в чём не бывало. Тот момент был незабываем: на глазах у всей школы Трой буквально позеленел – весь его зад покрылся вонючей зелёной краской, и избежать насмешек в спину по типу "огр Трой," "вонючка Трой" или "посмотрите, Трой обмочился зелёнкой" ему не было суждено. Майк сначала даже не понял, чьих это рук было дело. Позже, когда Уилл приставил новые салфетки к его несчастному носу и смущённо рассказал обо всём, Майк громко рассмеялся и сжал друга в объятиях. Чувствам, грозящимся вырваться из груди Майка, не было предела.       На мгновенье ему становится стыдно, что он вообще допускал мысли, что Уиллу могло быть наплевать на издёвки над Оди. Кому угодно могло бы, но не Уиллу.       Глаза Майка щурятся, когда его улыбка ослабевает, но по-прежнему остаётся на его лице. Он хранит воспоминания о прошлом глубоко в себе так бережно, как только может. Они держат тело Майка в тепле, напоминая о былых драгоценных днях, проведённых вместе с Партией. И куда большее внимание и отдельное место в его памяти занимают воспоминания, связанные с Уиллом, его лучшим другом, без которого Майк не может представить себя самого. Вернее, представить-то он вполне мог: 3 злосчастных года в Хоукинсе после переезда Байерсов дают о себе знать. Майк тогда может и отпустил Уилла в некотором смысле этого слова, но на деле всё было немного сложнее.       Сейчас он осознаёт – ему тогда только казалось, что он смог отпустить Уилла. Точнее, ему бы хотелось, чтобы всё было именно так, ведь попытаться обмануть себя самого и убежать от действительности, желая забыть о лучшем друге, который прежде скрашивал своим присутствием все твои дни с самого раннего детства, было куда легче и проще. Он, конечно, до конца так и не забыл; иначе возвращение Уилла в жизнь Майка и его круглосуточное присутствие рядом не действовали на Уилера так сильно, как теперь. Майк только сделал вид, что забыл о нём. Так было легче.       Но не сейчас. Сейчас хотелось, чтобы Уилл был рядом всегда.       Пальцы небрежно скользят по струнам, пытаясь сносно отыграть выученную наизусть мелодию. Майк ритмично постукивает, глухо и слабо, по корпусу гитары, стараясь отвлечься от внезапного разъедающего чувства голода и полностью предаться музыке. Почему-то оскорблённый желудок напоминает о себе только сейчас – с того момента, как вернулся Уилл, что, вообще-то, было совсем некстати. Не хотелось смущать Уилла очередными позывами собственного пустого желудка. Особенно теперь, когда всё внимание должно быть сосредоточено вокруг самого Уилла. И вовсе не потому, что Майк хочет пожалеть Уилла; Майк как никто другой знает, какой невыносимой и ненавистной может быть чужая жалость к самому себе. Просто Майк не может показывать любовь и тоску по-другому. Выходит только отдавать всего себя. Всё своё время, все свои мысли и всю заботу, на которую он только способен.       За окном доносятся радостные и весёлые голоса; Майк отчётливо слышит их со второго этажа (к счастью или нет, этажи в доме Байерсов были невысокими). Он поднимается с места, аккуратно выгружая гитару с рук на постель, и заглядывает в распахнутое окно, позволяя мягкому вечернему ветерку обдавать его скулы. Это Оди и Уилл, только вернувшиеся с прогулки. Выглядят они более чем довольными, судя по их широким улыбкам.       Майк съёживается, обнимая свои голые предплечья обеими руками. Сидеть в футболках с распахнутыми во всю окнами по вечерам было не самой лучшей идеей, но Майк и не против. Ему нравится ощущение прохладного ветра на коже по вечерам.       К слову, на сегодняшнем ужине он, на удивление, присутствовал. Но не потому, что был голоден; тошноты сегодня, как и последние пару дней, не было, а это уже само собой отличный шанс заправиться хоть какой-нибудь энергией. Иной раз злосчастная тошнота не давала сделать даже маленький укус. К тому же, ради Уилла с Джойс можно было и поесть. Заставлять их в который раз переживать Майк не хотел, уж точно не после таких событий.       Шум с первого этажа становится всё громче и ближе, пока Майк не улавливает, что голоса доносятся уже поблизости, совсем рядом на втором этаже. Он не знает, хорошо ли это. И хочет ли он вообще чьей-то компании сегодняшним вечером. Вернее, он хочет, но определённой. Но ему кажется, что после такой долгой прогулки Уилл захочет просто плюхнуться на свою мягкую кровать (уже не на ледяную койку в больнице) и со свежей головой крепко уснуть. Если так, то будет славно. Уилл заслужил отдых.       Мысли в голове прерывает внезапный стук в приоткрытую дверь. Майк отмирает, разглаживает нахмуренные брови, сразу меняясь в лице, – делаясь слегка удивлённым. Он не успевает разглядеть, кто это, но почему-то догадывается. Либо просто хочет, чтобы это оказалось правдой.       Когда от двери доносится мягкий и низкий голос, Майк прикусывает щеку изнутри.       – Я могу? – Уилл не договаривает, но Майк всё смекает: бросает максимально – он надеется – невозмутимое "ага" и только потом фокусируется на лице друга.       Облегчение накатывает сразу после знакомого голоса. Но ещё спокойнее становится, когда Майк видит немного растрёпанную каштановую макушку. Уилл заходит в комнату и предстаёт перед Майком в бежевом свитере и светлых джинсах. Только с улицы.       – Как погуляли? – Майк поджимает губы, почёсывая кудрявый затылок. Неловко свисающие руки девать некуда; он их выпрямляет и расставляет по бокам, похлопывая ладонями по своим бёдрам. Выходит ещё более неловко.       – Было весело, – мирная улыбка, кажется, не спадает с его лица с тех пор, как он вернулся домой. Уилл проходит дальше, садясь на край чужой кровати и складывая руки между ног. – Оди спотыкалась каждые 5 минут, потому что шла задом наперёд, рассказывая истории, – Уилл тихо посмеивается, опуская взгляд. Майк отвечает тем же.       – Что ж... ты собираешься ложиться спать? – Майк присаживается рядом, располагая локти на своих коленях и горбясь, и поднимает на него большие чёрные глаза.       Под своими словами Майк подразумевает не столько обыденный вопрос, сколько желание удостовериться в том, собирается ли Уилл поделиться с ним чем-то ещё, хочет ли высказаться о чём-либо Майку или всё же нет.       – Да, но перед этим хотел узнать, как ты, – полуприкрытые глаза Уилла смотрят расслабленно, практически нежно. Напускная невозмутимость Майка под этим взглядом мгновенно тает.       – Оу. Я... в порядке, – Майк мнётся; прячет взгляд, складывая руки в замок. Давно пора привыкнуть к тому, что Уилл интересуется его самочувствием по-настоящему, не для вида. Вернее, Майк-то, конечно, это прекрасно понимает и всегда понимал, но привыкнуть всё никак не может. – А ты?       Майк даже не врёт. С возвращением Уилла все внутренние переживания и колючая тревога ослабли и будто отошли на второй план, дожидаясь своего часа (он надеется, что случится это нескоро). Рядом с ним всегда было непривычно спокойно.       – Я отлично. Теперь уж точно, – Уилл вдыхает в лёгкие холодный воздух, отворачиваясь от друга на мгновенье; всё тот же мягкий взгляд сразу возвращается к бледному веснушчатому лицу. – Ты тоже собираешься спать, да?       На языке Майка и Уилла это означает: "Тебе тоже нечего рассказать мне, да?" Майк это понимает.       Они никогда не обговаривали условности их намёков. Ни Майк, ни Уилл не смогут ответить, в какой момент они оба вдруг начали понимать друг друга вот так – со скрытыми подтекстами, намёками, таящимися под обыденными вопросами, которые ни один другой человек никогда бы не понял.       Майк кивает, поднимая на него тёплый взгляд. При виде Уилла искусанные губы трогает мягкая улыбка, а чёрные глаза слегка щурятся.       – Тогда спокойной ночи, Майк, – Уилл напоследок гладит плечо Майка, встаёт и ласково ему улыбается, прежде чем развернуться в сторону выхода.                    – Спокойной ночи, Уилл.       Майк же с места не двигается. Только наблюдает за тем, как удаляется Уилл. Когда он цепляет дверь ладонью, собираясь было прикрыть её, Майк неожиданно для себя произносит чётким и уверенным голосом:              – Больше не уходи, ладно?       Майк не говорит больше ничего лишнего. Не поясняет и не дополняет свои слова. Уилл должен понять, что он имеет в виду. Уилл всегда понимает Майка с полуслова.       "Больше не уходи от меня, даже на время, потому что я слишком сильно по тебе скучаю." Вот, что он хочет сказать.       Уилл останавливается, оборачиваясь, и переводит на Майка вопросительный и немного удивлённый взгляд. Спустя мгновенье, после того как ореховые глаза встречаются с тёмно-карими, черты светлого лица смягчаются – Уилл, кажется, всё понимает. Улыбается широко и отвечает:       – Не уйду.       Когда дверь закрывается и Майк остаётся в комнате совсем один, он какое-то время пялится на свои сцепленные в замок руки. Потирает большими пальцами ладони, прикусив щеку изнутри, и ощущает, как горячее тепло растекается по всему его телу: пробегает сначала по пальчикам, а позже – обволакивает всю грудь и живот, пуская по коже чувство приятной усталости. Становится сонливо.       Майк практически уверен, что уснуть сегодня получится легко.